— В общем-то, — призналась Кэти, — рана еще саднит. Но скоро она затянется. Вы помните этот фильм, как его? “Женатая…”, нет, “Незамужняя женщина”.
— Сомневаюсь, чтобы я его видел.
Заметив, что я обратил на них внимание, они отвели глаза, но неохотно. Мне это не понравилось. Но здесь было еще несколько человек в тренингах; по пути сюда я обратил внимание на бегунов в парке.
— Они просто прогуливались по улицам в Нью-Йорке. Там играла Мерилл Стрип… нет, Джилл Клейберр. Она спросила его, где они будут отмечать их годовщину, и внезапно он признается ей, что встретил другую. А надо сказать, что у них был долгий брак. И она ничего не сказала и, как мне кажется, и не собиралась ничего говорить. Я помню лишь, что она пошла прямо через дорогу и чуть не попала под машину. Господи, ну и сценарий…
Может быть, я должен обращать внимание не столько на мужчин, сколько на женщин — на женщин в черных комбинезонах. В роли наемных убийц она вроде использует женщин. Но я непрестанно поглядывал и на двух мужчин, сидевших неподалеку. Были и другие, что привлекли мое внимание: спиной к Перилам стоял невысокий бирманец, который то и дело поворачивал голову в нашем направлении, и два короткошеих монгола, что стояли в дальнем конце у прилавка с цветами, которые были для них всего лишь хорошим прикрытием, потому что они не обмолвились с продавцом ни единым словом.
У меня даже подобралась кожа на затылке: последствия столь близкого знакомства со смертью. Выбрось из головы. Но не стоит все выбрасывать из головы.
— Можете себе представить, что я почувствовала, когда он сказал мне точно то же самое — то есть Стивен. Я просто повернулась и пошла через улицу и меня чуть не сбило такси, и знаете, о чем я подумала, — она пристально смотрела на меня сузившимися глазами, дабы убедиться, что я ее слушаю, — знаете, какая мысль мелькнула у меня в голове, когда машина чуть не сбила меня с ног, — что она может порвать мне платье. Я надеялась, что погибну тут же, на его глазах, чтобы его всю жизнь терзали угрызения совести. — Она снова пожала хрупкими плечиками. — Должно быть, я в самом деле любила его и не смогла возненавидеть от всей души.
— Как давно это происходило?
— Три месяца назад. Три месяца и два дня.
— И как вы себя чувствуете сейчас?
— Мне стало в тысячу раз лучше, когда я разоткровенничалась перед человеком, которого я совершенно не знаю. — Она поперхнулась смешком: — А вы терпеливый слушатель.
— Я рад, что чем-то смог вам помочь.
— Могу ли я заказать еще саке?
Я принес ей бокал от стойки. Двое мужчин в спортивных костюмах ушли, не оборачиваясь. Должно быть, их внимание привлекала Кэти, такая стройная и с пышной прической.
Когда я снова уселся, она сказала:
— Я была так взволнована в тот вечер, ну, вы помните, в тот вечер, когда вы помогли мне у таиландского посольства, и лишь потом я поняла, что, захлопнув дверцу машины у вас перед носом, я обрекла вас на смерть… во всяком случае, из-за меня вы чуть не погибли. Я могла быть последним человеком, с которым вы говорили в этой жизни. И я так терзалась угрызениями совести, что почти не спала. — Она на мгновение прикоснулась до меня рукой. — И я так счастлива, что с вами все в порядке. Но все же, кто они такие?
— Не знаю. Мне никого не удалось опознать.
— Так что вы не знаете, кто на вас напал?
— Нет.
Бирманец в простой неброской одежде, наконец, перестал привлекать мое внимание. Он наблюдал не за мной, а за группой китайцев с соседнего столика.
— Но у вас должно быть хоть какое-то представление. Имеет ли эта история какое-то отношение к вашим связям в таиландском посольстве?
Она видела меня всего лишь дважды, и оба раза наши встречи происходили в посольстве.
— Возможно. — Настало время убедиться, может ли она дать мне что-нибудь, кроме рассказа о своем рухнувшем браке. — Вы спрашивали меня, кто я такой. Я специалист по оружию.
— Знаю. Представляете “Литье Лейкера”.
— Вы справлялись в отделе иммиграции?
— Мы сделали это сразу же после происшествия с вами. Она замолчала, внимательно приглядываясь ко мне. Может быть, именно сейчас она обрела свое подлинное “я”, став умной и серьезной девушкой после того, как выкинула из головы воспоминания о Стивене.
— Скорее всего, к этой истории имела отношение Шода, — сказал я. Сейчас она или обратит внимание на это имя, или же оно проскочит мимо нее.
В глазах ее внезапно появилось сосредоточенное выражение, и она выпрямилась на стуле.
— Марико Шода?
— Да.
— Почему она хотела убить вас?
— Могу ли я довериться вам?
— Даю вам честное слово, если вы согласны его принять.
— Сколько оно стоит?
— Оно бесценно. — Теперь она больше не улыбалась.
— Хорошо. На нашем предприятии произошла утечка. Стало известно об исчезновении образцов нашего сверхсекретного оружия. В сущности, пропало от двадцати до тридцати экземпляров. Мы тут же начали расследование, и наши друзья в таиландском правительстве сообщили нам, что видели это оружие в районе боевых действий в Лаосе.
Я замолчал. Я выдал ей достаточно и сейчас ждал ее реакции.
— В каком районе? У кого из повстанцев?
— Таиландцы не знают, но предполагают, что это могли быть люди Шоды. — Пока я пускал в ход некоторые из данных, которыми снабдил меня Пепперидж и кое-что из услышанного от Китьякары, но теперь я сам должен был нащупывать себе дорогу.
Она глотнула саке.
— Вы продавали это оружие Таиланду?
— Мы обговаривали условия, одним из которых было то, что в Юго-Восточной Азии мы не должны продавать это оружие больше никому. — Что бы я ни говорил, Китьякара был готов подтвердить мои слова; Так было оговорено.
— Если оно столь секретно, Марико Шода, конечно же, захочет наложить на него лапы. — Она играла со своей тяжелой золотой цепочкой. — Те, что напали на вас, были женщинами, не так ли?
— Кроме шофера.
— Она в качестве своих телохранителей использует женщин. Мне это известно.
— Что вы ещё знаете?
— О Марико Шоде?
— Да.
— Не так много. Но я смогу найти того, кто знает о ней гораздо больше. Я хочу сказать, — она уставилась прямо на меня со столь типичной для нее настойчивостью, — что вам потребуется вся мыслимая помощь, не так ли? Она не оставит вас в покое.
Теперь я обратил внимание на невысокую коренастую женщину в чонгсаме. Она была слишком атлетически сложена для столь легкого шелкового одеяния, слишком мускулистой. Она заказала суши, рыбное ассорти, и, стоя от меня футах в пятидесяти, два-три раза мельком глянула на меня. Но, скорее всего, это нервы оказывали мне плохую услугу: если кто-то и следил за мной, то наблюдение велось бы сзади.
— Единственная помощь, в которой я нуждаюсь, — сказал я Кэти, — это информация.
Повернув голову, она смотрела на греческий сухогруз, который медленно плыл по реке мимо доков, и ее глаза задумчиво прищурились.
— Больше всего я осведомлена о торговле наркотиками. Эта часть моей работы: подбирать данные для Лондона — мы пытаемся перехватить их поставки. Но если вы считаете, что ваше специальное оружие… как, кстати, оно называется, к какому разряду вы его относите?
— “Рогатка”.
Пепперидж упомянул, что это название уже встречалось в печати.
— Ну, хорошо — если вы считаете, что оно попало тайными путями в Лаос, что вы делаете в Сингапуре?
— Они хотели встретиться со мной именно здесь.
— Тайцы?
— Да.
Женщина в чонгсаме явно переглянулась с кем-то, кого я не видел: она чуть приподняла голову и бросила беглый взгляд в сторону. Среди торговцев такой взгляд мог иметь много значений, но одно из них было: “Он здесь”.
Греческое судно издало низкий гудок, и от его звука меня прошиб пот.
— С вами все в порядке, Мартин?
— Относительно. — Кэти была довольно наблюдательна.
— Должно быть, вы еще не оправились. От вас несет больницей.
— Надеюсь, вас это не смущает?
— Меня — нет. Но на кого-то может подействовать. — Ее худенькие плечики снова сблизились, когда, сложив на столе руки, она в раздумье уставилась на них, а затем, подняв голову, в упор взглянула на меня: — Вы хотите сказать, что в глубине души вас ничего не волнует и не пугает?
— В определенной мере волнует.
— Господи, я никогда еще не сталкивалась вплотную со столь драматической ситуацией.
— Не думаю, чтобы вам угрожала какая-то опасность, Кэти, — быстро перебил я ее. — Им нужен только я.
— В общем-то меня это не пугает. — Теперь она смотрела куда-то мне за спину. — При моих занятиях жизнь предстает такой чертовски…
Я ждал продолжения, но она замолчала, снова опустив глаза.
— Думаю, саке вам уже достаточно, — улыбнулся я. Она тихонько засмеялась.
— Это мой вечный порок, которому я предаюсь за ленчем. Но я никогда не позволяю себе говорить то, чего не хочу. Видите ли, если вы хотите получить представление о торговле оружием в этих местах, вам придется познакомиться с положением дел в торговле наркотиками. Они сплошь и рядом переплетаются. Те же самые игры, что и в Южной Америке, и в Турции, и повсюду: наркотики приобретают за деньги, вырученные от продажи оружия. Только, конечно, здесь эта связь носит всеобъемлющий характер. Вы хотите услышать все сейчас или в какое-то иное время?
— Когда вы освободитесь?
— Сегодня у меня свободный день — я только что доставила кое-какие бумаги в посольство. Словом, короче говоря, мощь и влияние торговцев наркотиками настолько велики, что одолеть их никому не удастся. Мы считаем, что их ежегодная прибыль доходит до половины триллиона долларов США — а я бы сказала, что и до триллиона. Столь прочны связи между продавцами, потребителями и странами-производителями наркотиков. У участников этих сделок — у самых крупных — денег больше, чем у любого правительства мира, у них есть свой торговый флот, воздушный транспорт и даже свои собственные армии. У правительства стран, откуда текут наркотики, ничего не могут с ними сделать. Я могу предоставить вам полные досье, которые хранятся у меня в офисе, если хотите — то есть ксерокопии, но я попытаюсь…
— Именно это мне и надо. Самую суть. — Собираясь залечь на дно, я подбирал информацию по крохам, откуда бы она ни поступала. Время катастрофически поджимало меня.
— Хорошо. — Она провела кончиком пальца по краю бокала и облизала его. — Понимаете, Рейган, Тэтчер и другие мировые лидеры должны постоянно поставлять людям зрелища — ну, например, создавать впечатление, что они ведут борьбу с поставками наркотиков — что еще им остается делать? Они не могут арестовать иностранное правительство за производство наркотиков, тем более, если они заключили с ним политические договоры и торговые соглашения. — Она смотрела мне куда-то за спину: — Самыми крупными центрами этой деятельности тут являются Таиланд и Бирма, о чем вы, не сомневаюсь, осведомлены. Я хочу сказать, что в их столицах есть очень снобистские клубы, большинство членов которых — те, кто выращивает наркотические растения, очищает сырье, доставляет препараты, торгует ими; там бывают их пилоты, посредники, комиссионеры и так далее. Но вас интересуют связи этого мира с торговлей оружием. Я бы…
Я уже стоял над ним, и он перепугался до смерти, глядя на меня широко открытыми глазами и открыв рот — но в долю секунды я предотвратил срыв, вернув ситуацию в нормальное состояние, хотя чувствовал, что потребуется куда больше времени, чтобы уровень адреналина в крови пришел в норму и нервы успокоились. Меня сорвал с места всего лишь звук — официант уронил металлический поднос, и, падая, тот коснулся моего левого плеча, чуть скользнув по нему, но этого легкого прикосновения было достаточно, чтобы я сорвался с нарезки, мне показалось, что рядом со мной беззвучно взорвалась слепящая вспышка и все застыло, как на снимке — окружающее, качнувшись, ушло в сторону, когда, вскочив на ноги, я увидел перед собой его застывшее лицо и онемевшую фигуру — сонная артерия, висок, основание черепа, все жизненно важные точки — и моя правая рука столь стремительно взметнулась верх, что я услышал, как она со свистом рассекла воздух. Повинуясь рефлексам, я уже был готов обрушить на него всю мощь удара, но левое полушарие успело сработать, как раз вовремя послав сигнал нервным окончаниям правой руки, остановило напряженную ладонь всего в дюйме от его шеи, хотя в воображении я уже видел, что сейчас последует: ребро ладони перервет сухожилия и перерубит сонную артерию.
Все окружающее вернулось на свои места, и я увидел, что рядом валяется опрокинутый столик, на корточках сидит перепуганный китаец, уставившись мне в лицо, а я стою со вскинутой рукой, наклонившись над ним, но напряжение покидает меня, восстанавливается дыхание, возвращаются звуки — жизнь продолжается.
Краем глаза я замечаю, что на нас смотрят. Все застыли на месте: разносчик с корзиной, три женщины с разинутыми ртами застыли на полуслове в ходе болтовни, маленький ребенок, замерев, смотрит на меня снизу вверх, держа в руках игрушку.
— Прошу прощения, — сказал я.
Расслабившись, официант осторожно выпрямился, стараясь держаться от меня подальше. Я поднял поднос и вытащил бумажник. Под ногами у нас растекалась лужа из соков манго, папайи, апельсинов, а легкий бамбуковый стульчик отлетел далеко в сторону.
— Прошу прощения… я ошибся. — Я сунул ему пятидесятидолларовую купюру, и он долго смотрел на нее, прежде чем осмелился взять. — Ошибка, — повторил я ему. — Все в порядке?
Кэти тоже была на ногах: я взял ее под руку, и она повела меня между столиками и прилавками уличных торговцев, между горшков со цветами и деревцами; шли молча, не произнося ни слова. Конечно, я прокручивал все происшедшее в голове с точки зрения соблюдения мер безопасности, но, в сущности, все произошло так быстро, что никто ничего не успел заметить; окружающие увидели только, что какой-то человек вскочил со стула, случайно выбив несколько бокалов с напитками из рук официанта. Но я повиновался неизменному правилу: как можно скорее исчезнуть с места происшествия, раствориться в толпе, чтобы у зрителей скорее изгладилась из памяти эта картина. Быть участником таких сцен — далеко не лучшее прикрытие.
Мы остановились для краткого разговора под развесистой магнолией на краю парка.
— Это все, что я могу для вас сделать? — спросила неожиданно Кэти. — Только снабдить вас информацией?
— Да.
Ее глаза не отрывались от моего лица. Мне показалось, что она хочет запомнить его черты на тот случай, если никогда больше не увидит меня.
— Я смотрела на толпу, — вдруг сказала она, — у вас за спиной.
— Знаю.
— Я бы не хотела, чтобы они вас снова разыскали.
— Может быть, им это не удастся. Как раз в эту секунду я увидел женщину в чонгсаме, которую воспринял как отдаленное цветное пятно.
— Хорошим источником информации, — тут же сказала Кэти, — может быть Джонни Чен.
— Насколько я могу доверять ему?
— Полностью. — Она что-то нацарапала на клочке бумаги и протянула его мне. — Возьмите вот это. — Она надписала визитную карточку. — Это моя квартира на Виктория-стрит. По вечерам я бываю дома.
Я остановил для нее велорикшу.
— Вы не поедете со мной?
— Я пройдусь. Мне в другую сторону.
— Мартин, вы уже успели у знать, насколько опасна Марико Шода. Почему бы вам не позвонить мне днем? — Она коснулась моей руки.
— Я учту ваше пожелание:
— Понимаю, — кивнула Кэти, поджав губы. Когда велорикша снялся с места, она оглянулась еще раз, но не махнула мне на прощание.
Я двинулся пешком. Минут десять женщина в чонгсаме по-прежнему держалась за мной, а через час за мной уже шли двое; я то и дело поворачивал за подходящие углы, ввинчивался в толпу, менял машины, всячески пытаясь выиграть хоть пять секунд, чтобы оторваться от них, но мне не удавалось добиться успеха, тем более, что в конце следующего часа их уже было трое, и я понял, что дело не в моих нервах, далеко не только в нервах.
7. Джонни Чей
— Кто вы?
Я застыл на месте.
— Меня зовут Джордан.
Свет фонаря падал на грубую дощатую стенку.
— Что вам здесь надо?
Я его не видел. Он стоял у меня за спиной.
— Информация.
— Почему именно здесь? — Он ткнул мне в спину чём-то твердым.
— Меня послала Кэти.
— Послала вас?
— Она объяснила мне, где я могу вас найти. Лестничная площадка возвышалась на тридцать футов над землей, и в любом случае я ничего не мог сделать. По его тону чувствовалось, что он настроен достаточно серьезно.
— Какое имя она вам назвала?
— Джонни Чен.
Он засвистел какую-то неразборчивую мелодию.
Лицо мое, порезанное осколком стекла, еще кровоточило.
— Откройте дверь.
Я повернул медную ручку.
В комнате стоял полумрак из-за низко опущенного колпака лампы, и в ней стоял какой-то странный запах, которого я не мог определить.
Он подтолкнул меня в спину.
— Лицом к стене.
Повсюду были навалены корзины и бухты канатов, нефритовые вазы и статуэтки Будды. Он зажег другую лампу, и стало гораздо светлее. На стенах висели; снимки самолетов и аварий.
Он крутил диск телефона.
То ли ошибся я, то ли она; я не мог доверять ни ему, ни ей. Но я имел дело не с Бюро. Мне приходилось шаг за шагом прокладывать путь в темноте.
Лицо зудело от запекшейся крови. Почти два часа, вплоть до самого заката, я старался избавиться от слежки, но тут мне на помощь пришла удача: зайдя в какое-то административное здание, я успел заскочить за угол, где и замер в ожидании. Мое исчезновение обеспокоило соглядатая, обыкновенную ищейку, и он решил проследовать за мной; резиновые подошвы его сандалий, скользившие по мраморному полу, издавали звук, напоминающий птичье чириканье, и когда я сшиб его с ног, он, скорчившись, врезался в стеклянную дверь, которая рассыпалась градом осколков, словно в нее попал снаряд. Удача заключалась в том, что у них не было времени закрыть задние двери.
— Это Джонни. Слушай, тут парень, который назвался Джорданом.
Легкий американский акцент, произношение, характерное для Востока.
— Тогда почему ты не позвонила мне и не предупредила? Мне жутко хотелось почесаться, но ему могло не понравиться, если я пошевелюсь. Пистолет no-прежнему лежал у него на колене.
— Я был в Лаосе, — Он повысил голос: — Ладно, поворачивайся.
Он сидел на бамбуковом стульчике, положив ноги в парашютных ботинках на какую-то развалюху, полустол, полукомод, но дуло пистолета по-прежнему смотрело на меня.
— Как он выглядит?
Медленно и осторожно я опустился на лежанку, заваленную тряпьем в затененном углу; она была втиснута среди корзин, бамбуковой мебели, главным образом стульев, дешевых тряпичных ковриков. Здесь было что-то среднее между складом и пещерой, всего две двери и ни одного окна.
Река текла где-то неподалеку, и ее сырые запахи смешивались с какими-то химическими ароматами. Я прикинул, что это, скорее всего, неочищенный опиум.
— О`кей, Кэти, впредь никого не присылай сюда, предварительно не переговорив со мной. Но ты прелесть. — Он бросил пистолет на стол и выпрямился. — Ясно. Ну, до встречи.
Положив трубку, он бросил мне пачку сигарет; я поймал ее и вернул ему обратно.
— Хочешь курнуть? Садись поближе, Джордан. Я придвинул стул. Он был типичным китайцем, тощим до неприличия — коротко подстриженные волосы начинали седеть на висках, лицо изрезано морщинами, а одно ухо имело какую-то странную форму. Он что-то произнес по-китайски.
Одеяло на соседнем диване слегка дернулось, с него скатилась голая женщина, и, когда она поднялась, на нее упал свет лампы — матовая кожа, маленькие груди, черный треугольник волос между ног, — неуверенно переставляя ноги, словно щенок, делающий первые шаги, она прошла к внутренним дверям и закрыла их за собой.
— Она оголодала. Подцепил ее за неимением лучшего. — Он прикурил черную сигарету с золотым фильтром, которую вытащил из пачки. — Так в чем дело, Джордан?
Я рассказал ему, что представляю “Литье Лейкера”, и о происшедшей у нас утечке.
— Давай-ка нюхнем! — Попугая.
— И какая же информация тебе нужна?
— Я хочу выяснить все, что возможно, о Марико Шоде. Оцепенев, он уставился на меня.
— Марико Шода… — От зажатой в пальцах сигареты к лампе тянулся ровный дымок. — Иисус Христос. За стеной плеснула волна от прошедшего судна.
— Кэти сказала, что ты можешь мне что-то рассказать о ней.
— Марико Шода… — Он поднялся со стула. Для китайца он был довольно высок и двигался легко, как кошка, чуть сутулясь; не отрывая взгляда от пола, он о чем-то раздумывал. — А что Кэти рассказала тебе обо мне, Джордан?
— Что ты занимаешься перебросками небольших партий грузов и знаешь все ходы и выходы на Юго-Востоке. Кивнув, он приосанился и обвел взглядом стены.
— Так и есть. Я летал где угодно. Я летал с янки во Вьетнаме, там мне хорошо платили — вот он я, глянь-ка, тут вся история моей жизни. — Он продолжал болтать, показывая мне снимки: на четырех из них были изображены последствия аварий легкого самолета, и на груде обломков которого стоял Чен с улыбкой до ушей, с рукой на перевязи и парой костылей под мышкой. — Сегодня мне приходится куда хуже, чем во Вьетнаме, потому что полагаться можешь только на самого себя, а играть приходится в русскую рулетку, когда нацеливаешься на какой-нибудь тайный аэродром здесь или в джунглях Бирмы или, может, Лаоса, и стоит ночь, и они могут выставить тебе лишь пару факелов в конце полосы, а вокруг джунгли, о Иисусе, а ты уже высосал всю горючку до последней капли даже из дополнительных баков, часто это всего лишь канистры, которые ты приматываешь за бортом кабины, и, если потерпишь аварию, они сразу же взрываются, — а порой, идя на посадку, не знаешь, в чьих руках взлетная полоса и не хлестнут ли по тебе перекрестным огнем из пулеметов, что случалось со мной дважды — взгляни только на эту старую развалину, видишь дырки? Но если даже на полосе тебя ждут друзья, у тебя могут подломиться стойки шасси, или ты не заметишь посадочных огней и уйдешь в сторону, и есть джентльменское соглашение — если до медицинской помощи чертовски далеко, а ты пострадал так, что не можешь передвигаться, тебе просто пускают пулю в лоб как охромевшей кобыле.
Мы расселись за столом.
— Хочешь выпить?
— Не сейчас.
— Что у тебе с физиономией?
— Новое лезвие.
Он от души посмеялся.
— Хочешь помыться?
— Подожду.
— Ее уже нет в ванной. Значит, тебе нужна информация о…
Зазвонил телефон, и он снял трубку.
— С рассветом. Конечно, если сможешь. Да что случится! если ты пойдешь на предельной высоте над берегом? — Послушав, он сказал: — Да нет, черт побери, снижаться не надо, ты что, не понял? — Снова помолчав, он спросил о месте Я времени встречи и отключился. — Понимаешь, сам я больше не веду никаких торговых операций, а только перебрасываю грузы и большей частью стараюсь иметь дело не столько с наркотиками, сколько с оружием. — Он встал. — Вот глянь-ка. — Подцепив ногтями, он откинул крышку одной из корзин и показал мне уложенные в ней ровные ряды обойм, сталь и медь которых маслянисто блестели в свете лампы, — 7,62 и 9 миллиметров. Но самое интересное добро находится в других корзинах, только я не хочу возиться с ними. Полуавтоматическое и автоматическое оружие 50-го калибра, большей частью бельгийского производства и несколько прекрасных прицелов из Венгрии. Тут же, — он ткнул в одну из корзин рифленой резиновой подошвой ботинка, — несколько дробовиков, для которых подходят патроны по 9 миллиметров, излюбленное оружие антикоммунистических повстанцев к северу от Пномпеня или Саравана. Если знаешь, где найти покупателей, эти штуки прямо нарасхват и на той, и на другой стороне. — Он вернулся за стол. — Есть и другой товар на продажу, которым стоит торговать — золото, камни и все такое дают неплохой доход, если знаешь, как вести дела. Хочешь кофе, Джордан?
— Нет, спасибо.
— Господи, должно быть, у тебя какие-то интересные тайные пороки. — Он прикурил очередную сигарету. — Значит, тебе нужна информация о Малышке Стальной Поцелуй. Может, ее у меня не так уж и много, но побольше, чем у кого другого. — Он выпустил дым. — Говорят, ей двадцать один год, уроженка Камбоджи, не выше той девчонки, которую ты тут видел, потребности у нее довольно скромные, но она контролирует дело с ежегодным доходом, может, в сорок, а может, в пятьдесят миллионов долларов США, половина которых поступает от продажи наркотиков, а половина — от торговли оружием. Люди, которых она числит своими друзьями, преподносят ей подарки — апартаменты в Лондоне, Париже, Нью-Йорке или Токио, или дворец в Рангуне, или, скажем, яхту или набор алмазных украшений из Южной Африки. Люди же, которых она числит среди своих врагов, тоже подносят ей подарки, чтобы заслужить ее расположение — постоянный номер в манильском отеле “Мандарин”, золотые безделушки из Пакистана с выгравированным на них ее именем или автомобили. Путешествует она сама по себе на собственном “Боинге-727”, в аэропортах пользуется проходом для “очень важных лиц”, через который проходит, не снимая темных очков и в окружении дюжины телохранителей, которые всех оттесняют от нее, потому что она не любит фотографироваться.
Он снова встал и, открыв ящик массивного лакированного японского комода по другую сторону комнаты, вынул из него снимок размером восемь на десять дюймов и протянул его мне.
— Бумага крупнозернистая, но это лучшее, что мне удалось сделать. — Я поднес его к свету.
— Марико Шода?
— Марико Шода. — С его сигареты упал столбик пепла, и он сел, положив руки на колени. — Я был проездом в Сайгоне, где мне довелось узнать, что она прилетает, так что я воспользовался этой возможностью, пока заправляли горючим мою развалину — и мне повезло, если можно так выразиться. Она вышла из салона своего “Боинга” без темных очков, оптика у меня была наготове, и я успел ее щелкнуть — ну, разве не красотка?
Фотобумага была настолько крупнозернистой, что мне пришлось отодвинуть снимок на расстояние вытянутой руки, чтобы получить представление об изображении на нем. Да, она в самом деле была хорошенькой — тонкое изящное лицо с высокими! скулами, большие глаза, короткая под мальчика стрижка, чуть вздернутый носик и маленький упрямый подбородок. Она чуть повернула голову, словно подозревала — кто-то смотрит на нее!
— С какого расстояния снято, Джонни?
— Двести или триста ярдов. И, понимаешь, где бы она ни приземлилась, вокруг нее целая толпа телохранителей — кстати; все женщины — но еще больше ждут ее на выходе, куда они прибывают заблаговременно. И одна из них увидела, как я щелкнул. Я этого не знал, но на всякий случай тут же в аэропорту вытащил пленку и отдал ее проявлять. — Он пожал плечами, — и тем же вечером они перехватили меня на улице. Камера была у меня с собой, они сразу вырвали ее и вытащили пленку — потеря небольшая, там уже была новая пленка — расколотили камеру и обработали меня. — Он притронулся к мочке правого уха. — Это мое, а левое пришили в больнице. Я сам слышал, как Шода четко говорила: “Прошу вас, никаких снимков”. — Взяв карточку, он сказал, стоя около комода: — Я могу сделать другой отпечаток, Джордан, если он тебе нужен. Хорошенькая малышка. Но вот что скажи мне — ты в самом деле хочешь подобраться поближе к этой красавице?
— Если удастся.
Он облизал губы.
— Это будет нелегко. Она должна, сама захотеть назначить тебе встречу, да и в этом случае дважды подумай. Вокруг нее телохранительницы, да и она сама — та еще штучка. Мне не раз говорили — не стой к ней слишком близко и во всяком случае не вздумай к ней притрагиваться. Говорят, что ты и почувствовать ничего не успеешь, такой у нее острый клинок. И она весьма возвышенная личность — всегда молится о тебе, прежде чем убить. Конечно, она может и проникнуться к тебе расположением, но и в этом случае я был бы очень осторожен. Она столь же безобидна, как голодный богомол.
Зазвонил телефон, он снял трубку и заговорил на диалекте, которого я не понимал — скорее всего, это был хоккейн, тайваньский диалект китайского языка, которым широко пользовались в Юго-Восточной Азии. Поднявшись, я стал разглядывать аксессуары на стенах — изображения молодых девушек, философские изречения — “Есть старые пилоты и есть отчаянные пилоты, но не существует старых отчаянных пилотов”; выцветшие таможенные декларации с печатями, черная женская перчатка, высохший череп обезьянки, пачка сигарет “Плейер” с отверстием в середине, напоминавшем дырку от пули, и колечко черных волос с голубой ленточкой. Я хотел узнать о Чене как можно больше: особенно меня интересовало, почему он встретил меня пистолетом, а через десять минут доброжелательно пригласил в дом, даже не посоветовав держать язык за зубами. Неужели он настолько доверял Кэти?
— Методы, к которым прибегает Шода, — продолжил он, положив трубку и возвращаясь на свое “место, — порой просто удивительны. Она никогда не появляется в общественных местах типа ресторанов, а если ей доводится навестить кого-то в даунтауне, она показывается лишь на мгновение, выходя из лимузина, и ее тут же закрывают фигуры стражниц — а эта публика те еще кошечки: ты когда-нибудь слышал о куноичи?
Я покачал головой, что нет.
— Это кровные сестры ниндзей, родом тоже из Японии. Как и гейш, их учат петь и увеселять гостей, так что они вполне могут оказаться среди девушек, приглашенных для развлечений в дом своего соперника, и когда она будет кошечкой ластиться у него в руках, тут ему и придет конец — шпилька для волос через ухо втыкается в мозг. Один из их любимых номеров, который на моем языке называется “сью чьей вен” — поцелуй смерти. И знаешь что? Как-то я месяцев шесть болтался в Пномпене и…
Звонок у дверей издал короткий звук; мгновенно прервав повествование, он схватил со стола револьвер.
— Оставайся здесь, Джордан, я сейчас вернусь. Он направился к дверям, за которыми скрылась девушка, а не к тем, через которые под дулом пистолета ввел меня. Значит, предохранительная система, которую я включил, поднимаясь по лестнице, была установлена и у задней двери, куда он сейчас направился проверить, что случилось. Я испытывал искушение встать, чтобы проверить содержимое других корзин и еще двух столов, не говоря уж о японском комоде, но остался на месте, потому что еще не знал этого человека и не исключал, что он просто дал задание девушке включить сигнализацию, чтобы у него был предлог покинуть комнату и посмотреть, что я буду делать в его отсутствие. У меня не было еще никаких подходов к самой важной, к самой болевой точке моего задания, подходов к Шоде и, может быть, с его помощью мне удастся получить их.
Он показался из тех же самых дверей и, подойдя к столу, бросил на него маленький замшевый мешочек, после чего повернул ключик в ящике стола.
— Чу-Чу! — Ключик заедало, что заставляло его нервничать. — Чу-Чу, иди сюда!
Сейчас на ней была простая шерстяная рубашка, и выглядела она еще более юной, чем раньше; застенчиво переминаясь с ноги на ногу, она стояла посреди комнаты, поглядывая на меня.
— Вытяни руку, радость, моя. — Он протянул к: ней свою руку. — И получи… Вот эту штуку — идет?
Помедлив, она послушалась его, и он, порывшись в кожаном кисете, вынул и положил ей на ладонь рубин.
— Подарок, о`кей? Стоит тысячу долларов, а может, и больше. — Он возвышался над ней, явно довольный собой, ею, подарком. — Ты моя тысячедолларовая куколка. — Она не отрывала глаз от камня; он сиял на ее ладони нестерпимым блеском, и я чувствовал неуверенность Джонни Чена: он приобрел ее за “мешок бобов”, может быть, найдя в лагере беженцев у камбоджийской границы или уговорив ее родителей, которые больше думали, как выжить самим, чем о дочке, и вот теперь она была его, Джонни Чена, собственностью, но он не знал, как вести себя с нею — и не только из-за языка. Скорее всего, чувства, которые он испытывал, были для него совершенно внове. И он был слегка растерян.
— Подарок, Чу-Чу. Подарок. — Он неловко развел руки. — Означает, что я люблю тебя. — Он поцеловал ее в лоб, провел пальцами по щеке и оттолкнул от себя. — Можешь оставаться здесь, — показал он рукой на диван. — Чу-Чу — оставаться, о`кей?
Словно не слыша его, она удалилась, держа камень перед собой и любуясь его переливами; мне бросились в глаза мягкие линии ее плеч и затылка и нежные подколенные чашечки.
— Ладно, она всего лишь ребенок, — пробурчал Чен. — Но таких детей насилуют каждый день и здесь, и на границе, и в деревнях. Тут ее не собираются насиловать, ее любят, верно?
— Я мог в этом убедиться.
— Ладно. Так в чем суть дела, Джордан? Ты хочешь выяснить, обладает ли Малышка Стальной Поцелуй тем оружием, о котором говорил?
— Главным образом.
— Если его у нее и нет, то, конечно же, она захочет его заполучить.
— Ты когда-нибудь его видел?
— Нет. — Он перекладывал с руки на руку замшевый мешочек. — Но нечто подобное попадалось мне на глаза. И я бы сказал, что если эта штука в Юго-Восточной Азии попадет не в те руки, тут все встанет дыбом. Она может сшибать в небе вертушки, точно?
— Любой самолет до высоты в тридцать тысяч футов. Мешочек мягко упал на стол.
— Тридцать тысяч! Боже небесный! И прямо с руки? Да это почище “Стингеров”.
— Раза в три.
— Он задумался, опустив глаза; затем вытащил из пачки еще одну длинную черную сигарету, прикурил ее и взглянул на меня сквозь дым.
— Ты давно знаешь Кэти Маккоркдейл?
— У нас был с ней ленч.
— Должно быть, ты произвел на нее впечатление.
— Может быть, она просто хорошо разбирается в людях.
— Будем надеяться. Я хочу сказать, когда Кэти говорит мне, что я могу кому-то доверять, это в самом деле так. Она никогда не ошибается.
— Поэтому ты и держал меня под пистолетом.
— Я же не знал, что ты от Кэти. — Он смахнул с губы крошку табака. — В общем, я рассказал тебе, что за баба эта Марико Шода. Ты все еще хочешь встретиться с ней?
— Поэтому я и явился к тебе.
— Но дело не в том, — он искоса наблюдал за мной, — что она может и не захотеть встретиться с тобой, так? Не ты ли тот парень из лимузина, с которым несколько ночей назад случилась некая история? В сводках новостей об этом не было ни слова, но по всему Сингапуру ходят слухи.
— Она неправильно поняла меня, — возразил я. — Я не собирался причинять ей никаких неприятностей. — Слова эти предназначались тоже для системы слухов.
— Ты какой-то странный тип. — Выпрямившись на бамбуковом стульчике, он подтянул к себе телефон и набрал номер. — Пару месяцев назад, — продолжал он рассказывать, — кто-то сбросил бомбу на монастырь, в котором она должна была остановиться, и разнес его вдребезги. Но на этот раз ее там не было. — Он попросил к телефону какого-то Сэма. — Столько народа хочет прикончить эту девочку, что ей приходится прыгать с места на место. Думаю, поэтому у тебя и были из-за нее неприятности в той машине. Сэм? Как дела? Слушай, мне кое-что от тебя надо. Я слышал, что в городе болтается некий парень Лафардж из Бангкока. Через пару дней он должен улететь, но я не знаю, на какой рейс у него билет. Известно, что он сделал предварительный заказ. Можешь ли ради меня заглянуть в компьютер? — Он стряхнул пепел в нефритовое блюдце. — О`кей, перезвони мне, Сэм.
Положив трубку, он скрестил длинные худые ноги.
— Как я уже начал тебе рассказывать, я вылетел из Пномпеня и у меня возникла необходимость сесть на скрытую полосу за пределами города. Мы, летчики, порой попадаем в такие ситуации. Приходится знать, где расположены такие полосы и как выйти на них, в случае необходимости — только никогда не знаешь, когда она на тебя свалится. Их сотни, если не тысячи. Во всяком случае, шлепнувшись туда, я заметил, что нахожусь рядом с каким-то тренировочным лагерем, в котором куча солдат; лагерь густо оплетен колючей проволокой, но можно было разглядеть, что там делается. Там устраивал смотр какой-то полковник, насколько я успел рассмотреть, этакое маленькое худенькое создание, но с иголочки. Даже издали я видел, что все стоящие в строю, судя по форме, были офицерами. Я сложил два и два — месторасположение лагеря и собранные в нем отборные части, и наконец мне все стало ясно. Этим малышом была Марико Шода, потому что, можешь мне поверить, в этой глуши никто иной не мог быть женщиной-полковником. Это было видно по тому, как она отдавала честь — даже с того расстояния я обратил внимание на ее стиль. А Шода, надо сказать…
Зазвонил телефон, и он снял трубку.
— Да? Понятно. — Он подтянул к себе блокнот и взял карандаш. — О`кей. Все записал, Сэм. И слушай, я никогда не спрашивал у тебя об этом парне, ясно? Я даже не звонил тебе. Если возникнут какие-нибудь неприятности ты сам знаешь, какие, мне надерут задницу. Или отвинтят голову.
Он спросил еще о каком-то Ли, попросив передать ему самые лучшие пожелания, а потом оторвал верхний листик блокнота и перекинул его мне.
— Значит, Доминик Лафардж — уроженец Франции, натурализовавшийся в Таиланде, и он взял билет на этот утренний рейс. Ему пришлось натурализоваться, потому что он работает на Шоду и она оплачивает его счета. По слухам, которые дошли до меня, Лафардж живет в Таиланде последние десять или одиннадцать лет, и он главное связующее звено между потоком оружия, поступающего в руки Шоды, и переправкой его силам повстанцев в Индокитае. — Он раздавил в пепельнице окурок. — Я не представляю, что ой делал в Сингапуре и почему утром летит в Бангкок, но если ты меня спросишь, то бьюсь об заклад: скорее всего, он посещал свою хозяйку, ибо сейчас она именно здесь. — Он достал еще одну сигарету. — Резонно?
— Всего лишь слухи. Насколько на них можно полагаться? Я даже не предполагал, что удача сразу же придет мне в руки. Я уже, начал приходить в отчаяние, понимая, что, как только я найду подход к Шоде и ее организации, я окажусь в смертельно опасной зоне открытого пространства, на котором мне придется выверять каждый свой шаг, да и то у меня будет всего лишь один шанс из десяти остаться в живых. Такое веселенькое мне выпало задание.
— Слухи, которыми пользуюсь я, куда надежнее, чем большинство им подобных. Могу ручаться, что полученная информация о Лафардже полностью соответствует истине. Я занимаюсь торговлей оружием, так? Так что мне приходится знать и других, кто имеет к нему отношение. И если ты собираешься завтра сесть на хвост этому типу, ты, по крайней мере, знаешь: это тот человек, который тебе нужен. Но что ждет тебя по завершении полета, знает только Бог — и ответственности за тебя нести я не собираюсь. Ты вторгаешься на территорию Шоды.
Встав, я стал прохаживаться вдоль стены, разглядывая и снимки, и черный высушенный обезьяний череп, и пачку сигарет с пулевым отверстием, и, завершая разговор с Джонни Чеком, я понял, на какой риск я иду — у меня даже мурашки по коже пошли.
— Если я полечу этим рейсом, то не хочу, чтобы ты заикался о нем хоть кому-нибудь.
Тщательно растерев окурок, он поднялся, сунул руки в карманы и выразительно пожал плечами.
— Если что-то пойдет не так, сам ломай голову, Джордан. И если кто-то узнает отвоем намерении лететь этим рейсом, то уж только не от меня. Я не хочу, чтобы твоя смерть была на моей совести.
Прежде чем выйти через заднюю дверь, я сполоснул лицо в маленькой ванной комнатке, пахнущей сандаловым деревом; спустившись по лесенке, я миновал заваленный грузами сарай и через другую дверь вышел к проходу, заставленному пустыми ящиками, корзинами, мятыми канистрами и банками из-под масла; его освещал единственный тусклый фонарь на углу склада.
— Мягкой посадки, — пожелал мне на прощанье Чен, возвращаясь к себе.
Я провел не меньше тридцати минут, изучая обстановку по берегу реки, прежде чем позволил себе выйти на улицу; по пути я убеждал себя, что даже часть информации, полученной мною, не позволит вляпаться в ловушку; я заставлял себя поверить, что, наконец, я нашел подход — подход к Шоде, с которого сегодня вечером и начнется мое задание.
8. Рейс 306
— Будьте любезны, мистер Джордан, подойдите к ближайшему служебному телефону!
Я не двинулся с места.
Звонить может только Чен.
“Если я полечу этим рейсом, то не хочу, чтобы ты заикнулся о нем хоть кому-нибудь”.
“Я не хочу, чтобы твоя смерть была на моей совести”.
Так что это может быть только Чен, только он знает, что я здесь, не считая служащих авиакомпании, но они не стали бы приглашать меня к служебному телефону, а связались бы с контрольной стойкой. Да, это только Чен. Последние два часа я тщательно изучал окружение — и систему таможенного контроля, и бар, и проходы к накопителю — потому что оттуда, от десятого прохода, начиналось мое длительное и опасное пребывание на поверхности, и для обеспечения безопасности своих тайных замыслов я должен ускользнуть отсюда чистеньким.
Теперь я мог только состроить совершенно равнодушное лицо и немедленно удалиться, не привлекая к себе внимания, но быть настороже, чтобы мгновенно отреагировать на любое изменение ситуации. Нет ничего хуже, когда остается каких-то десять шагов и ты уже становишься полностью иным человеком и приступаешь к заданию, вдруг слышишь, как твой псевдоним громогласно произносят вслух. Я позволил себе переждать полминуты, но вокруг меня не произошло ровно никаких значащих изменений: никто при этих словах не повернулся на пятках, никто не двинулся в мою сторону, никто не кинулся к телефону.
Поэтому я снялся с места, ибо в противном случае они повторят вызов, чего мне не хотелось. Я снял трубку.
— Да?
— Это мистер Джордан?
По нервам у меня прошла ледяная волна ужаса. Это был не Чен. Я услышал женский голос. Невероятно. Поправка: невероятно, но так оно и было.
Они меня засекли.
— Простите, это мистер Джордан?
Голос молодой женщины, родом явно из Азии, с легким японским акцентом.
Я по-прежнему наблюдал за окружением, но теперь уже жестко и целенаправленно, все вбирая в себя и запоминая. В этом небольшом уютном пространстве — мои друзья, мои хорошие друзья. Три австралийца летели в Бангкок на полуфинал международного теннисного турнира, спонсором которого явился Тайский Королевский теннисный клуб; один из них только что поссорился с женой, хотел до отлета с ней помириться или, в противном случае, готов отказаться от рейса. Компания из четырех человек, толпившихся около стойки бара с закусками, была из Милуоки; они уже побывали в Гонконге и в. Токио, а теперь их ждал Бангкок с королевским дворцом и “Покоящимся Буддой”, а Элмер сказал, что если они не притащат домой по полтонны сувениров, он их и на порог Кивани-клуба не пустит. Две монахини неподалеку обволакивали своими черными одеяниями французскую девочку-подростка, и она больше не плакала, как минут двадцать назад, когда я прошел мимо нее: вчера в сингапурской больнице умерла ее мать, и девочку сопровождали в Бангкок, где ее ждал папа, а тело покойной будет отправлено только вечером.
Я знал достаточно обо всех остальных пассажирах, ожидавших в небольшом уютном зале у 10-го прохода, достаточно, чтобы не сомневаться: они мои друзья, они мои хорошие друзья, если только никто из них не летит этим рейсом, чтобы загнать меня в западню, где меня и прикончат. Единственный, кого я не мог считать своим другом, был голос в трубке служебного телефона.
— Прошу вас, это очень важно. Вы мистер Джордан? Я не ответил. Мне нужно было время, и я тянул его. Если я скажу “нет” или просто повешу трубку, я ничего не узнаю, а это знание может спасти меня. Если я скажу “да”, они тут же окажутся на месте, поскольку, скорее всего, они неподалеку.
— Объявляется посадка на рейс 306 до Бангкока. Посадка производится через 10-й проход.
Я ничего не понимал. Женщина звонила, потому что не сомневалась, и они не сомневались в моем присутствии. Тогда почему же им прямо не явиться сюда, так сказать, в физическом смысле? То ли потому, что их нечто смущало, то ли потому, что у них не было времени. С какой минуты можно его отсчитывать? С той минуты, как Чен предал меня. “Как только установится связь, тебе придется самому подбирать людей, если ты найдешь, кому можешь довериться”.
Чен. Кэти Маккоркдейл.
Но уже вчера я осознал уровень риска, на который пошел, когда попросил Чена держать в полной тайне мое присутствие на этом рейсе — и вот настал момент истины. Выбора у меня не было. Если я повешу трубку и сразу же покину здание аэропорта, может, мне и удастся уйти от них, но я не узнаю ровным счетом ничего из того, что хочет сообщить мне по телефону этот мягкий голос с японским акцентом. Если же останусь здесь, признавшись, что да, говорит мистер Джордан, скорее всего, я поступлю так, как они и хотят: занятый разговором, я дам им возможность накрыть меня.
Но я находился в общественном месте.
— Прошу вас, это очень срочно. Вы мистер Джордан? Я находился в общественном месте, и у меня была возможность, очень смутная возможность, что они не рискнут ни на какие действия, пока я здесь.
— Да. Мне показалось, что я услышал отдаленный отзвук своего голоса, но эхо его прозвучало не в трубке, а внутри меня.
— Мистер Мартин Джордан?
— Да.
Я не сводил взгляда с прохода, откуда они должны были появиться.
“Посадка на рейс 306 производится через 10-й проход. Производится посадка на рейс до Бангкока”.
Я видел, как мимо меня прошел Лафардж в сопровождении двух телохранителей. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись из вида; Лафардж был высок, смугл и элегантен, его инициалы были выгравированы на серебряной табличке, прикрепленной к атташе-кейсу из свиной кожи, который, в свою очередь, цепочкой был прикреплен к его левой кисти; его прикрывали двое невозмутимых охранников с каменными лицами. Другие вереницей тянулись за ними: двое монахинь с девочкой, компания американцев.
Тем не менее, я ни на мгновение не отрывал глаз от прохода. Оттуда должны показаться отнюдь не мои друзья.
— Мистер Джордан, вы не должны лететь этим рейсом. Из прохода показался бегущий человек с легкой сумкой через плечо, и я почувствовал, как напряглись у меня нервы.
— Мистер Джордан, вы поняли меня? Вы не должны лететь рейсом 306.
Бегущий набирал скорость, но целился не на меня, а держал курс на группу, исчезающую за барьером.
— Эй, Чарли, скажи там, чтобы меня подождали!
Значит, я не должен лететь этим рейсом. Почему же, ты, сучка? Я обливался потом.
“Всех пассажиров на рейс 306 просят пройти к 10-му проходу. Осталось пять минут до окончания посадки”.
За барьером исчезали последние фигуры.
— Мистер Джордан. — Голос звучал спокойно, уверенно и четко. — Подтвердите, пожалуйста, что вы меня поняли. Это очень срочно.
Еще не очень. У меня в запасе пять минут.
— Кто? — спросил я ее.
— Это не важно, мистер Джордан. У меня есть касающаяся вас информация. Произойдет несчастный случай. Вы понимаете меня?
— Что за несчастный случай?
— С самолетом. С рейсом 306.
— В таком случае вам лучше кому-нибудь сообщить о нем. Пилоты явно заинтересуются.
Время поджимало, и мое внимание распределялось между коридором, ведущим в зал, и выходом на летное поле. Я не знал, удастся ли мне узнать что-то еще у этого спокойного мягкого голоса в трубке или же он больше ничего не скажет, кроме, что кто-то — Шода? — пытается предотвратить мой полет в Бангкок. Запас времени уменьшался с каждой секундой, и я мог использовать его наилучшим образом, оставаясь на связи в надежде узнать что-нибудь еще, дожидаясь, пока девушка на контроле не начнет закрывать барьер, — а затем рвануться к нему — и прямо к самолету. Если в коридоре покажется фигура, которая вызовет у меня опасение, я успею поднырнуть под барьер, и вряд ли они рискнут последовать за мной: если они явились сюда только за мной, то им пришлось спешить, пока женщина на другом конце лини; занимает меня разговором; вряд ли у них было время купить билет.
“Отлетающих в последний раз приглашают на рейс 306 до Бангкока.”