– Никогда не слышала этого имени.
– А вот он о тебе помнит. Он с тобой много раз сталкивался в управлении полиции. Он даже видел меня, когда мне было всего несколько месяцев. Тогда это был молодой полицейский, он имел к расследованию только отдаленное отношение.
Нина указала глазами на статью, лежащую на столе.
– А что это за история с ФБР?
– Ты знаешь некого Пола Вардена?
Ее взгляд оживился.
– Да, это был писатель… друг Лиззи. Она мне часто о нем говорила и даже оставила мне одну из его книг.
– На самом деле они были больше, чем друзьями. Примерно в пятьдесят шестом у них была любовная связь. Варден был коммунистом, активистом и находился в картотеке у ФБР. Из-за этой связи Лиззи была на мушке у правительства.
– Это невозможно!
– У меня была точно такая же реакция, как у тебя, но чем дальше я продвигаюсь в расследовании, тем больше я в этом уверен.
– И тот агент, о котором говорится в статье, и есть незнакомец из ресторана?
– Это вполне возможно. Но их встреча ничего не доказывает.
Я дал Нине время переварить эти новости.
– А твой отец? Ты нашел что-нибудь о нем?
– Ничего. Я даже не до конца уверен, что он хоть каким-то образом связан с этим делом. В конце концов, их отношения имели место больше чем за год до исчезновения Лиззи.
Она снова убрала очки и спокойно сложила руки на столе.
– Достаточно, сейчас я ничего больше не хочу знать.
– Вот как! – произнес я в недоумении.
– Я тебе доверяю, Дэвид. Ты счел за лучшее все это оставить себе, и ты был прав. Не чувствуй себя обязанным оправдываться.
Пристально посмотрев на мою левую руку, она улыбнулась.
– Ты носишь кольцо…
– Оно действительно маленькое: мне едва удалось натянуть его на мизинец.
– Меня это радует. Твоя мать была бы счастлива, что оно все время с тобой.
Мне очень хотелось поменять тему разговора. Я посмотрел на обитателей, которые с воодушевлением демонстрировали экземпляры книги, которые только что купили. На обложке со скрещенными руками и сияющей улыбкой тренер уставился на читателей заговорщицким взглядом, который, казалось, говорил: «Еще есть время стать хозяином своей судьбы!»
– У меня такое впечатление, что мы изгои: ты единственная в этом зале, кто не взял книжку.
– Пфф! За кого ты меня принимаешь?
– Я подумал, что конференция тебе понравилась.
– Откуда ты берешь такие нелепые мысли? Я ненавижу всяких гуру! Я пошла туда, чтобы провести время и подтвердить для себя то, что уже знаю об этих людях.
– То есть?
– Что они ужасно впечатлительны. Они ищут смысл в своей жизни, особенно когда она подходит к завершению. И некоторые жуликоватые типы умеют извлечь из этого выгоду…
Я взял ее за руку, лежащую на столе.
– Я вот о чем думаю, Нина. Три года назад я сделал все, чтобы убедить тебя поселиться здесь…
Она вынула свою руку из моей.
– Я вижу, куда ты клонишь, Дэвид.
– Дай мне, по крайней мере, время все тебе объяснить!
– Это бесполезно. Теперь моя жизнь здесь. У меня нет ни желания, ни сил оставаться одной.
– Но ты не будешь одна! Мариса может заниматься домом все время и тобой по мере необходимости.
– Насколько я знаю, Мариса не медсестра! Я не хочу никому быть обузой. Мне хорошо здесь, и я знаю, что при малейшем недомогании обо мне позаботятся.
– Ты же хорошо себя чувствуешь, Нина, у тебя нет никаких поводов для беспокойства!
– Пожалуйста, давай больше не будем об этом говорить.
Мой глубокий вздох ничего не изменил.
– Я хочу, чтобы ты дал мне обещание, Дэвид.
– Я этого больше так не оставлю…
– Об этом речь не идет. Я понимаю, что ты хотел защитить меня, скрывая расследование, которое ты вел по поводу Лиззи. Но если ты когда-нибудь узнаешь имя того, кто несет ответственность за ее смерть, я хочу, чтобы ты немедленно пришел ко мне и назвал его, даже если ты думаешь, что это может заставить меня страдать.
– Думаешь, я буду способен скрыть от тебя такие вещи?
– Да, из любви ты на это способен. Иногда люди хотят слышать лишь то, что они жаждут услышать.
2
Дата: 26 сентября 1998 г., 23.12
Привет, чувак!
Надеюсь, что ты поймаешь ублюдков, которые причинили зло твоей мамане. Копы, ФБР, ЦРУ – сборище отбросов. Они нас уже достали по самое некуда с Розуэллом
[94]
и Джоном Кеннеди. Не сдавайся, ты их сделаешь!!! Да пребудет с тобой сила. Фокс
Малдер
[95]
нас предупреждал: ИСТИНА ГДЕ-ТО РЯДОМ. Будь начеку, а особенно не забывай: никому не доверяй. НИКОМУ!
Твой кореш Билли Сопротивленец!
Дата: 27 сентября 1998 г., 09.23
Многоуважаемый господин Бадина!
Я имею честь быть президентом общества «Секреты истории», основанного в Питсбурге, Пенсильвания, вот уже семь лет назад. Наше общество, которое объединяет около двух десятков энтузиастов нераскрытых дел, будет счастливо и почтет за честь оказать Вам помощь в Ваших расследованиях. С огромным удовольствием мы могли бы предоставить в Ваше распоряжение все наши навыки и материальную базу.
Мы можем похвалиться тем, что недавно раскрыли дело Джин Спенглер – знаменитой танцовщицы и актрисы, в 1949 году исчезнувшей при таинственных обстоятельствах. К несчастью, наши выводы еще не встретили в средствах массовой информации желаемого отклика. Мы, разумеется, не знаем подробностей Вашего расследования, но полагаем, что между этими двумя делами может существовать серьезная связь.
Даю ссылку на совершенно новый сайт, где представлены выводы и результаты наших расследований. Наше общество существует исключительно на добровольные пожертвования. Мы с благодарностью примем любой, даже самый скромный вклад в нашу исследовательскую работу.
Остаемся в полном Вашем распоряжении для более подробных объяснений и надеемся, что Вы свяжетесь с нами.
Искренне ваш,
Майк Эванс
Дата: 27 сентября 1998 г., 11.43
День добрый, Дэвид!
Предполагается ли экранизация истории вашей матери? Это был бы суперский фильм! Какую актрису вы хотели бы увидеть в ее роли? Лично я считаю, что Джулия Робертс была бы просто гениальным выбором! Ее все знают в основном по комедиям, но я уверена, что у нее огромный драматический потенциал.
Как чудно было бы, если бы вы смогли мне ответить.
Джулия
Такого я достаточно начитался. Я закрыл электронную почту и выключил компьютер, чтобы не было соблазна снова залезть в него и шататься в интернете. Один вид моего мобильника и тот был для меня таким же удручающим зрелищем: восемь новых посланий все того же порядка.
Я предпочел не включать телевизор. Несколько раз я прошелся по комнате к окну и обратно, чтобы увидеть, не удалось ли журналистам в поисках сенсаций заполучить мой адрес. Я очень надеялся, что вся эта история выдохнется, если я буду упорно хранить молчание.
Входящий звонок, «Катберт».
– Извини, что надоедаю, но у меня не очень хорошие новости.
– Что может происходить хуже того, что я прямо сейчас наблюдаю?
– Студия хочет тебя разорвать.
– Что! Разорвать? Ты же поклялся, что уладишь проблему!
– Так это было до появления статьи…
– Ответственность за которую персонально на тебе!
– Спасибо, что освежил мне память.
– Что произошло?
– Ничего неожиданного. Они разозлились, прочитав эту статейку: не понимают, где ты взял время вести расследование, когда должен был сидеть и заниматься сценарием.
– Выпутывайся как хочешь, скажи, что я готов заплатить.
– Они не хотят ничего слышать!
– Тогда настаивай! Это твоя задача – вытащить меня из этого дерьма.
– Они готовы сделать тебе предложение.
– Почему у меня такое впечатление, что мне не понравится то, что ты сейчас мне скажешь?
– Они согласны отказаться от претензий, если ты подпишешь с ними эксклюзивный контракт.
– Но о чем ты говоришь?
– Я говорю об оригинальном сценарии, посвященном исчезновению Элизабет Бадина. Это их сразу утихомирит. Они готовы подписать чек на семизначную цифру. У них уже есть задумки относительно названия…
Я был поражен в самое сердце. Во мне заклокотал гнев.
– Эти сукины дети уже подумали о названии?
– Если хочешь знать мое мнение, некоторые варианты звучат очень даже неплохо…
– Я ничего не хочу слышать. Я никогда не напишу сценарий о своей матери, ты это прекрасно знаешь!
– Именно это я и попытался им объяснить. Они в состоянии пригласить группу сценаристов, те просто начнут…
– Скажи им, чтобы убирались ко всем чертям! Хотят устроить мне судебный процесс – флаг им в руки.
– Ты рискуешь слишком много потерять, Дэвид.
– Процитирую Ретта Батлера
[96]: «Честно говоря, дорогой, мне наплевать».
– Хорошо, согласен, я все сделаю наилучшим образом. Если поменяешь мнение, позвони. В противном случае я советую тебе как можно скорее обратиться к адвокату.
Так я и поступил. К моему большому неудовольствию, его выводы были точно такими же, как у Катберта. Обстоятельства были против меня. Я не только неминуемо проиграл бы дело; сам судебный процесс мог нанести роковой удар по моей карьере, и, особенно учитывая, что отныне я находился в центре внимания массмедиа, ни одна студия не согласилась бы сотрудничать со мной. Столкнувшись с моим упрямством, он мог только посоветовать мне поторговаться, чтобы избежать неизбежного фиаско, которое стоило бы мне, по крайней мере, моей нью-йоркской квартиры.
На самом деле, несмотря на все свое бахвальство, мне вовсе не хотелось предстать перед трибуналом. После успеха «Дома молчания» какой-то неизвестный испанский режиссер обвинил меня в плагиате: он утверждал, что мой сценарий – искусное переложение триллера, который он снял в конце 80-х. Для Голливуда обвинение в плагиате не было чем-то из ряда вон выходящим, но эта история за два года, пока длился процесс, подточила мой моральный дух, несмотря на то, что процесс я в конце концов выиграл.
Едва я повесил трубку, как в дверь позвонил Антонио. Я был рад его видеть: его присутствие могло мне помочь переключиться на что-то другое. Мы взяли по кока-коле из буфета в кухне.
– Знаете, я со вчерашнего дня слежу за этим делом. О вас даже говорили утром по телевизору.
– Да ну! И что же такого сказали?
– Ничего сильно хорошего… Журналисты хотят, чтобы вы все удачно расследовали, но не сделали это слишком быстро, чтобы подогреть интерес СМИ.
– Во-первых, дело я так и не распутал, во-вторых, в том, что касается СМИ, я что, совсем дурак? Просто сейчас неподходящее время… Поскольку запустили процедуру импичмента против Клинтона, можно биться об заклад – обо мне скоро никто больше и не вспомнит.
Антонио порылся в кармане куртки.
– Я пришел вернуть письмо вашей матери.
Я уселся на табурет.
– Что-нибудь получилось?
– Я сделал целую кучу попыток… и результат действительно хорош. Правда, я не уверен, что содержание письма вам сильно поможет. Может быть, мне лучше оставить вас?
– Нет-нет, останься.
Письмо было похоже на фотокопию, контрастность которой подняли до максимума. В тексте будто по волшебству на месте нескольких пятен появились недостающие слова: «Между нами огромное расстояние, «забор из колючей проволоки», как мне однажды от тебя довелось услышать… Жертва, о которой ты меня просишь, стала бы слишком тяжелым бременем… Мать больше не задавала мне вопросов, думаю, она поняла, что бессмысленно меня трогать, что я захлопнусь, как устрица, при любой попытке устроить мне допрос».
Последние смытые водой фразы были бледно-серыми, но, несмотря на это, их можно было легко прочитать. Я был на седьмом небе от счастья: Антонио проделал невероятную работу. «…все предосторожности, которые мы сможем предпринять, ни к чему не приведут. Неминуемо настанет время, когда наша тайна выплывет наружу. Я больше не могу так жить. Умоляю, постарайся меня понять и не суди меня слишком строго. Я прошу тебя уничтожить это письмо после того, как его прочтешь. Я всегда буду тебя любить, Бесс».
Даже учитывая, что Антонио предупредил, чтобы я не питал иллюзий, я был ужасно разочарован. Я бы предпочел думать, что нахожусь в одном шаге от чего-то существенного, но несколько строчек не открыли мне ничего нового. Тайная связь… Тревога, которую моя мать испытывала при мысли, что ее тайна будет раскрыта… Я топтался на месте. И все же я заметил, что она не подписала письмо своим полным именем, а воспользовалась уменьшительным. Бесс – должно быть, так называл ее любовник. Я мог бы спросить у Нины, был ли в окружении моей матери кто-то, кто мог бы ее так называть, но у меня совсем не было надежды.
– Ты прав, действительно ничего интересного, но попробовать все равно стоило.
– Мне очень жаль, Дэвид, я и правда очень хотел вам помочь.
Вынув из бумажника купюру в 200 долларов, я протянул ее Антонио.
– Но это слишком много!
– Должно быть, ты потратил много времени на это письмо, бери.
Он неохотно сдался. Снова усевшись, я допил бутылку крем-соды. Мой взгляд не мог оторваться от письма: «В любом случае, что я смогу ему сказать, что отец его не признал и никогда не признает? Как ты себе это представляешь: мы будем жить в доме семейной парой, как ни в чем не бывало, воспитывать ребенка?»
Сидя за столом перед этим листком бумаги, я внезапно почувствовал себя несчастным. Сменявшие друг друга проволочки давали возможность надеяться на что-то новое, на осведомленность о чрезвычайной ситуации. Что же со мной не так? До счастья, возможно, было рукой подать, а я все испортил своим безответственным поведением. Как я мог вести себя, будто мой ублюдок-отец, который не признал меня и ничего не сделал, чтобы помочь Элизабет? Неужели я обречен копировать его поведение? Ведь я нехорошо обошелся с Эбби. Она оставила мне время на размышление, но пути назад у меня уже не будет. Когда зло сделано – а частично уже так и было, – как бы я ни каялся, все было бы уже без толку.
Я быстро слез со своего табурета.
– Извини, Антонио, я должен идти. Не торопись. Если хочешь перекусить, холодильник полон. Еще раз спасибо за письмо.
Вот так я снова направился в Венецию, даже не предупредив Эбби о своем приезде и не опасаясь оказаться перед лицом цербера. Я чувствовал волнение и тревогу одновременно. Я еще не знал, что скажу Эбби, предпочитая, чтобы нужные слова нашлись сами. Только в одном я был уверен: я хочу построить семью и заботиться об Эбби и своем ребенке.
Отныне я лишал свое прошлое права определять мое будущее.
* * *
Комната была погружена в полумрак. Я слышал, как Эбби рядом ритмично дышит во сне. Я неподвижно лежал на спине, уставившись на пятнышко, которое было чуть светлее остального потолка. На панели будильника значилось 3.12. Я был не в состоянии спать, но это не имело ничего общего с моей обычной бессонницей, к которой я в последнее время успел привыкнуть. Я чувствовал себя успокоенным, и это необычное ощущение парадоксальным образом разволновало меня.
К счастью, когда я прибыл к Мэрил, Эбби была одна. Я не стал путаться в извинениях, даже не попытался произнести ни слова, которые она, возможно, хотела услышать, ни тех решительных фраз, которые я мог бы вложить в уста своих персонажей. Я хотел быть сам собой, всего-навсего сказать то, что подсказывает сердце.
Однако наше «примирение» не должно было ввести меня в заблуждение. Если Эбби и согласилась вернуться ко мне, я больше не должен отделываться пустыми словами, а должен буду представить доказательства. «Намерения мало что значат, важны лишь поступки», как сказал мне Хэтэуэй несколько дней назад. Лучше мне этого не забывать.
Мои решения были ясны. Я пообещал себе напомнить Катберту сразу же, как только его увижу, как избежать судебных преследований со стороны студии. Что же касается дела, возможно, Хэтэуэй был прав: нам только и остается, что слить все, что знаем, газетам и предоставить дальше вести расследование другим. В том числе полиции…
Бесшумно я вышел из комнаты и собрался на кухне налить себе стакан воды. Письмо все еще было на столе, в тусклом свете ночника. «Без сомнения, с моей стороны это трусость – писать тебе вместо того, чтобы все высказать прямо в лицо…» Нет, Элизабет не была трусихой. Она защищалась тем слабым оружием, которым располагала, чтобы спасти свою жизнь, карьеру и ребенка.
Теперь я был в состоянии перечитать это письмо без гнева, меня больше не раздирали чувства бессилия и разочарования. Мой взгляд блуждал по последним фразам черновика. Когда я накануне их читал, что-то меня зацепило, но эта мысль так и осталась в состоянии эмбриона, не оформившись ни во что определенное. «Я прошу тебя уничтожить это письмо после того, как его прочтешь. Я всегда буду тебя любить, Бесс».
Как я мог быть настолько слепым, чтобы не разглядеть очевидного? Подпись…
С бьющимся сердцем я устремился прямо в кабинет. Я захотел зажечь свет, но лампочка лопнула. Мне пришлось шарить в темноте, чтобы найти выключатель латунной лампы, стоящей на рабочем столе. К счастью, я еще не отнес коробку в гараж. Я открыл ее, поспешно оторвав слои скотча, которыми обмотал ее. Не теряя времени, я вывалил все ее содержимое на пол. Досье ФБР, фотографии, статьи, личные вещи матери… ничего из этого меня не интересовало.
Все внимание я уделил досье, которое дал мне Хэтэуэй, когда мы обедали в китайском ресторане на Ван-Найс. Отложив в сторону записи из офиса окружного прокурора, я сосредоточился на результатах первых розысков. Сидя на полу в слабом свете лампы, я поспешно перелистывал страницы, пока не нашел наконец, документ, который был мне нужен. Мои глаза безостановочно сновали взад-вперед между разложенными передо мной документом и черновиком письма. Затем, растянувшись прямо на ковровом покрытии, я закрыл их. Передо мной мелькали эпизоды последних недель. Понемногу каждый из казалось бы несовместимых кусочков пазла нашел свое место.
Все было ясно, ужасающе ясно.
3
23 января 1959 года, пятница
Снова настойчивый звонок во входную дверь…
Элизабет прополоскала рот, быстро вытерла губы и неуверенным шагом вышла из ванной комнаты. Кто мог бы потревожить ее в такое время?
Дрожа будто в лихорадке, она направилась прямо к входу и приоткрыла дверь. При виде своего гостя она почувствовала, что ноги у нее подкашиваются.
– Что ты здесь делаешь?
– Мне надо было приехать… Бетти, что с тобой происходит? Ты белая как полотно!
Элизабет опустила глаза, поколебалась, а затем отступила, освобождая проход.
– Входи, не стой здесь. Я не хочу, чтобы тебя увидели.
Со всей поспешностью она снова закрыла дверь.
– Что произошло?
– Ничего. Я сейчас была в ванной комнате и плохо себя почувствовала. Мне уже лучше.
– Выглядишь ты совсем плохо. Присядь!
– У меня нет никакого желания присаживаться.
– Это из-за… всех этих лекарств, которые ты принимаешь?
– Нет, с ними это никак не связано. Без своих лекарств я не смогла бы ночью даже сомкнуть глаз. Тебе не следовало сюда приходить, это слишком рискованно.
– Говорить с тобой в общественном месте слишком рискованно, звонить тебе по телефону слишком рискованно! У меня не оставалось другого выхода.
Элизабет отступила до самой гостиной. Взгляд ее бесцельно переходил с одного находящегося здесь предмета на другой. Остановился на хилой высохшей рождественской елке, которую она даже не дала себе труда выбросить. Сейчас она была еще более растеряна, чем в ту минуту, когда открыла дверь. Ее разум был где-то далеко, будто на съемочной площадке, когда ей управляла та, другая. Он тонул в густом тумане, откуда она едва могла различить сцену, которая разыгрывалась в ее собственном жилище: противостояние двух вконец растерявшихся созданий, которым больше нечего друг другу сказать.
– Бетти, умоляю тебя…
Она сделала усилие, чтобы сосредоточиться.
– Ты не отдаешь себе отчета! Кто тебе сказал, что прямо сейчас за домом не следят?
– Мы не делаем ничего плохого. У тебя все равно есть право принимать гостей.
– У меня больше нет никаких прав. Отныне моя жизнь больше не принадлежит мне.
– Во сколько встреча?
Она посмотрела на каминные часы, стрелки которых начали обратный отсчет.
– Через полтора часа… на самом деле чуть раньше. Уходи, мне нужно подготовиться.
– Я не хочу тебя оставлять, не теперь. Позволь мне остаться. Я могу тебя сопроводить, поддержать…
Элизабет теряла всякое терпение: она сделала над собой усилие, чтобы не уступить гневу.
– Ты слышишь, что я тебе говорю? Я иду не на вечеринку или благотворительный бал! Это агент ФБР, господи боже ты мой! Человек, который может разрушить мою жизнь, когда ему это заблагорассудится.
Повисло молчание.
Лора медленно приблизилась к Элизабет, пока их тела не соприкоснулись, а затем поцеловала ее в губы.
– Не делай этого, пожалуйста.
– Ты нужна мне, Бетти. Я люблю тебя, как никого никогда не любила. И ты ничего здесь не можешь изменить…
4
Вот уже полчаса я сидел за рулем своего «Астон Мартина» на Малхолланд-драйв в пятидесяти метрах от дома Лоры Гамильтон. Мои глаза не отрывались от помпезного фасада из красного кирпича на другой стороне улицы. Я был в ступоре, в то же время зная, что, если вот так прятаться в машине, здесь чересчур усердный сосед запросто может вызвать полицию.
Весь остаток ночи я прокрутился с боку на бок; в голове у меня царила полнейшая неразбериха, я совершенно не представлял себе, что теперь делать. К шести утра, когда Эбби еще спала, я вышел из комнаты и покинул город, направившись вдоль побережья по дороге, ведущей в Окснард. На столе в гостиной я оставил лишь короткое послание: «Извини, я должен уехать. Надо сделать кое-что важное. Вернусь так быстро, как только смогу». Проехав Малибу, я припарковался в окрестностях Пойнт-Дум, а затем по мостику прошел к маленькому ручью. Только что начало вставать солнце. В это время здесь никого не было, кроме мужчины, прогуливающего старого лабрадора, напомнившего мне собаку Харриса. Поравнявшись, мы обменялись приветственными жестами. Океан и прибрежные скалы были восхитительны. Измотанный бессонной ночью, я прошел берегом; в голове не было ни единой мысли.
* * *
Когда у меня на часах наконец было 9 утра, я решил выйти из машины. Я пересек улицу, вспоминая тот единственный раз, когда был здесь. Первое впечатление о ком-то может быть ошибочным, но именно оно остается намертво врезавшимся в память: я видел в Лоре Гамильтон только безобидную женщину, копающуюся в своем саду. Я не держался настороже. Хэтэуэй был прав: я всего лишь любитель.
Секунды, отделяющие мгновение, когда я позвонил, от того, когда открылась дверь, показались мне самыми долгими за всю мою жизнь. Я задержал дыхание.
На Лоре была домашняя одежда в зеленый цветочек. При виде меня на ее лице не отразилось особенного беспокойства. Я же не испытывал никаких определенных эмоций.
– Я была уверена, что ты снова приедешь ко мне. Я купила вчерашние газеты. Боже мой, все эти статьи…
– Я могу войти?
Она отступила. В доме витал запах свежесрезанных цветов, к которому примешивались ароматы корицы.
– Это ты оповестил прессу?
– Нет. Эта история полностью вышла у меня из-под контроля…
– Мне очень жаль. Должно быть, тяжело испытывать такое давление.
– Я знаю все, Лора.
– Что ты хочешь сказать?
– Я знаю о своей матери… и о вас.
Она резко опустила глаза. Довольно долгое время мы молча стояли друг напротив друга.
– Идем на кухню, там нам будет удобнее разговаривать.
Я сел на то же самое место, что и в прошлый раз. Лора села рядом, теребя рукава и по-прежнему избегая встречаться со мной взглядом.
– Кто в курсе?
– Никто. Я узнал обо всем благодаря этому.
Я вынул из кармана письмо и придвинул к ней по столу. Лора медленно и внимательно прочитала его. Может быть, она уже искала слова, которые смогли бы врачевать наши раны. Затем она в упор посмотрела на меня своими бледно-голубыми глазами, которые годы почти лишили цвета.
– Я никогда не получала этого письма…
– Это всего лишь черновик, не думаю, чтобы мать переписала его начисто.
Она положила морщинистые руки на листок бумаги.
– Что тебе подсказало? Как ты догадался, что оно адресовано именно мне?
– Вначале я подумал, что моя мать подписалась обычным уменьшительным именем – Бесс. Но это была не подпись.
Лора вздохнула.
– Нет.
– И к тому же было бы странно, если бы она подписала черновик, – никто так не делает! Она написала: «Я всегда буду любить тебя, Бесс». Это ваше второе имя, не так ли? Лора Бесс Гамильтон.
Копия водительских прав Лоры, которую Хэтэуэю удалось раздобыть и с помощью которой он ее нашел, – вот что я искал в коробке у себя в кабинете. Документ, который я в начале нашего расследования только бегло просмотрел, но который остался в уголке моей памяти.
– Бетти не верила в совпадения. Когда мы были одни, она никогда не называла меня «Лора». Она думала, что мое второе имя – это знак судьбы: Элизабет… Бетти… Бесс. Думала, что мы созданы для того, чтобы встретиться и любить друг друга. Однажды я заметила, что она читает книгу «Пир» Платона… она все время оставляла ее валяться в гримерке. Не знаю, кто ей посоветовал. Я была не способна читать книги такого рода, но Бетти рассказала мне легенду, которая в этой книге. Изначально человеческие существа были как сферы с четырьмя руками, четырьмя ногами и двумя головами. Среди них были мужчины, женщины и андрогины. Однажды боги в гневе решили разделить их напополам, чтобы сделать слабыми…
– Я знаю этот миф. С тех пор каждая половинка всю жизнь ищет другую, чтобы снова с ней соединиться.
– Да. Когда друг к дружке влечет двух женщин – это потому, что они хотят обрести свою изначальную женскую сущность. Бетти и Бесс были двумя частями одного и того же существа, созданные для того, чтобы встретиться…
Лора улыбнулась и снова сложила письмо.
– Затем Бесс удалось замести следы. Никто не знал моего второго имени. Когда я звала ее к телефону или писала ей, я всегда пользовалась им, чтобы наше сближение было незаметно. Это стало чем-то вроде игры. Меня вовсе не удивляет, что в этом письме она назвала меня так.
– Я хочу, чтобы вы рассказали мне все, Лора, в мельчайших подробностях. Вы уже достаточно мне лгали!
На ее лице появилось жесткое выражение.
– А как по-другому? Как ты себе это представляешь: чтобы я тебе вот так все выложила, когда ты в первый раз приехал ко мне? Думаешь, тебе бы понравилось услышать правду? Эту правду!
«Иногда люди не хотят слышать то, что они жаждут услышать», – как-то сказала мне Нина. Лора была права: я не был готов к такому открытию и не был уверен, что готов ее принять.
– Мне очень жаль, что все это доставляет тебе огорчение, но я не собираюсь извиняться за то, что мы с ней пережили. Я любила твою мать, как не любила никого и никогда. Я была вынуждена держать эту любовь в тайне даже после исчезновения твоей матери. Об этом никто ничего не узнал. Нет ничего более жестокого, чем необходимость прятаться, чтобы оплакивать тех, кого любишь. Поверь, это рана, которая не заживает.
– Расскажите мне все. Мне необходимо знать.
– Если ты этого хочешь… Я тебе говорила, что встретила твою мать в сентябре пятьдесят восьмого на пробах грима; это была неправда. Шестого марта пятьдесят восьмого, в четверг – вот день, когда я впервые увидела Бетти. У меня вместе с другими членами съемочной группы была встреча в офисе в центре города. Тогда я была на зарплате в «Уэллс Интернейшнл Пикчерс», и Гарри снова оказал мне доверие. Это было подготовительное собрание, где среди прочего утверждались гримеры и визажисты. Я не знала, что в тот день мне предстоит встретить твою мать. Она вошла в офис, на короткое мгновение наши взгляды встретились. Может быть, глупо так говорить, но я поняла, что моя жизнь только что бесповоротно изменилась.
Лора закрыла глаза и сложила руки.
– Меня потрясла не ее красота. Это была скорее… скрытая грусть в глубине ее глаз. Да, грусть, которая меня взволновала и которую невозможно было угадать ни на одной из ее фотографий. Все собрание я не отрывала от нее взгляда. И смущалась: я заметила, что все видят, какое действие она производит на меня. Мы обменялись всего несколькими словами. Был установлен день на следующей неделе, когда надо будет начать пробы грима. В тот день Бетти была спокойной. Она показалась мне любезной и внимательной, как если бы умела держаться с незнакомыми людьми. Мы много говорили и смеялись… К моему большому удивлению, в конце дня она дала мне свой номер телефона. Она мне просто сказала, что будет счастлива увидеться со мной вне работы. Именно в то мгновение я и поняла, что у Бетти нет друзей и что, должно быть, она чувствует себя одинокой. Я тоже дала ей свой телефонный номер.
– Вы позвонили ей?
– Нет, я так и не осмелилась. Это она мне позвонила. Три дня спустя мы увиделись…
Март 1958 года
В «Романофф» было полно народу. Лора крутила головой во все стороны, будто испуганная птичка. Безупречно чистые скатерти, удобные диванчики, украшенные геометрическими узорами, официанты – незаметные, но достаточно внимательные, чтобы гости ни в чем не испытывали недостатка… к такого рода местам она не привыкла. Впрочем, здесь все было скорее как в клубе, а не в ресторане.
Элизабет заказала себе «Олд фэшн»
[97]. Лора такого никогда не пила, но, чтобы не показаться невежей, взяла то же самое. Она заметила, что актриса пытается следить взглядом, что происходит в зале, как если бы она почувствовала ее смущение.
– Может быть, нам стоило пойти в какое-то другое место…
Лора почувствовала себя еще более сконфуженной.
– Нет, ты хорошо поступила, просто я никогда здесь не была.
– Я сочла забавным показать тебе место, где собирается весь модный Голливуд.
– Вокруг нас есть знаменитости? – шепотом спросила Лора.
Элизабет наклонилась к ней.
– Не думаю, но Кэри Грант на прошлой неделе здесь ужинал, как раз за столиком рядом. Знаешь, владелец ресторана утверждает, что он потомок царя…
– Это правда?
– Мой агент говорит, что это всего лишь шутка: Романов даже не его настоящая фамилия!
Им принесли бокалы. Лора почувствовала, как сладкий алкоголь обжигает горло; приятное жгучее тепло, которое не замедлило опьянить ее. Элизабет положила руку ей на волосы, поиграла портсигаром, лежащим рядом с ее тарелкой.
– Как ты стала гримершей?
– На самом деле почти случайно. Моя мать работала на студии монтажа «Консолидейтед Филм Индастриз». Сортировать и раскладывать по местам негативы… ничего такого увлекательного. Но она знала людей из мира кино. Уйдя из лицея, она поработала на «Метро Голдвин Майер».
Внезапно она замолчала, устыдившись, что говорит о таких незначительных вещах.
– Тебе нравится эта профессия?
– Да, очень.
«Ведь благодаря ей я встретила тебя», – подумала Лора и в течение последующих нескольких секунд опасалась, что произнесла это вслух.
Они поговорили ни о чем и обо всем на свете. Элизабет рассказала ей о своих первых месяцах в Лос-Анджелесе. Еда – раз в день – из дешевых мини-маркетов, бесконечные очереди и ожидание в агентствах, целая толпа победительниц всевозможных конкурсов красоты, которые, подобно ей, приезжали сюда попытать счастья… «Голливуд неудачников», – говорила она. И мужчины… жалкие бабники, якобы продюсеры, агенты без клиентов, импресарио без связей, предлагающие золотые горы, чтобы затащить к себе в постель…
Лора слушала ее, изображая внимание, но единственное, что сразу же заворожило ее, было лицо Элизабет: гармония его черт, которую нарушал чуть вздернутый нос, очертания ее губ, разрез грустных глаз почти бирюзового цвета, воплощающих волнующую хрупкость. «Вот женщина, на которую я никогда не буду похожа даже с самым искусным гримом», – подумала она. В этой мысли не было ни малейшей зависти: Лоре просто хотелось бы приблизиться к ней, получить хоть каплю ее магнетизма, притронуться к исходящему от нее непостижимому очарованию. Лора попыталась выкинуть из головы эти глупые мысли. Что такой актрисе, как Элизабет, делать с какой-то несчастной гримершей? То, что она ее вообще пригласила, было чудом.
– У тебя есть кто-нибудь?
Лора почувствовала, что краснеет. Вопрос, которого она не ожидала, привел ее в замешательство.
– О нет.
– Правда никого?
– Был один недавно. Но он, как выяснилось… слишком настойчив.
– Настойчив? – повторила Элизабет, как бы не расслышав.
Но у Лоры было впечатление, что это игра, хитрость, к которой та нарочно прибегла.
– Это иногда бывает с мужчинами. С так называемыми дамскими угодниками…
Улыбнувшись, Элизабет продолжала играть своим портсигаром. Она хранила молчание. Когда же Лора захотела взять свой стакан, их пальцы случайно соприкоснулись – или, может быть, это была и не случайность. Прикосновение длилось какую-то долю секунды, но оно породило у нее в животе непонятную дрожь, Лора и сама не знала, что было причиной – радость или страдание. Эта новая эмоция встряхнула ее, вернула к жизни. Они смотрели друг на дружку дольше, чем следовало. Лоре хотелось бы остановить это мгновение, закрыться в нем, как в мыльном пузыре, помешать движению жизни.
– Ты бы не хотела прямо сейчас пойти ко мне?
Лора почувствовала, что ее сердце забилось с бешеной скоростью. Услышь она такой вопрос от мужчины, она бы, конечно, ужаснулась, но тон Элизабет был таким естественным, что она сочла глупым вообразить себе что-нибудь в таком духе. И потом… соприкосновение их пальцев теперь казалось ей репетицией в миниатюре будущих движений, более личных, которые она не могла выкинуть из головы.
– Я недавно переехала, – снова заговорила Элизабет. – Дом еще похож на поле битвы, но я хотела бы показать тебе его.
Сделав глоток коктейля, чтобы придать себе храбрости, Лора снова осмелилась посмотреть ей прямо в глаза.