Район Сильвер-Лейк, Лос-Анджелес
Лора открывает дверь, дневной свет слепит ей глаза. Она подносит руку козырьком к глазам, на которых видны следы бессонной ночи – невыносимой, только что перевернувшей ее существование. Ее разум – сумрачное болото, и голубое небо над Лос-Анджелесом кажется ей чем-то неестественным, почти аномалией.
Она закрывает за собой дверь, на мгновение останавливается на крыльце, чтобы найти в сумочке солнечные очки и спрятать за ними глаза. Она поправляет на голове шляпу-таблетку и спускается по трем ступенькам, отделяющим ее от аллеи.
Она поворачивает голову в сторону живой изгороди. В соседнем доме в окне нижнего этажа она различает неподвижный силуэт. Все проходит так, как она и предвидела. Вера Андерсон… Все время настороже, вечно караулит малейшее движение у соседей, как однажды рассказала Бетти.
Лора сдержано взмахивает рукой, приветствуя ее. За стеклом женщина отвечает ей. Ее колотит дрожь. Она не может поверить, что ее план разыгрывается без запинки. Она отворачивается, поднимая очки на нос. В туфлях Бетти ей неудобно, приходится сделать усилие, чтобы пройти до гаража непринужденной походкой.
Она устраивается в «Шевроле», торопливо включает зажигание. В глубине души она знает, что еще есть время все переиграть назад и признать свои ошибки. Неясная сила удерживает ее здесь. Часть существа остается прикованной к этому дому, в котором ей хотелось бы провести остаток жизни. Но жребий брошен, решение уже несколько часов как принято.
Пока машина выезжает на улицу, Лора бросает последний взгляд на очаровательный фасад дома и сад, который содержится в безупречном порядке. Опустив стекло, она зажигает сигарету – первую за день. Проникшее в ее легкие облако дыма на несколько секунд успокаивает, но затем тревога и страх снова овладевают ей.
Элизабет Бадина никогда не увидит на стенах города ни своего имени, ни своего лица. Ей никогда не будут восхищаться молчаливые толпы зрителей в кинозалах. Из-за большой ошибки, единственной ошибки… И, что тяжелее всего выносить: имя женщины, которую она страстно любила, больше не пробуждает никаких чувств.
Через несколько минут Лора снова станет незначительной девушкой, которой всегда была и которой, должно быть, останется. Без любви Бетти она ничто. А ее жизнь теперь станет лишь кошмаром наяву.
Выехав из района и оказавшись на бульваре Санта-Моника, Лора снимает очки и шляпку. Она бросает взгляд в зеркало заднего вида: по ее щекам текут слезы, смывая густой слой грима, покрывающий лицо.
8
– Вы ее убили! – закричал я. – Вы убили мою мать!
Мое тело сотрясает неудержимая дрожь.
– Вы только что себя выдали. Вы сказали, что Элизабет и соседка помахали друг дружке рукой. Об этом нигде не писали. Я прочел все печатные издания тех дней: ни в одной газете об этом не упоминалось. Единственные, кто был в курсе, – следователи!
На лице Лоры не отразилось никакого смятения, как если бы мои обвинения не задевали ее.
– Я любила Бетти больше всего на свете…
– И поэтому вам была невыносима мысль, что она может вас покинуть! В тот день соседка могла заметить только силуэт. Она видела лишь то, что ожидала увидеть: актрису Элизабет Бадина, выходящую из дома.
Чтобы заставить ее реагировать, я указал пальцем на фотографию в альбоме, раскрывшую мне глаза.
– Не молчите же вы! Элизабет и вы почти одного роста, у вас два или три года разницы! Вы были профессиональной гримершей, и вам не составило труда создать видимость, пока вы шли к «Шевроле»: платье моей матери, шляпка, умело наложенный грим… Настоящая киноактриса! К тому времени моя мать была уже мертва. Но вам было необходимо, чтобы кто-то ее видел или думал, что видит, чтобы обеспечить вас алиби. Достаточно было подождать, когда соседка покажется в окне кухни: с такого расстояния невозможно разглядеть, что это были вы!
Лицо Лоры оставалось непроницаемым. Она подняла чашку чая, поднесла ко рту и выпила одним длинным глотком.
– Говорите! Имейте наконец смелость признаться в своих поступках!
Просто необъяснимо: ни мой гнев, ни моя ненависть не достигали женщины, сидящей напротив меня. Я чувствовал себя растерянным и не находил никакого выхода.
– В тот день, когда вы приехали ко мне, я знала, что все кончено, – спокойно сказала она. – Я подумала то же самое, что Бетти в тот день, когда встретила того агента ФБР: «Много лет я ожидала того, кто придет, чтобы заставить меня заплатить за свои ошибки». Я поняла, что это всего лишь вопрос времени. В сущности, дело не было раскрыто лишь потому, что всему миру было наплевать на Бетти. Газеты и полиция видели в ней актрису, ведущую беспорядочный образ жизни; для съемочной группы она стала просто неудобством, едва не сорвавшим съемки. Что же касается Кроуфорда, он даже не осуществил свой план мести, который вынашивал месяцами. Только ты и мог открыть правду.
– Что вы сделали с моей матерью?!
Подсознательно я ждал этого момента всю жизнь, и он не имел ничего общего с тем, что я мог себе представить. Я осознавал, что слова, которые она сейчас произнесет, окажутся более жестокими, чем я мог бы предположить.
– В ту пятницу я вернулась к Бетти. Было около полуночи… Я знала, что не в состоянии провести уикенд, не увидевшись с ней, не поговорив начистоту. Она впустила меня с явной неохотой, и я сразу же поняла, что сейчас все будет очень плохо…
* * *
– Я совершенно без сил и хочу остаться одна. Ты должна уйти.
– Не раньше, чем ты расскажешь мне, что произошло.
Гостиная была освещена лишь крохотной лампочкой на столике у окна. Элизабет отошла от Лоры и уселась на подлокотнике дивана.
– Хорошо. Хочешь все знать? Они в курсе. У них есть фотографии.
– Но… эти фотографии у них уже не один месяц.
– Наши фото, Лора! В уикенд, когда мы ездили в Оушенсайд, кто-то за нами следил. Нас видели вместе на пляже и на террасе отеля… Когда тот мужчина протянул мне конверт… в глубине души я была уверена, что они все знают про наши отношения.
– И что это доказывает? Мы всегда были внимательны и не сделали на публике ни одного неуместного движения!
Элизабет повысила голос, уставившись на нее взглядом острым, как стрела.
– Что ты себе представляешь? Что им нужно застать нас за шалостями? Мой сын родился от незаконной связи, его отец – женатый человек, за несколько купюр я позировала обнаженной. Мое прошлое уже делает из меня бесстыжую девку. Даже самых невинных фотографий будет достаточно, чтобы поставить под сомнение мою личную жизнь.
– Значит, раз они все знают, теперь нам даже не нужно скрываться.
Элизабет резко выпрямилась.
– Ты что, с ума сошла? Для тебя только твое ничтожное счастье и важно… Моего сына попытаются отобрать, если узнают, какой образ жизни я веду!
– Твой сын? Но что ты сделала для Дэвида? Ты никогда им не занималась с самого рождения, а теперь изображаешь примерную мамочку!
– Как ты смеешь говорить мне такое?
Лора замерла с открытым ртом, будто впав в оцепенение, затем ее глаза начали наполняться слезами.
– Прости меня, Бетти. Я не хотела тебе этого говорить… Я знаю, что ты любишь Дэвида больше всего на свете.
Подойдя, Элизабет погладила ее по щеке.
– Я не сержусь на тебя, но тебе не надо все слишком усложнять. Ты хорошо знаешь, что между нами все кончено… уже несколько недель, а может быть, месяц.
– Нет…
– Ты еще отказываешься этому верить, но у этих отношений нет будущего. Я слишком боюсь за свою семью. Мы могли бы остаться подругами, что ты об этом скажешь? Мы могли бы продолжать видеться, но не так, как раньше.
– Ты что, думаешь, что можешь бросить меня, как всех этих мужчин – Уоррена, Кроуфорда… и всех грязных типов, которые задерживались в твоей кровати только на одну ночь? Ты никогда никого не уважала, Бетти, и у тебя никогда не было ни малейшего почтения к чувствам других людей.
– Пожалуйста, уходи отсюда!
Лора застыла на месте. Элизабет увидела, как у нее в глазах разгорается ярость.
– Я все расскажу, слышишь? У меня тоже есть фотографии… И это не считая страстных слов, которые ты мне написала! Сколько газет будут готовы осыпать меня золотом за рассказ о нашей связи? Будущая кинозвезда, которая на самом деле лесбиянка и мать-одиночка…
– Я слишком хорошо тебя знаю, ты никогда не осмелишься это сделать. Заодно ты разрушишь и свою жизнь!
– На эту жертву я охотно пойду, чтобы разрушить твою!
– Я была с тобой слишком мягкой.
Элизабет схватила ее за руку и принялась тащить из гостиной.
– Отпусти меня!
– Я сделала все, чтобы ты не страдала, но ты не оставляешь мне выбора. Я больше не хочу тебя видеть. Уходи из моего дома!
Глаза Лоры были полны слез, и она все различала очень смутно. Ее сердце бешено колотилось, тело сотрясалось от рыданий. Как ей хотелось бы, чтобы сцену, которая только что здесь разыгралась, можно было стереть, словно по волшебству. Ей не хотелось вести себя так жестоко. Это были всего лишь слова, сказанные в пылу ссоры. Никогда она не причинила бы вреда Бетти…
Вслед за раскаянием ее, будто цунами, захлестнула волна гнева на себя. Но было слишком поздно, Лора была словно парализованная, не в состоянии извиниться и добровольно уйти отсюда. Одновременно с этим она отбивалась, пытаясь освободиться от хватки Элизабет, которая будто тисками сжимала ее руки.
– Убирайся отсюда, слышишь!
У Лоры подкашивались ноги, она уже почти оказалась на коленях на полу. Издав грозное рычание, Элизабет грубо дернула ее вверх, чтобы поставить на ноги.
Лора сделала два шага вперед, снова потеряла равновесие и, пытаясь его восстановить, схватила первое, что попалось ей под руку.
Тяжелый холодный предмет, который она сжала изо всех сил. Сперва Лора не поняла, что это бронзовая статуэтка, которую она когда-то подарила Бетти, – копия греческого бюста, купленная в галерее в Беверли-Хиллз – безумный поступок, который обошелся ей в половину зарплаты.
Элизабет отпустила ее руку, чтобы схватить за волосы, при этом произнеся несколько непонятных слов, – возможно, оскорбительных. Лора не издала ни звука. Изо всех сил сжав бюст, она ударила. Дважды…
После первого удара Элизабет издала скулящий почти животный звук. Ударив второй раз, Лора почувствовала, как статуэтка глубоко вошла в череп.
Ее залитые слезами глаза не увидели, как Элизабет бесформенной кучей обрушилась перед ней на пол.
Теперь в доме царила мертвая тишина.
* * *
Лора рассказывала, только время от времени прерываясь, чтобы сделать глоток чая. Иногда мне казалось, что она не осознает, что я присутствую в комнате.
У меня кружилась голова. Затем я ощутил, как внутри меня поднимается тошнота при мысли, что орудие преступления торжественно стоит у меня на каминной полке. С самого начала расследования я вижу этот предмет каждое утро.
– Я сразу увидела, что Бетти больше не дышит. Самое странное, что крови почти не было. Только совсем маленькое пятнышко на полу, за головой. В чертах ее лица больше не было гнева, теперь оно казалось умиротворенным. Сперва я толком не поняла, что произошло. Должно быть, я долго неподвижно сидела на корточках рядом с телом. Я знала, что совершила нечто ужасное, но сейчас я находилась подле нее и ничего важнее этого для меня не было. Когда я наконец поднялась на ноги и посмотрела на часы, было около часа ночи. Я поняла, что должна как можно скорее покинуть этот дом… Но перед этим нужно было стереть все следы. На кухне я взяла тряпку и принялась вытирать все, на чем могла оставить отпечатки. После я обшарила спальню и кабинет Бетти. Я нашла письмо, которое ей не хватило храбрости послать мне. Разумеется, я не знала, что где-то мог остаться черновик. Я взяла те немногие фотографии, на которых была сама. Писем, которые я писала Бетти, нигде не было: думаю, она уничтожала их сразу же, как только получала.
Лора чуть оттянула вырез одежды – достаточно, чтобы я смог увидеть у нее на шее висящее на золотой цепочке кольцо моей матери. Лора принялась бережно крутить его между пальцами.
– Вы взяли ее кольцо… – прошептал я, не сводя с нее взгляда.
– Оно лежало у нее на ночном столике. Должно быть, Бетти тем утром забыла его надеть… в последний день его на ней не было.
– Вы все время так и носили его на шее?
– Все сорок лет я не расставалась с ним, несмотря на риск, с этим связанный. Мужу я сказала, что это семейная драгоценность, которая досталась мне от бабушки…
Я понимал, что кольцо являлось единственным материальным предметом, той крохотной уликой, которая могла бы доказать виновность Лоры. И, по сути дела, не было никакой уверенности, что она подтвердит свои признания перед полицией.
– Что вы сделали с ее телом?
Глаза ее забегали, а затем она посмотрела на меня, будто на злоумышленника, вломившегося к ней на кухню.
– В последний момент, уже готовясь убежать, я изменила свое намерение…
– Почему?
– Я приходила дважды за вечер и знала, что соседи могли видеть меня или, по крайней мере, мою машину, припаркованную у тротуара. Убегать тайно, по-воровски, не имело смысла. У меня возникла идея: тело Бетти никогда не должны найти. Более того: когда я буду далеко от Лос-Анджелеса, все должны думать, что она еще жива. Я понимала, что не могу действовать одна. Мне требовался сообщник.
Ответ предстал передо мной во всей своей очевидности.
– Ваш брат.
– Из дома Бетти я не могла позвонить Уоррену: полиции было бы нетрудно отследить этот звонок… Тогда я рискнула, выйдя и позвонив из уличной телефонной кабины. Мы с братом были очень близки; я никогда от него ничего не скрывала. Он все знал о нашей связи… Я не очень хорошо помню наш телефонный разговор, но того немногого, что я сказала брату, оказалось достаточно. Я вернулась к Бетти, на этот раз припарковавшись на значительном расстоянии. Только вернувшись в дом, я на самом деле поняла, что натворила. Тело Бетти в едва освещенной гостиной… Ее лицо уже изменилось, я даже ее не узнала.
– Это ваш брат увез тело?
– Уоррену понадобилось меньше двадцати минут, чтобы приехать. Я сказала ему, что произошел несчастный случай, что у меня и в мыслях не было сделать ей что-то плохое. Он был на удивление спокоен, в противоположность мне, уже начинавшей впадать в истерику. Уоррен заставил меня проглотить транквилизаторы, которые нашел в ванной комнате. Затем я объяснила ему ситуацию: возможно, меня видели, к тому же я не могла исключить возможность, что кто-то в курсе наших отношений. Тело Бетти должно исчезнуть, и, чтобы избежать подозрений, мне надо занять ее место.
– Он ничего не сделал, чтобы вам помешать? – воскликнул я.
– Он колебался, но хорошо знал, что у нас нет выбора. Сидя в темной гостиной, мы разработали план. Уоррен подождал середины ночи, чтобы заняться Бетти. Без колебаний, подвергнув себя опасности, он подогнал свой грузовичок к самому гаражу. Затем он заехал ко мне, чтобы взять одежду, в которой я собиралась быть у него на свадьбе. Остаток ночи я провела одна… Я вытерла следы крови и проверила, не осталось ли после меня каких-нибудь следов.
Ужасаясь этой истории, я знал, что должен дослушать ее до конца.
– Затем вы изобразили мою мать, чтобы уйти из дома…
– Ранним утром я устроилась в комнате Бетти перед туалетным столиком и наложила макияж, чтобы быть похожей на нее. Даже зная мельчайшие подробности ее прекрасного лица, я не достигла убедительного результата. В то мгновение я была уверена, что мой план провалится… Я натянула одно из платьев Бетти и надела ее шляпку, чтобы скрыть волосы. Чтобы спрятать глаза, я надела солнечные очки.
– Как вы могли быть уверены, что соседи вас увидят?
– Твоя мать часто говорила о соседке, которая постоянно караулит за занавесками; ей казалось, что та подстерегает всякий раз, когда та выходит из дома. Спрятавшись за окном нижнего этажа, я ждала, пока та не покажется в кухне, а затем вышла. Сердце у меня билось так сильно, что казалось, вот-вот лопнет… Мы обменялись приветственными взмахами рукой. Удостоверившись, что соседка меня увидела, я поспешно села в «Шевроле» и поехала по направлению к Голливуду.
– И вы оставили машину на Уилкокс-авеню рядом с «Голубой звездой»…
– Чтобы и дальше запутывать следы: я надеялась, что полиция установит связь между исчезновением Бетти и ее встречей с агентом ФБР. Как и было условлено, Уоррен ждал меня. Он был в своем прекрасном костюме, чисто выбрит и свеж. Никто даже представить себе не мог бы, чем он занимался этой ночью. В машине я стерла косметику и переоделась, потом мы направились в Палмдейл. Я провела уикенд, разыгрывая комедию.
– Где находится тело моей матери?
Лора не ответила. Ее взгляд сделался отстраненным, на лице появилась гримаса горя. Ее тело все сотрясалось, будто от рыданий, но она не плакала.
– Лора, что с вами?
Когда она подняла голову, я заметил, что дыхание у нее стало неровным.
– Ничего, это просто… волнение. Долгое время я считала, что, если признаться в преступлении, мне обязательно станет легче, но этого не произошло… Вначале Уоррен отказывался говорить мне, что сделал с телом Бетти. Он больше не хотел ни одним словом упоминать о той ночи; ему было необходимо жить, будто ничего не произошло. У нас разгорелась ужасная ссора, и в конце концов брат мне это сказал. Он работал в Лос-Анджелесе, участвовал в работах по благоустройству…
– Подработка, которую получил через Кроуфорда?
– Да. В городе обновляли комиссариат юго-восточного района. Уоррен похоронил тело там, где на следующей неделе должны были все залить бетоном, чтобы устроить парковку.
– Комиссариат!
– С тех пор не одно поколение полицейских парковало там свои машины… Каждый год я езжу туда 23 января, в день ее смерти. Сколько раз я думала: а не лучше ли будет выйти из машины и постучаться в дверь полицейского участка? Но я не могла решиться. Я не имела права впутывать в это Уоррена: он помог мне из братской любви, и я единственная несу ответственность за то, что случилось.
Я почувствовал головокружение. В горле у меня пересохло, и я проглотил немного чая, который еще оставался в чайнике.
– Ты не обязан мне верить; мне хотелось признаться тебе гораздо раньше. Но на это у меня просто не было сил. Я думала: все будет гораздо проще, когда мы сможем быть все вместе…
– Все вместе?
И снова ее лицо исказилось гримасой. Лора встала, и это простое движение, похоже, доставило ей сильную боль. Судороги так сильно сотрясали ее тело, что ей пришлось опереться рукой о стол.
– Бетти, я и наш крохотный малыш, – с усилием произнесла она. – У нас украли счастье. Мы могли быть так счастливы в нашем доме.
– Какой малыш? Вы что, говорите обо мне?
– Все опять будет как раньше… Мы снова встретим твою маму, Дэвид. Уверена, она сможет меня простить.
Я проследил за взглядом Лоры, устремленным на чашку, а затем с ужасом посмотрел на свою. Поднеся руку ко лбу, я обнаружил, что тот весь мокрый от пота.
– Что вы положили в чай, Лора?
9
– Успокойся, осталось совсем недолго…
Охваченный паникой, я отошел от стола, взвыв:
– Что вы положили в этот проклятый чай?
Держась обеими руками за живот, Лора простонала. На мгновение я подумал, что она сейчас рухнет прямо посреди комнаты. Не обращая на нее внимания, я устремился к раковине и засунул себе два пальца в рот, чтобы вызвать рвоту. Но так как со вчерашнего вечера не ел, я почти ничего не смог извергнуть из себя. В висках у меня тяжело стучала кровь.
Когда я обернулся, Лоры уже не было. Я поспешил из кухни. Лора была в гостиной, скрутившись от боли на диване. Я присел на корточки рядом с ней.
– Какой яд? Скажите мне, каким ядом вы воспользовались?
– Слишком поздно, Дэвид, – простонала она. – Прости…
Ее лицо снова исказилось судорогой. Вынув телефон, я дрожащими пальцами набрал 911.
– Что у вас случилось?
Последовавший за этим разговор показался мне нереальным: мне казалось, что под воздействием паники и проснувшегося инстинкта самосохранения мое место заняла некая посторонняя сущность, которая и отвечала на вопросы девушки-оператора.
– Отравление… Да, я в этом уверен… Нет, не попытка самоубийства. Женщина примерно 65 лет и мужчина 40 лет… Да, я один из пострадавших.
Голос в трубке прозвучал будто издалека:
– Ваша заявка принята. «Скорая помощь» уже в дороге. Пожалуйста, оставайтесь у себя дома, не делайте попыток уйти.
Когда я разъединил вызов, Лора издала душераздирающий крик, от которого внутри у меня все заледенело. Все ее тело содрогалось в конвульсиях, лицо стало мертвенно-бледным. Зрелище оказалось настолько жестоким, что я почти забыл, что меня ждала точно такая же смерть. Лора выпила две чашки чая и весила килограмм на двадцать меньше меня. Вполне логично, что у меня еще не появились те же самые симптомы…
Совершенно сбитый с толку, я заметил на столе два листа бумаги, лежащие на видном месте.
Меня зовут Лора Бесс Гамильтон. Это признание в убийстве, которое я совершила 23 января 1959 года. Я убила Элизабет Бадина.
Я поспешно пробежал глазами признание Лоры. Здесь рассказывалось обо всем: связь с моей матерью, ночь убийства, роль, которую сыграл во всем этом ее брат… В конце даже стояла дата, прямо над подписью: 8 сентября 1998-го. Иначе говоря, Лора приготовила это признание в тот самый день, когда я пришел к ней. Судя по всему, она положила листок на стол, зайдя сюда за альбомом и захватив яд.
Внезапно я ощутил в основании шеи неприятное неравномерное пульсирование. Мгновением позже череп мой пронзила ужасная боль. Я со стоном сжал голову руками. Яд начинал действовать. Я просто не мог умереть так глупо. Я снова подумал об Эбби, о нашем ребенке, о новой жизни, которая меня ожидает…
Лежа на диване, Лора перестала поскуливать. Тело ее расслабилось. Теперь казалось, будто она дремлет, находясь на полпути между сном и бодрствованием. Мне следовало бы ненавидеть эту женщину за все зло, которое она мне причинила, но тем не менее мне совсем не хотелось видеть, как она умирает. Встав на колени перед диваном, я взял ее за руку.
– «Скорая» уже едет. Держитесь, Лора.
Боль снова хлынула мне в голову, но тотчас же мускулы сжались, как если бы через мое тело пропустили электрический разряд. Ощущение было кошмарным. Примерно минуту я корчился на полу, пока мои конечности не расслабились. Я совершенно изнемогал.
Подняв голову, я увидел Лору, безуспешно пытающуюся вдохнуть воздух, который тело отказывалось ей дать. Ее глаза сделались бледными и какими-то стеклянными. Широко открытый рот выглядел будто большая черная дыра внизу ее лица.
Я сделал усилие, чтобы встать и пересечь гостиную, согнувшись почти вдвое. В коридоре мне, чтобы сохранить равновесие, пришлось опереться на стену. У меня оставалось достаточно сил, чтобы выйти из дома. Оказавшись на лестничной площадке, я буквально рухнул на нее.
Уличный воздух показался мне разреженным. Мне было трудно дышать, как если бы мои легкие начали покрываться пленкой. Резкий звук моего собственного дыхания отдавался у меня в ушах. Вынув телефон, я набрал номер Эбби – может быть, это последнее, что мне удастся сделать. Мне надо было поговорить с ней еще раз.
В конце второго звонка из-за нового спазма я выпустил мобильник из руки. Из моей груди начало вырываться пыхтение. Ноздри и горло были словно забиты, я был больше не в состоянии даже проглотить слюну.
Мне показалось, что я слышу, как телефон повторяет мое имя. Голос Эбби… Я больше не один. Она со мной, и это единственное, что теперь имеет значение.
Когда я услышал, что прибыла «скорая помощь», все тело было полностью парализовано. Я едва мог дышать.
Два склонившихся надо мной смутных силуэта: это было последнее, что я видел, прежде чем потерял сознание.
10
Под неестественные смешки публики Джей Лено
[100] разглагольствовал в своем кабинете перед двумя старлетками модной мыльной оперы. Я переключил на MTV, где передавали последний клип группы «Оазис». В фантастических декорациях струнный оркестр играл перед девушкой, окруженной множеством зонтиков.
– Тук-тук… Вы тут, Бадина?
Дверь палаты открылась. Я выключил звук с помощью пульта. В дверях появился Хэтэуэй в своей гавайской рубашке и с выбритыми щеками. По его красным глазам я понял, что он всю ночь не сомкнул глаз.
– Вы даже не принесли мне цветов? – попытался я заставить себя пошутить.
– Если бы я знал, что в этой больнице такие хорошенькие медсестрички, клянусь, я бы взял с собой целую охапку.
Детектив придвинул к моей кровати единственное кресло. Я поправил подушку у себя за спиной, чтобы немного выпрямиться.
– Как дела, киношник?
– Хорошо. Они хотят задержать меня до вечера, чтобы быть уверенными, что нет никаких осложнений…
– Ну вы меня и напугали! Стрихнин, кажется?
Я кивнул.
– Если бы мне тогда захотелось выпить вторую чашку чая, мы бы с вами сейчас не разговаривали. Видите ли, вы были правы, придерживаясь скотча.
– Где она только нашла это дерьмо? Это же не продается в аптеке на углу!
Чтобы подумать над этим вопросом, времени у меня было более чем достаточно.
– Должно быть, Лора раздобыла этот яд очень давно, чтобы обеспечить себя запасным выходом… По-моему, она допускала мысль, что однажды ее разоблачат. Она не дала бы себя арестовать, можете мне поверить. Со времени моего первого визита она, должно быть, держалась настороже.
Хэтэуэй покачал головой и похлопал ладонью по подлокотнику кресла.
– Что вам взбрело в голову отправиться к ней во второй раз, никого не предупредив? Почему вы не сообщили мне о том, что удалось разузнать?
– Я и предположить не мог, что она могла убить мою мать… До самого конца я надеялся, что у нее будет какое-то другое объяснение.
– Они действительно ничего не смогли для нее сделать?
– Она умерла по дороге в больницу. И я думаю, что так лучше.
Я опустил глаза. Должно быть, детектив почувствовал, что у меня нет ни малейшего желания снова переживать эпизод, который едва не стоил мне жизни. Немного помолчав, он повернул голову к немому телевизору.
– Видели новости? Со вчерашнего дня вы стали настоящей звездой.
– Кажется… Ну, вот наше расследование и закончено…
– Похоже, что так, – произнес он немного грустно. – Во всяком случае, вы были на высоте. Из вас получился бы хороший полицейский.
– Вы хорошо знаете, что без вашей помощи я бы ничего не добился.
– Полицейские к вам не слишком цеплялись?
– Нет, к счастью, Лора все изложила в письменном виде. Это должно облегчить им работу.
– Я в курсе этого письма. На самом деле, едва я вышел из комиссариата, как мне все рассказали. Признания… лучшего и желать невозможно.
– Завтра они должны снова меня допросить: удовольствие, конечно, ниже среднего, но я хорошо знаю, что через это надо пройти.
– Как вы поняли, что это Лора?
– Вы не ходите в кино, Хэтэуэй, вы не смогли бы понять…
– Что еще за ерунда?
– Я вам все объясню, но чуть позже, хорошо?
Я взял пульт, чтобы выключить телевизор. Часы, проведенные в этой комнате, дали мне возможность поразмышлять над белыми пятнами нашего расследования. Я знал, что отступать уже некуда.
– Есть кое-что, о чем я не говорил полицейским…
Детектив скользнул по мне беспокойным взглядом.
– А?
– Грабеж, угроза, тень, которая шпионила и преследовала меня… Об этом я ничего им не сказал, можете не беспокоиться.
– Почему это я могу не беспокоиться?
– У меня нет никакого желания вас компрометировать, Хэтэуэй, но вам самое время дать мне объяснения. Вы с самого начала водите меня за нос… Вы заранее знали, что я приду к вам в офис и буду пытаться нанять вас. Если вам когда-нибудь надоест быть частным детективом, в Голливуде вас ждет прекрасная артистическая карьера!
Он вздохнул и скукожился в своем кресле.
– Послушайте, Бадина…
– Нет, это вы меня послушайте! Какую роль вы на самом деле сыграли в этой истории? Как давно вы знакомы с Сэмюэлем Кроуфордом? Сколько времени вы в сговоре с моим отцом?
11
Нью-Йорк, неделю спустя
Такси довезло нас до музея «Метрополитен», к киоскам с хот-догами. Подняв глаза на фасад здания, на верхнюю площадку большой лестницы, я почувствовал, как мое сердце забилось быстрее. Целую ночь я провел, представляя себе это мгновение, а теперь, когда оно наступило, я больше не был уверен, что у меня хватит смелости встретить его.
– Ты точно не хочешь, чтобы я тебя сопровождала?
Я взял Эбби за руку.
– Нет, я должен пойти туда один. Лучше не отпускай такси.
– Я уже большая девочка… и мне хочется немного пройтись.
– Береги себя.
– Я беременна шесть недель! – рассмеявшись, возразила она. – Тебе не кажется, что ты немного драматизируешь?
– Драматизируешь… это моя профессия, не так ли?
– Значит, до скорой встречи? Мы могли бы поужинать в «Киприани»…
– Прекрасная мысль. Я позвоню тебе, как только выйду.
Мы поцеловались. Я довольно долго смотрел, как она удаляется по 5-й авеню, стараясь как можно дальше отодвинуть финал этой истории.
Холл музея был черен от толпы народа. Огромные купола над головой заставляли чувствовать, что я вдруг уменьшился. Я считал, что для такой встречи это место слишком торжественное, и предпочел бы что-нибудь поскромнее – парк или кафе, – но у меня действительно не было выбора.
Купив билет и взглянув на план, я поднялся на второй этаж, в раздел музея, посвященный странам Азии. Мне пришлось пересечь пять или шесть залов, прежде чем я увидел Кроуфорда. Он неподвижно сидел на скамейке, разглядывая находящиеся перед ним экспонаты, и не заметил моего присутствия, пока я не подошел совсем близко. Он повернулся ко мне и грустно улыбнулся. Я увидел, что лицо у него еще более утомленное, чем на следующий день после смерти Харриса.
Посмотрев прямо перед собой, я понял, почему он выбрал для нашей встречи именно этот зал. «Большая волна в Канагаве» Хокусаи… Картина удивила меня своим крохотным размером: она была меньше, чем та репродукция, которая висела у меня в доме. Хоть я и часто посещал этот музей, но никогда не обращал на нее внимания. Честно говоря, я даже не знал, что в музее есть вариант. «Берег надежнее, но я люблю бороться с волнами»…
– Моя мать очень любила этот эстамп.
– Знаю, Дэвид. У меня был альбом «Тридцать шесть видов горы Фудзи». Элизабет как-то взяла ее у меня на время… Так и не отдала… Этот эстамп завораживает. С точки зрения западных людей, рыбаки гребут от волны, с точки зрения японцев – к волне, готовясь встретить ее ярость.
– Это из-за подписи?
– Мы все созерцаем реальность, но каждый толкует ее по-своему. В жизни все – лишь вопрос восприятия.
У каждого из тех, кто знал мою мать, было свое представление о ней. Я собирал эти образы один за другим, чтобы придать смысл ее жизни и логику ее истории. Но для меня она все же оставалась неуловимой.
– У тебя все хорошо?
– Учитывая то, что я пережил, лучшего и желать невозможно.
Ситуация меня обескураживала: хотя Кроуфорд был моим отцом, мне казалось, что я сижу рядом с совершенно незнакомым человеком. Какие связи – конечно же, призрачные – смогли бы нас объединить?
– Полагаю, вы уже говорили с Хэтэуэем?
– По телефону на прошлой неделе, когда ты еще был в больнице. Он что, ничего не захотел сказать?
– Нет, остался нем как могила. Он хотел, чтобы я услышал всю историю из ваших уст.
Кроуфорд издал смешок.
– Этот детектив славный малый. Ему было неловко, что он вынужден тебе врать.
– Я на него за это не сержусь, он это знает.
– Сначала он видел в моем предложении такую же работу, как и всякая другая. Но он очень скоро понял, что это расследование ведет его так далеко, как он и не предполагал: выплывала на поверхность часть его жизни, и он винил себя, что в свое время недостаточно постарался, чтобы расследовать это дело. Думаю, в конце концов он привязался к тебе.
Чувства… «Следователь должен оставаться объективным, а также избегать эмоционального включения…» В конечном итоге эти слова оказались адресованы не мне: Хэтэуэй пытался держаться на расстоянии, чтобы избежать угрызений совести.
– Что еще Лора успела тебе рассказать, прежде чем покончила с собой?
– Она сказала все – по крайней мере, все, что знала.
Кроуфорд положил руку на свои седые волосы.
– Я любил твою мать, Дэвид, как не любил ни одну женщину. Наша история была вовсе не интрижкой, уверяю тебя. Но иногда жизнь ставит между людьми непреодолимые препятствия.
Этот афоризм показался мне не самым изящным способом избежать ответственности.
– Когда вы узнали о моем существовании? Это не могло быть после того, как вы прочитали ту статью в «Нью-Йорк таймс», как вы пытались меня убедить!
– Конечно же, нет… На самом деле я об этом узнал очень быстро. Примерно через шесть месяцев после исчезновения Элизабет, когда полицейское расследование замерло на мертвой точке, я тайком обратился в лучшее детективное агентство Лос-Анджелеса. Они расследовали ее прошлое, не найдя серьезного следа, но выяснили, что твоя бабушка одна растит годовалого мальчика. Сопоставить факты было не трудно… Мне предоставили копию твоего свидетельства о рождении: даты соответствовали. Я был уверен, что у Элизабет за то короткое время, что длилась наша связь, не было другого мужчины. Тогда я понял, почему она вот так резко порвала со мной: теперь, собираясь стать матерью, она не хотела, чтобы в ее жизни присутствовал женатый мужчина. У нас с женой давно уже ничего не было, а я оказался слишком большим трусом, чтобы положить конец нашему семейному союзу.
– Вы узнали, что у вас есть сын, и ничего не сделали!
Я резко повысил голос, несколько посетителей с возмущением обернулись на нас.
– Я знал, что будет лучше, если я останусь в стороне от твоей жизни. Что мог бы я сделать? Свалиться твоей бабушке как снег на голову? Заявить о своих правах на тебя и заняться твоим воспитанием? Все мое время было занято работой и путешествиями. И у меня не было никакого права вырывать тебя из твоей настоящей семьи. В любом случае из меня не получилось бы хорошего отца и я не смог бы дать тебе что-то доброе.
Кроуфорд наклонился вперед, опираясь руками в бедра.
– В конечном итоге вся моя жизнь – сплошные упущенные возможности. Я остался в тени Уоллеса, прошел мимо самой большой любви своей жизни, не увидел, как растет мой сын… Но я не сетую на судьбу. Я никогда не жалел о своем решении: ты и без меня вырос хорошим человеком, Дэвид.
Из меня вышел хороший человек благодаря Нине. Несмотря ни на что, непроизвольно я представил себе, какой была бы моя жизнь, если бы я вырос подле Кроуфорда. Иметь отца, даже отсутствующего или занятого, куда лучше, чем быть сиротой, – в этом я был убежден.
– Получается, расследование, которое я вел, было всего лишь комедией? Я был всего лишь персонажем в разработанном вами сценарии?
– Я смотрю на это совсем не так…
– И как же вы на это смотрите?
– В свое время я уехал на три месяца в путешествие по Европе, где не был больше двадцати лет, – я тебе говорил, что после войны был журналистом в Париже… Мне только что исполнилось семьдесят семь, и я знал, что потом у меня не хватит духа на такое путешествие. Но мне так хотелось снова увидеть Францию, Италию, Испанию… снова побывать в таких памятных для меня местах. Но эти три месяца оказались даже отдаленно не похожи на отпуск: это путешествие снова вернуло меня в прошлое. Я не переставая мысленно перебирал ошибки молодости и думал об Элизабет. Однако даже представить себе не мог, что произойдет после моего возвращения в Нью-Йорк. Будто по злой иронии судьбы среди прочей корреспонденции меня ожидало письмо… или, точнее, записка в несколько слов: «Я должен поговорить с вами об Элизабет. Позвоните мне как можно скорее». Подписано: Уоррен Грей.
– Брат Лоры…
– Я хорошо знал Уоррена: работящий парень, у которого в молодости были серьезные проблемы с алкоголем. Незадолго после съемок «Путешествия в пустыню» Лора попросила меня о помощи: он взял себя в руки, и она хотела, чтобы я нашел для него работу. У меня было немало связей в муниципальных службах, и мне было не трудно найти для него маленькую должность. Он очень старался и больше никогда и капли алкоголя не взял в рот. Чтобы отблагодарить, он время от времени приходил ко мне для работ по саду.
И вот несколько лет спустя он написал мне. Не знаю, как Уоррен раздобыл мой адрес в Нью-Йорке, но уверен, для этого ему пришлось приложить немало усилий. В его письме был номер телефона. Я сразу же позвонил ему. Оказалось, это телефон дома престарелых в Вентуре. Когда я позвал его к телефону, мне сказали, что несколько недель назад он умер от рака легких.
Была ли Лора Гамильтон в курсе, что собирается предпринять ее брат? Маловероятно. Тогда чего ради она скрывала эту часть истории, столько всего рассказав мне?
– Он знал, что скоро умрет, и хотел открыть вам всю правду…
– Это я понял только на прошлой неделе, после самоубийства Лоры. Тем не менее я был крайне расстроен этим письмом Уоррена и его смертью. Почему спустя столько лет он захотел поговорить со мной об Элизабет? Он был даже не в курсе наших отношений – по крайней мере, я так думаю. У меня даже в мыслях не было, что Лора могла убить твою мать. Я всего лишь считал, что она что-то знает о ее исчезновении и в свое время рассказала это брату.
Кроуфорд встал.
– У меня начинают болеть ноги. Не хочешь немного пройтись?
Мы прошли вдоль целого ряда эстампов, гравюр и свитков эпохи Эдо
[101]. Но ни Кроуфорд, ни я не обратили на них ни малейшего внимания.
– В июне я провел целую неделю у Уоллеса в Беркшире. Я заметил, что он устает от любой мелочи и что его состояние ухудшилось. Должен тебе сказать, я сильно колебался, стоит ли говорить ему об Уоррене: его вгоняло в депрессию любое упоминание о том периоде его жизни. Но Уоллес был моим лучшим другом, и я не хотел держать его в стороне.
– Харрис знал, что вы состояли в близких отношениях с моей матерью?
– Он узнал это сразу после ее исчезновения, и это едва не стоило нам дружбы. Он не понимал, как я мог впутать его в такое.
– И… относительно меня?
– Я не повторил свою ошибку и признался ему сразу, как только узнал правду. Он даже держал в руках копию твоего свидетельства о рождении.
– Как он отреагировал, когда вы показали ему записку от Уоррена?
– Он был потрясен и пришел к тем же выводам, что и я. Единственная разница…
– Да?
После минутного колебания Кроуфорд продолжил:
– Пережить киносъемки – это неповторимый опыт. Люди, которые не знали друг друга, вынуждены на протяжении месяцев находиться бок о бок. Трудно все время играть комедию, естество быстро проявляется во всей красе. Каждый день Уоллес видел, как Элизабет и Лора разговаривают, вместе шутят и смеются. Но Уоллес был не абы кто, а маниакальный наблюдатель за себе подобными. Он часто говорил, что хороший режиссер должен быть способен видеть в других то, что они сами о себе не знают. Короче говоря, он тогда почувствовал, что связь между Элизабет и Лорой… особенная. Но он никогда бы не осмелился выразиться более ясно. Но зато у него не было никаких сомнений, что Лора обладает важной информацией. На самом деле мы оба считали, что она знает виновного… или, по крайней мере, у нее есть какие-то подозрения насчет того, кто преступник, в том случае, если это все же было убийство.
– Но вы ничего не смогли сделать!
– У нас не было никаких доказательств. Кроме того, Уоллес не мог заняться этим делом, да и я ему этого не позволил бы. Мы подумали, что ты имеешь право знать то, что знаем мы.
– Вы хотели, чтобы я расследовал это дело, подобрался к Лоре и вытащил из нее все, что она знает?
– Но для этого тебе была необходима помощь.
– Хэтэуэй!
– Нам требовался профессионал… человек, который уже в курсе дела, и знающий ту эпоху. Выбор был ограничен, но я начинал не с нуля: у меня было некоторое количество документов – их мне предоставило детективное агентство, к которому я обратился в пятьдесят девятом.
– Вы располагаете списком полицейских, которые работали над делом, не так ли?
– В яблочко! Вооружившись терпением, я занялся поисками, и мне повезло выяснить, что Хэтэуэй уже много лет занимается частной практикой. Конечно, он больше специализировался по разводам и супружеским изменам, но я был не в той ситуации, чтобы капризничать. Затем мне только и оставалось, что связаться с тобой.
– Зачем весь этот цирк? Достаточно было в первый же день сказать мне правду!
– Уоллес думал, что следует сначала посмотреть, достаточно ли ты надежен и хочешь ли погрузиться в это расследование. Был найден и предлог: экранизация романа Готорна, над которой Уоллес долго работал, последний фильм исключительной карьеры… Я знал, что ты не сможешь отказаться от его предложения и без проблем приедешь к нему. Когда Уоллес показал тебе черновые съемки «Покинутой», он почувствовал, что в тебе возникло что-то глубокое и что мы уже не можем отступить назад. После твоего отъезда он позвонил мне: настало время все тебе раскрыть.
– Но Харрис умер, и вы полностью изменили свой план!
– Я был подавлен его кончиной и больше не чувствовал себя в состоянии ни признаться, что я твой отец, ни что мы хитростью завлекли тебя. Была у меня одна мысль… безумная, уверяю тебя: правду об Элизабет ты должен открыть самостоятельно. Поиски, которые, если так можно выразиться, заставят тебя повернуть время вспять в поисках своей матери.
– И Хэтэуэй был моим проводником…