Иногда куски сознания отваливаются. Сначала это ее пугает, но позже она понимает, что раз они пропали, то и не нужны, и больше по этому поводу не тревожится. От ожога остается красный шрам, который потом белеет.



Крис мертв уже четыре дня, когда Джулия узнает, что Финна исключили за взлом сигнализации, и начинает ждать, что копы придут за ней.

Их изводили расспросами о романе Селены и Криса, но все оказалось лишь хитроумной иллюзией, о которой предупреждала Холли, – выглядит грозно, пока не подойдешь поближе и не увидишь, что это лишь мираж, ничего подлинного. Он и рассеялся через несколько дней активных мотании головой. Значит, Джемма не смогла полностью заткнуть Джоанну и та все же вякнула что-то своей поганой пастью. По-честному, тут, конечно, помогло бы только хирургическое вмешательство, но ей, должно быть, все же удалось пробиться сквозь толстенные кости черепа Джоанны – вот, поди, коррида была, мама не горюй – и растолковать этой дуре, что ради собственного блага стоит помалкивать о подробностях.

Но объяснить то же самое Финну Джулия не могла (Привет, это Джули! Помнишь, как ты думал что я использую тебя чтобы потрах с твоим другом? Знаешь, что было б реально круто? Не говори пжл про это копам. Спс пока!!). Оставалось скрестить пальцы и изо всех сил надеяться, что он каким-то чудесным образом сам узнает про все штуки, о которых твердила Холли, но это как раз тот случай, когда одной надеждой не поможешь. Кучка сопляков из Колма против двух опытных детективов. Разумеется, кто-нибудь в итоге расколется.

Она не знает, что скажет, когда за ней придут. Пока видит два варианта: вывалить все начистоту про то, что не она одна встречалась с Крисом, или все отрицать и надеяться, что родители найдут ей хорошего адвоката. Месяц назад она без всяких сомнений заявила бы, что лучше сядет в тюрьму, чем подставит Селену, но обстоятельства изменились, и все настолько чудовищно запуталось, что она практически не контролирует ситуацию. Лежа без сна, она прокручивает в голове оба сценария, пытаясь вообразить себя в каждой из ролей. И тот и другой представляются невероятными, но Джулия понимает – это вовсе не значит, что они невозможны. Весь мир раскололся на части и сошел с ума, невнятно лопоча.

К концу недели она решает, что копы затеяли с ней какую-то психологическую игру и ждут, что она сломается, не выдержав состояния неопределенности. И вообще-то это работает. Уронив папку, – они с Беккой рылись в библиотеке, собирая папки с материалами от прошлых экзаменов по ирландскому, чтобы позаниматься, – она подпрыгнула чуть не до потолка.

– Эй, – окликает Бекка. – Все нормально.

– У меня хватает ума самой решать, что нормально, а что нет, – шепотом рявкает Джулия, подбирая с ковра пыльные страницы. – И поверь, все, мать его, совсем не нормально.

– Джули, – ласково произносит Бекка, – все хорошо. Честно. И будет просто замечательно. – И легко поглаживает Джулию по плечу, по руке, словно успокаивая нервное животное.

Джулия резко выпрямляется, чтобы выпалить новую резкость, и встречает спокойный взгляд карих глаз, ни тени испуга, даже легкая улыбка. Впервые за несколько недель она внимательно присматривается к Бекке. И видит, что Бекка вообще-то уже выше нее и что – в отличие от Селены, и Холли, и, господь свидетель, самой Джулии – она не выглядит как дерьмо. Напротив: кажется ухоженной и даже какой-то светящейся, словно ее кожу заменили чем-то более плотным и таким белым, что оно поблескивает странным металлическим блеском, можно постучать костяшками пальцев. Она прекрасна.

Это заставляет Джулию отстраниться еще дальше. У нее нет сил никому ничего доказывать; она хочет только опуститься на мерзкий ковер, привалившись головой к книжным шкафам, и сидеть так долго-долго.

– Ладно, – говорит она вместо этого, засовывая под мышку кучу папок. – Пошли.

Еще через неделю она понимает, что копы не придут. Финн не назвал ее имени. Он мог воспользоваться шансом и выторговать себе временное отстранение вместо исключения из школы, подкинуть копам новую жертву, чтобы прикрыть собственную задницу, но не стал этого делать.

Она хочет написать ему, но все слова звучат как Ха-ха-ха, ты в дерьме, лох ушастый, а я нет. Хочет разузнать у его друзей, как он, но вдруг он рассказал им все, и теперь они ее ненавидят, или не рассказал, и тогда пойдут всякие слухи, или они расскажут ему, и тогда он возненавидит ее еще больше, и все это дерьмо забурлит еще гаже. И вместо того чтобы отправить сообщение, она ждет, пока все уснут, и ночь напролет ревет, как глупая маленькая плакса.



Спустя две с половиной недели мир перестает вращаться вокруг Криса Харпера. Похороны прошли; всё уже сто раз обсудили, как вокруг церкви стояли фотографы, кто плакал и как Джоанна упала в обморок во время службы и ее пришлось выносить на свежий воздух. Имя Криса сошло с первых полос, эпизодически появляясь лишь в коротких заметках, закрывающих пробелы на газетных страницах. Детективы покинули школу. До экзаменов осталось несколько дней, и учителя теперь впадают в бешенство, вместо того чтобы утешать бедняжек, которые ни с того ни с сего начинают рыдать на уроках или видят в коридорах призрак Криса. Он постепенно переместился на периферию: присутствует фоном, но где-то в стороне.

По пути в “Корт”, под пышно, уже по-летнему, зеленеющими деревьями, Холли предлагает:

– Сегодня ночью?

– Чего? – возмущается Джулия. – И нарваться прямиком на дюжину приятелей твоего папаши, дожидающихся как раз таких отмороженных недоумков? Ты что, серьезно?

Бекка перепрыгивает на одной ножке трещины на асфальте, но ядовитый тон Джулии заставляет ее отвлечься. Селена продолжает молча шагать, запрокинув лицо к нежно колышущейся листве. Холли поддерживает ее под локоть, чтобы она не врезалась во что-нибудь.

– Нет там никаких детективов. Отец постоянно жалуется, что не может добиться надзора даже над крупными наркодилерами, вряд ли они будут следить за школой для девочек. Так что сама ты отмороженная дура.

– О, какая удача иметь под рукой эксперта по работе полиции. Тебе, полагаю, никогда не приходило в голову, что, может, твой папочка не все тебе рассказывает?

Джулия испепеляет Холли самым яростным лучше заткнись взглядом, но Холли не отступает. Она давно ждала; она считает, это единственное, что может им помочь.

– Ему и не нужно мне ничего рассказывать. У меня есть мозги…

– Я хочу, – говорит Бекка. – Нам это необходимо.

– Может, вам и в тюрягу попасть необходимо? Мне точно нет.

– Нам это действительно нужно, – настаивает Бекка. – Только послушай себя. Ты превращаешься в настоящую стерву. Если у нас будет эта ночь…

– Ой, умоляю, не грузи меня этой хренью. Я превращаюсь в стерву, потому что вы предлагаете идиотские идеи. И они не становятся менее идиотскими, если мы…

– Вы о чем? – внезапно вскидывается Селена.

– Забудь, – успокаивает Джулия. – Неважно. Продолжай размышлять о розовых котятах.

– Насчет погулять сегодня ночью, – говорит Бекка. – Я хочу, Хол тоже, Джули не хочет.

Селена переводит взгляд на Джулию:

– Почему ты не хочешь?

– Потому что если даже копы не следят за этим местом, это все равно тупая идея. Ты вообще в курсе, что экзамены начинаются на этой неделе? Ты что, не слышишь каждый божий день: “Вы должны хорошо спать; если вы не выспались, вы не сможете сосредоточиться и не сможете нормально подготовиться…”

– Боже правый! – воздевает руки Холли. – С каких это пор тебя волнуют указания сестры Игнатиус?

– Да насрать мне на сестру Игнатиус. Но мне не все равно, если в следующем году я вынуждена буду заниматься, к примеру, рукоделием только потому, что провалила…

– О да, разумеется, из-за одного часа одной-единственной ночи ты полностью…

– Я хочу пойти, – говорит Селена. И останавливается.

И все остальные вместе с ней. Поймав взгляд Джулии, Холли грозно смотрит в упор. Впервые за долгое время Лени вообще чего-то захотела.

Джулия набирает побольше воздуху, как будто готовится выпалить очередной аргумент, решающий. Потом смотрит на подруг и откладывает его на потом.

– Ладно, – скучным голосом произносит она. – Какая разница. Но если это не…

– Не что? – уточняет Бекка.

– Да ничего. Ладно, давайте попробуем.

– Эге-гей! – Бекка радостно подпрыгивает, да так высоко, что срывает цветок с дерева.

Селена идет дальше, по-прежнему разглядывая листья, Холли все так же поддерживает ее под руку.

Они почти на пороге “Корта”; от сладкого запаха пончиков рот наполняется слюной. Внутри у Холли, там, где сердце, что-то сжимается, тянет книзу. Сначала она думает, что это чувство голода. И только потом понимает – это горечь утраты.



Облака полосками летят по тонкому месяцу за окном. Девочки одеваются, и движения наполнены переживаниями каждого прошлого опыта, первого полушутливого поверить-не-могу-что-мы-такое-творим, магией крышечки, взмывающей над ладонью, пламени, превращающего лица в золотые маски. Они натягивают капюшоны и, держа обувь в руках, медленно, как танцоры-мимы, спускаются по лестнице и чувствуют, как постепенно вновь наполняются жизненной силой, как мир трепещет и расцветает, словно дожидался именно их. Улыбка трогает кончики губ Лени; Бекка, будто в благодарственной молитве, разворачивает ладони к бледному светящемуся окну. Даже Джулия, которая думала, что достаточно благоразумна, чтобы не поддаваться на глупости, ощущает, как надежда зарождается в груди и растет, заполняя ее, до боли, что, если, может быть, вдруг мы действительно сможем…

Ключ не поворачивается.

Они потрясенно смотрят друг на друга.

– Дай я попробую, – шепчет Холли.

Джулия уступает место. Пульс все чаще.

Не поворачивается.

– Они сменили замок, – шепчет Бекка.

– Что будем делать?

– Убираться отсюда.

– Пошли.

Холли не может вынуть ключ.

– Давай, давай, давай же…

Страх охватывает, как пожар. Селене приходится прижать руку ко рту, чтобы не закричать. Ключ скрежещет в замочной скважине, Джулия отталкивает Холли – “Черт, ты что, сломала его?” – и хватает ключ двумя руками. В миг, когда кажется, что он и вправду застрял, все четверо готовы завизжать в голос.

А потом ключ выскакивает, Джулия почти шлепается на Бекку. Общее ууффф и шумная возня вполне могут разбудить полшколы. Они убегают, неуклюже заворачивая за угол в скользящих носках, зубы стиснуты от страха. Наконец спальня, и дверь закрывается чересчур резко, и они срывают одежду, натягивают пижамы и прыгают в постели, как испуганные зверьки. К тому времени, как староста решается выбраться из кровати и проверить, что там за шум, просовывая голову в каждую дверь, они уже взяли себя в руки и дышат ровно и спокойно. Старосте все равно, прикидываются они или нет, если не выкинули ничего такого, за что ей влетит; она небрежно окидывает взором спящие лица, зевает и закрывает за собой дверь.

Никто не произносит ни слова. Глаза закрыты. Они лежат неподвижно и ощущают, как изменяется мир вокруг и внутри них, как становятся жесткими границы, как все шальное, первозданное, бесшабашное и задорное остается по ту сторону, как оно растекается вдоль периметра, а потом медленно испаряется, превращаясь в нечто иллюзорное, забытое.

29

Ночь уплотнилась, созрела, наполнилась странными звуками и вихрями ароматов, неведомыми образами, которых мы не могли толком различить. Яркое лунное сияние едва не просвечивало нас насквозь.

– Ты поняла, что она на самом деле сказала, да? – спросил я.

Конвей стремительно неслась обратно по тропинке, мысленно уже взлетая вверх по склону к Ребекке.

– Угу. Селена и Ребекка идут в свою комнату за инструментами. Либо Ребекка настолько обижена на Селену, что прячет телефон Криса, чтобы подставить ее, либо она вручает его Селене – вот, держи, телефон твоего умершего парня, все, о чем ты только мечтала. И Селена сама его прячет, чтобы разобраться позже.

Мы говорили вполголоса: девчонки, как охотники, могли скрываться за каждым деревом.

– Значит, Холли вне игры. Ребекка все провернула сама.

– Нет. Холли могла припрятать телефон Криса, когда забрала Селении.

– Но зачем? Предположим, у нее был телефон Криса или хотя бы доступ к нему, почему же не подбросить его в ящик для находок вместе с телефоном Селены, если она пыталась отвести подозрения от их компании? Или, если хотела подставить Селену, почему не оставить оба телефона у той под матрасом? Нет объяснений, зачем предпринимать разные действия с двумя телефонами. Нет, Холли вне игры.

Эх, на пару бы часов раньше. И Мэкки был бы теперь нашим союзником, а не врагом.

Конвей, обдумав все за очередные два шага, кивнула:

– Ребекка. В одиночку.

Я вспомнил триединое создание, молчаливое и внимательное. В одиночку показалось неправильным словом.

– У нас по-прежнему недостаточно доказательств, – сказала Конвей. – Те, что есть, косвенные, прокуроры такого не любят. Особенно когда дело касается несовершеннолетних. А еще особеннее – когда это несовершеннолетний отпрыск богатеньких родителей.

– Косвенные, но их целый вагон. У Ребекки была масса причин испытывать неприязнь к Крису. У нее была возможность ночью выйти в парк. За день до трагедии ее видели с орудием убийства в руках. Она – один из двух человек, которые могли подложить телефон Криса туда, где он был обнаружен…

– Это если верить дюжине историй, изложенных полудюжиной таких же подростков, которые наврали нам с три короба. Любой нормальный адвокат развалит такое обвинение в пять минут. Уйма девиц имели гораздо больше оснований ненавидеть Криса. Еще семеро имели возможность по ночам шляться в парке, и это только те, о которых мы знаем. Как докажешь, что никто больше не обнаружил, где Джоанна хранит ключ? Телефон Криса: Ребекка или Селена могли найти его там, где бросил убийца, спрятать под матрасом, пока решат, как быть дальше.

– А что Ребекка собиралась делать с орудием убийства?

– Джемма все выдумала. Или Ребекка пришла купить дури. Или действительно заинтересовалась садоводством. На выбор. – Шаги Конвей стали шире. Теперь я уже знал, что это признак досады и озабоченности. – Или она шпионила в пользу Джулии, или Селены, или Холли. Мы-то понимаем, что они ни при чем, но как докажешь? А значит, у нас нет ничего серьезного против Ребекки.

– Нам нужно признание, – заключил я.

– Да, это было бы классно. Давай, вперед. И если ты такой мастер, подскажи заодно выигрышные номера в лотерее на следующей неделе.

– Слушай, вот что я понял про Ребекку, – не обращая внимания на подколки, продолжил я. – Она совсем не напугана. Хотя должна бы. В ее положении только полный идиот не боялся бы, а она далеко не идиотка. Но все же она нисколько нас не опасается.

– То есть?

– То есть, похоже, думает, что она неуязвима.

Конвей отмахнулась от ветки.

– Так оно и есть, блин, если мы не придумаем чего-нибудь сногсшибательного.

– Так вот, один раз я все-таки видел ее испуганной. В гостиной, когда все бились в истерике из-за привидения. Мы были так заняты Элисон, что не обратили внимания на Ребекку, а она была в ужасе, реально. Нас она не боится, верно, и неважно, чем мы будем грозить – доказательства, свидетели, ей на это плевать. Но она боится Криса, точнее – его призрака.

– И что? Завернешься в простыню и выскочишь из-за дерева, размахивая руками? Знаешь, я в таком отчаянии, что на все готова.

– Я просто поговорю с ней о привидении. Просто поговорю. Посмотрим, что получится.

До меня это дошло, когда я тусовался на газоне с Джоанной и ее свитой, – каждая девчонка в гостиной думала, что Крис явился именно за ней. А Ребекка это точно знала.

Конвей заинтересовалась.

– Тонкий лед, – буркнула она.

Если призрак вытянет что-нибудь из Ребекки, мы ввяжемся в драку и пойдем до конца. Защита будет верещать про принуждение, запугивание, вопить об отсутствии взрослого представителя, пытаться требовать от суда не принимать ее свидетельства. Мы будем настаивать на чрезвычайности обстоятельств: необходимо было изъять Ребекку из пансиона именно этой ночью. Может, сработает, а может, и нет.

Если мы ничего не добьемся сейчас, мы ничего не добьемся вообще никогда.

– Буду осторожен, – заверил я.

– Ладно. Валяй. Все равно я, мать-перемать, не могу придумать ничего лучше.

Эти раздраженные скрипучие интонации я уже узнавал. И уже понимал, что лучше не пытаться успокаивать.

– Спасибо.

– Угу.

За поворот аллеи, под деревья, – как прыжок в бездну, этот шаг в кромешную тьму, – и я почувствовал запах табака. Могли быть нахальные школьницы, но я-то знал.

Мэкки, у дерева, понурив плечи, скрестив лодыжки.

– Отличная ночка.

Мы с Конвей шарахнулись друг от друга, как застигнутые врасплох подростки на свидании. Я покраснел. А он, кажется, даже в темноте это разглядел и забавлялся.

– Рад видеть, что вы, отчаянные ребята, разобрались между собой. А я все гадал, справитесь ли. Повеселились?

За его плечом расстилалась клумба с гиацинтами. Цветы сияли сине-белым, словно подсвеченные изнутри. А дальше, выше по склону, головы Селены и Бекки, склонившихся друг к другу. Мэкки их охранял.

– Мы бы хотели, чтобы вы вернулись в школу к своей дочери. Мы присоединимся к вам, как только появится возможность.

Сигарета, зажатая в его пальцах, напоминала уголек, тлеющий внутри кулака.

– День был долгий, – сказал он. – Эти девчонки, откровенно говоря, всего лишь дети. Они пережили стресс, переволновались, все такое. Я не пытаюсь учить вас делать вашу работу, боже сохрани, но вот что скажу: я бы не много дал за то, что вам удастся из них выудить. И присяжные, полагаю, тоже.

– Мы не подозреваем Холли в убийстве, – сказал я.

– Правда? Приятно слышать.

Дымок курился в лунном свете. Он мне не поверил.

– Мы получили дополнительные сведения, – сообщила Конвей. – Они подтверждают невиновность Холли.

– Отлично. Вот утром можете мчаться куда угодно с этими сведениями. А сейчас пора по домам. По пути заскочите в паб, хлопните по кружечке, чтобы отметить начало прекрасной дружбы.

Позади него из-за деревьев выскользнула еще одна тень и заняла место рядом с Селеной. Джулия.

– Мы еще не закончили, – сказала Конвей.

– Нет, детектив. Закончили. – Голос спокойный, но глаза сверкнули. Мэкки не шутил. – Я тоже получил некоторые сведения. Три очаровательные девушки заметили, как я брожу в поисках вас, и обратились ко мне. – Темная рука с пылающим угольком внутри приподнялась, указывая на меня: – Ах, детектив Моран. Вы были плохим мальчиком.

– Если у кого-то претензии к детективу Морану, им следует обратиться к его начальнику. А не к вам.

– Ну да, но сейчас они пришли ко мне. Думаю, я могу убедить их, что детектив Моран вовсе не пытался обольстить и соблазнить их невинные души и что одна из них – блондинка, стройная, без бровей? – вовсе не переживала, что на ее добродетель покушались. Но тогда вам не следует мне препятствовать, а лучше позволить закончить дело миром. Все ясно?

– Я в состоянии сам о себе позаботиться. Но спасибо.

– Не могу с тобой согласиться, малыш.

– Если я и ошибаюсь, тебя это не касается. И с кем мы беседуем – не твое дело.

Слова прозвучали неожиданно решительно, они вырвались из меня и устремились вверх, могучие, как деревья. Плечо Конвей рядом с моим, надежное и крепкое.

Приподнятая бровь Мэкки:

– О-о, понимаю. Сам себе их отрастил или позаимствовал у своей новой подружки?

– Мистер Мэкки, – не выдержала Конвей, – позвольте объяснить вам, что происходит. Детектив Моран намерен побеседовать с этими тремя девушками. Я намерена при этом присутствовать, не вмешиваясь. Если вы уверены, что сможете держать рот на замке, милости просим, присоединяйтесь. В противном случае валите отсюда на хрен и оставьте нас в покое.

Бровь все там же.

– Не говори, что я тебя не предупреждал. – Это он уже мне. Насчет Конвей, насчет того, чем угрожает Джоанна, насчет того, что сделает со мной лично он. Он был прав, по всем пунктам. И – ах какой молодец – давал мне последний шанс, ради старой дружбы, поступить по-товарищески.

– Ни за что, – ответил я. – Слово чести, дружище: даже не заикнусь.

Конвей весело фыркнула. А потом мы повернулись спиной к Мэкки и сквозь гиацинтовые миазмы направились вверх по склону к поляне.

Под кипарисами Конвей остановилась. Я увидел, как Мэкки неторопливо догоняет ее, как она вытягивает руку: дальше ни шагу.

Он остановился, потому что все равно собирался. Но стоит ему почуять, что дело хоть на дюйм поворачивает к Холли, Конвей не сможет его удержать.

Я вышел на поляну к трем девчонкам.

Луна светила мне прямо в глаза, поэтому лиц я не видел, лишь пылающие по краям силуэты, как огромная белая руна, начертанная на фоне неба. Джоанна и ее шестерки были, конечно, опасны. Но никакого сравнения вот с этим.

Я откашлялся. Они не шелохнулись.

– А вам разве не надо вернуться в пансион до отбоя? – с трудом выдавил я.

– Через минуту пойдем, – ответил кто-то из них.

– Ага. Классно. Я просто хотел сказать… – Шаг за шагом, потихоньку, едва заметно в густой траве. – Спасибо за помощь. Это было замечательно. Действительно изменило дело.

– Где Холли? – спросил чей-то голос.

– В школе.

– Почему?

– Она не совсем в форме. В смысле, все нормально, но эта ситуация в гостиной с… ну, вы понимаете. С призраком Криса.

– Не было никакого призрака. – Голос Джулии. – Просто некоторым очень хочется привлечь к себе внимание.

Движение внутри руны. Мягкий голос Селены:

– Я видела его.

Еще движение, быстрое и резкое. Джулия вроде бы ткнула Селену локтем, не разобрать.

Я спросил:

– Ребекка? А ты?

Через мгновение из темноты донеслось:

– Я его видела.

– Правда? И что он делал?

Вновь рябь прошла по руне, едва уловимо изменяя значение, так тонко, что я не улавливал.

– Он говорил. Быстро, почти тараторил, как будто ему не нужно было делать паузы для вдоха. Наверное, и вправду не нужно.

– А что он говорил?

– Не знаю. Я пыталась прочесть по губам, но он шевелил ими слишком быстро. А один раз он… – голос дрогнул, – он засмеялся.

– А ты поняла, к кому он обращался?

Молчание. А потом – так тихо, что я мог бы и не расслышать, если бы мои уши не торчали настороженно, как у зверя:

– Ко мне.

Короткий резкий вдох, кто-то ахнул в сгустке тьмы.

– Почему к тебе?

– Я же сказала. Я не расслышала.

– Утром ты говорила, что вы с Крисом не были близкими друзьями.

– Так и есть.

– Значит, вряд ли он так сильно скучает по тебе, что вынужден вернуться и сообщить об этом.

Тишина.

– Ребекка?

– Наверное, нет. Не знаю.

– А он не был в тебя тайно влюблен?

– Нет!

– Знаешь, как ты выглядела со стороны? Жутко напуганной. По-настоящему.

– Я увидела привидение. Вы бы тоже испугались.

Она огрызнулась – ни таинственности, ни угроз. Сейчас она просто ребенок, нервный подросток. Сила покидает ее, и на ее место проникает страх.

– Прекрати с ним разговаривать, – вмешалась Джулия.

– Ты решила, что он намерен причинить тебе вред?

– Откуда мне знать?

– Бекс. Заткнись.

Непонятно, то ли Джулия просто осторожничала, то ли начинала понимать.

– Но, – заторопился я, – но как же, Ребекка, я думал, тебе нравился Крис. Ты говорила, он был хорошим парнем. Это неправда? На самом деле он был мудаком?

– Нет. Совсем нет. Он был добрым.

Опять этот дерзкий тон, еще резче. Ее это задело.

– Судя по тому, что мы узнали, – пожал я плечами, – вел он себя как полный козел. Использовал девушек, чтобы получить от них что хотел, а если не получал понятно чего, просто бросал их. Прямо не парень, а подарок.

– Неправда. В Колме полно таких – им плевать, что они разрушают чужую жизнь, они готовы на что угодно, лишь бы добиться своего. Я знаю разницу. Крис был не такой.

Светящийся контур перемещался. Внутри него что-то бурлило и вздымалось.

Ребекка, отвечая им, произнесла:

– Я знаю, что он творил. Разумеется, я в курсе, что он не был совершенством. Но все равно он не был похож на остальных.

То ли кашель, то ли сдавленный смех – Джулия.

– Лени. Скажи. Не был же, да?

– Он был разным, – сказала Селена.

– Лени.

Они забыли обо мне.

– Он хотел быть не как все. Очень старался, искренне. Не знаю, насколько ему удавалось.

– Ему удалось. – В голосе Ребекки едва не паника. – У него получилось.

Опять странный двусмысленный звук со стороны Джулии.

– Получилось. Получилось.

Я ощутил движение у себя за спиной, качнулась ветка. Там что-то происходило. Мне нельзя было оборачиваться. Нужно довериться Конвей и продолжать свое дело.

– Тогда почему же ты испугалась его призрака? С чего бы ему хотеть навредить тебе, если сам Крис никогда бы так не поступил?

– Тем более что его, черт возьми, не существует, – сорвалась Джулия. – Бекка? Ты что, больная? Тебя просто убедили, что там привидение, блин, как в кино. Если начнешь уговаривать себя, что там лиловая черепашка, рано или поздно увидишь лиловую черепашку. Ты чего вообще?

– Сама ты больная, я его видела…

– Ребекка. Зачем он хотел тебе навредить? – снова встрял я.

– Потому что все привидения злобные. Вы же сами рассказывали, помните? – Но панические интонации в голосе все сильнее и сильнее. – Ну и потом, он же мне ничего не сделал, совсем.

– Сейчас нет. А в следующий раз?

– А кто сказал, что будет следующий раз?

– Я говорю. Крис хочет что-то тебе сказать, ему от тебя что-то нужно, и он пока этого не получил. Он вернется. Еще и еще, пока не добьется своего.

– Не вернется. Это все из-за вас, это вы его…

– Селена, – перебил я, – ты же знаешь, что он был там. Как ты думаешь, он еще вернется?

Во внезапно наступившей тишине я расслышал тихие голоса, внизу, у подножия холмика. Мужчина. И девочка.

Ближе, в кипарисах за спиной, как первый отдаленный раскат грома. Конвей шуршала ветками, пытаясь заглушить голоса.

– Селена, Крис вернется?

– Он все время здесь, – отозвалась Селена. – Я его чувствую, даже когда не вижу. Я его слышу, внутри, как телик с выключенным звуком. Постоянно.

Я ей верил. Каждому слову. И спросил внезапно охрипшим голосом:

– Чего он хочет?

– Сначала я была уверена, что он ищет меня. Боже, я так старалась, но никак не могла сделать так, чтобы он меня заметил, он меня не слышал, я умоляла: Крис, я здесь, вот оная, но он смотрел сквозь меня и проходил мимо, я пыталась удержать его, но он растворялся в воздухе…

Тоненький пронзительный писк Ребекки.

– Я думала, это потому что нам не позволено, вроде наказания, чтобы вечно искать друг друга, но никогда не… Но на самом деле он просто не меня ищет. Все это время…

– Заткнись, – обрывает ее Джулия.

– Все это время он вовсе не искал…

– Господи Иисусе, ты что, не можешь заткнуться?

Не то рыдание, не то всхлип Селены. Потом тишина. Рокот в кроне кипарисов взвился ввысь и канул – камень, упавший в ледяной пруд. Голоса на склоне канули вместе с ним.

Заполняя пустоту, Ребекка спросила:

– Лени. А чего он хочет?

Джулия:

– Не могли бы мы пожалуйста мать вашу черт побери поговорить об этом позже?

– Почему? Его я не боюсь. – Это она обо мне.

– Тогда, блин, проснитесь уже и поглядите по сторонам. Единственный, кого нам нужно бояться, – это вот он. Ничего больше. Эта хрень с привидениями…

– Лени. Чего он хочет? В смысле, Крис?

– Ой, мамочки, да его же ни хрена не существует, что я должна сделать, чтобы…

Детки ссорятся, типа того. И все. Не банда Джоанны, конечно, – дешевые банальные подколки, слова и мысли, ставшие избитыми еще до их рождения, ничего подобного, – но и не заколдованные принцессы, парящие среди кружевных золотых арпеджио, которых я готов был встретить еще сегодня утром. То, что почудилось мне раньше, триединая сила, она была последней вспышкой чего-то утраченного уже давно. Свет погасшей звезды.

– Лени. Лени. Он ищет меня?

– Как бы я хотела, чтобы меня, – ответила Селена.

Руна замерцала и съежилась. Один фрагмент отделился от темной массы и обрел собственную форму: Ребекка. Тоненькая и хрупкая, она стояла на коленях в траве. Подняла голову ко мне:

– Я не думала, что это окажется Крис.

– Привидение?

Она помотала головой и спокойно продолжила:

– Нет, когда я написала ему и предложила встретиться. Я не знала, кто придет. Готова была поклясться, что не Крис.

– О Бекс. – Джулию будто страшно ударили под дых. – О Бекс.

Тень в кипарисах за моей спиной шевельнулась. Конвей:

– Ты имеешь право хранить молчание, но все, что ты скажешь, будет запротоколировано и может быть использовано в качестве доказательства. Ты понимаешь?

Ребекка кивнула. Она, казалось, промерзла до мозга костей, так сильно, что даже дрожать не могла.

– То есть когда ты пришла сюда той ночью, – уточнил я, – ты рассчитывала встретить кого-то из тех тупых придурков.

– Да. Эндрю Мура, например.

– А когда увидела Криса, не передумала, нет?

– Вы не понимаете. Это вообще не о том. Я не размышляла, мол, права я или не права, следует мне так поступить или нет. Я знала.

Вот в чем дело. Вот почему она не боялась Конвей и Костелло, вот почему она не испугалась нас. Всю дорогу с той ночи до сегодняшнего вечера – и лишь сегодня вечером что-то изменилось – она была уверена, что ей ничто не угрожает, ибо точно знала, что права.

– И даже когда увидела, что это Крис? По-прежнему не усомнилась?

– Особенно тогда. Как раз тогда я все поняла. Вплоть до того момента мне чего-то недоставало. Все эти тупые мерзкие Джеймсы Гиллены и Маркусы Уайли, это не могли быть они. Они же никчемные, абсолютные ничтожества, пустое место. А на алтарь нельзя приносить ничтожное. Жертва должна быть драгоценной.

Даже в темноте я увидел, как опустились веки Джулии. И печальную, печальную улыбку Селены.

– Как Крис, – сказал я.

– Да. Он не был ничтожеством. И мне все равно, что вы говорите, – в темноту, Джулии и Селене. – Не был. Он был особенным. И когда я его увидела, вот тогда-то окончательно поняла: я все делаю правильно.

Вновь голоса от подножия. Приближаются.

Я заговорил быстрее и заметно громче:

– И в тебе ничего не дрогнуло? Одно дело – мерзкие типы, которые заслужили такой конец. Но юноша, который тебе нравился, славный парень? Тебе его не было жалко?

– Да, если бы у меня был выбор, я бы выбрала кого-нибудь другого. Но это было бы неправильно.

Будь она постарше или похитрее, я бы заподозрил подвох, чтобы на суде защита могла упирать на невменяемость. Находись мы сейчас в кабинете, я бы и сам сказал, что тут чистое безумие, болезнь, и никакого притворства. Но на этой поляне, в призрачном сиянии и плавном скольжении ее мира, в пространстве, полном ароматов и звезд… На миг я почти понял, что она имеет в виду, почти ухватил понимание самыми кончиками пальцев, но оно лишь скользнуло и растаяло, прежде чем я успел его осознать.

– Поэтому я оставила ему цветы.

– Цветы, – тупо повторил я. Спокойно и равнодушно, словно воздух не заискрил вдруг вокруг меня.

– Вон те. – Рука взметнулась, тонкая, как росчерк пера, указала на гиацинты. – Я сорвала. Четыре; по одному от каждой из нас. И положила ему на грудь. Не для того чтобы попросить прощения, нет. Просто попрощаться. Сказать, что мы понимали, что он не никчемный.

Про цветы знал только убийца. Я скорее почувствовал, чем услышал долгий вздох Конвей.

– Ребекка, – мягко сказал я. – Ты понимаешь, что мы должны арестовать тебя?

Широко распахнутые глаза.

– Я не знаю, как это делается.

– Все в порядке. Мы тебе все объясним. Найдем того, кто сможет о тебе позаботиться, пока не приедут твои родители.

– Я не знала, что так получится.

– Понимаю. Сейчас тебе нужно просто подойти ко мне, и мы вернемся в школу.

– Я не могу.

– Дайте нам одну минуту, – попросила Селена. – Всего минуту.

Я буквально услышал, как Конвей сказала “нет”.

– Да, конечно. Но только минуту.

– Бекс, – невероятно нежно позвала Селена. – Иди сюда.

Ребекка обернулась на голос, протянула руки, и голова ее вновь скрылась внутри таинственной темной фигуры. Руки обнимали плечи друг друга, как крылья, сдвигаясь все ближе и ближе, словно они пытались слиться в единое нечто, которое никто и никогда не сможет разрушить. И я не понимал, кто из них рыдает.