– Синди Уайтинг? – откликнулся Отто и, когда Майлз уставился на него, пояснил: – Твоя мама звонила мне на прошлой неделе. Я подумал, ты можешь предложить мою кандидатуру.

Майлз закрыл глаза в ожидании, пока унизительность поступка его матери утратит остроту.

– Все нормально, – попытался успокоить его Отто. – Ну, то есть, это было бы не так уж плохо. Синди, она ведь довольно симпатичная, ты так не считаешь?

Внешность Синди в данный момент Майлзу была совершенно безразлична. В голове его опять звучала речевка, которую он не мог забыть с прошлой весны, когда учился водить. “Вперед, Роби, вперед! Вперед, Роби, вперед!\"

– Во всяком случае, она приятная девушка, – продолжал Отто. Что было правдой. И когда Майлз не возразил, Отто добавил: – И ты ей нравишься. Больше остальных.

– Это-то и плохо, – ответил Майлз, глядя другу в глаза.

– Нет. Девушка, которую ты любишь, только что укатила на мотоцикле, на заднем сиденье, – сказал Отто. – Вот что плохо.

– Шел бы ты, Отто, – предложил Майлз.

– Опять же, мы можем пойти вчетвером, – не сдавался его друг. – Энн будет не против. (Энн Пачеро была той самой, кого он пригласил на бал.) Спорим, ей захочется получше познакомиться с Синди. Все будет нормально.

Опустив голову, Майлз обдумывал его слова.

– А вдруг она решит, что она мне нравится?

– А разве она тебе не нравится?

– Ты понимаешь, о чем я.

Теперь Отто уставился в пол, а Майлз пытался припомнить, слыхал ли он когда-нибудь, чтобы его ровесник советовал поступить правильно, потому что так правильно. В иных обстоятельствах он был бы благодарен Отто, рискнувшему затронуть моральный аспект проблемы. Возможно, он и в текущих обстоятельствах был ему благодарен. Но ему хотелось объяснить своему другу и как эта девушка жаждет внимания, и что живет она в придуманном ею мире, и что малейшее проявление участия возбуждает и расцвечивает ее фантазии. Но, с трудом подыскивая нужные слова, он понял, как похоже то, что он хочет описать, на его собственное томление по Шарлин Гардинер, действительно укатившей в свое новое будущее, даже не сказав ему “до свидания” и не прихватив четвертак, который он всегда оставлял ей на чай.

Вечером после ужина, когда брат лег спать и Майлз принялся за домашнее задание, в столовую, где он расположился с учебниками и тетрадками, вошла Грейс:

– Я хочу, чтобы ты поехал в колледж Святого Люка.

Небольшой католический колледж неподалеку от Портленда был самым дорогим учебным заведением, куда он послал заявку на поступление. Он заполнил также анкеты Университета Нью-Гэмпшира, Университета Вермонта и, без материнского ведома, Университета штата Мэн и до сих пор был уверен, что позже, когда придет время, матери придется смириться с реальностью.

– Мам… – начал он.

– Я ходила сегодня в Святую Кэт, – перебила Грейс.

Майлз глубоко вдохнул: “Господи, она молится о том, чтобы я учился не в Мэне”.

– Отец Том знает кое-кого из этого колледжа, – продолжила Грейс, и Майлз выдохнул. – Он полагает, что с твоими отметками у тебя есть хороший шанс на стипендию. Говорит, что приход, возможно, найдет средства помочь с учебниками. И ты ведь хочешь там учиться.

Его подмывало спросить – нет, прокричать: “Мало ли чего мне хочется?!” Но он просто кивнул. Да, он этого хотел.

– Мы найдем деньги. – Мать взяла его за руку. – Ты мне веришь?

Возможно ли на такой вопрос ответить “нет”?

– Конечно, мам, – пробормотал он. Расстроенный ее одержимостью, он предпочел бы поскорее закончить этот разговор.

– Хорошо, – сказала Грейс. – А теперь я хочу попросить тебя об одолжении.

И тут он подумал, что желать чего-либо вопреки всякому здравому смыслу, наверное, не всегда самая большая глупость, на какую способно человеческое существо. Ибо в тот день, вернувшись из “Гриля”, примерно тогда же, когда его мать пересекала реку, направляясь домой, он позвонил Синди Уайтинг.

– О, Майлз. – Голос Синди немедленно задрожал от слез. – Милый, милый Майлз.

Глава 27

Отто Мейер мл., выслушав сообщение о том, что набранный номер не обслуживается, повесил трубку и потянулся за пластиковой банкой с антацидами, которую он хранил в правом нижнем ящике письменного стола. Каждый директор до него что-нибудь да хранил в этом нижнем ящике справа, нечто, помогавшее продержаться до конца дня, и Отто утешал себя мыслью, что, бывало, там прятали кое-чего и похуже. Открутив крышку, он высыпал пяток таблеток на левую ладонь и мрачно сжевал их. Прежде чем закрыть банку, он заглянул в широкое горлышко, прикидывая, сколько таблеток еще осталось. Девятнадцать вроде бы. До конца недели не хватит, и тем более такой недели, как эта.

Придется опять ехать в Фэрхейвен, в тамошний “Уолмарт”, где ему продадут за сущие гроши “семейную” упаковку дженериков по пятьсот таблеток в каждой. Фармацевт божился, что его дженерики ничем не отличаются от фирменных лекарств, но Отто не очень ему верил. Чертовых пилюль требовалось все больше и больше, чтобы навести порядок в желудке.

Махнув рукой на рекомендуемые дозы, он месяцами обрушивался на свой проблемный орган “коверными бомбардировками” при первых же признаках обострения. Количество сжеванных противокислотных таблеток зависело от уровня проблемы, вынуждавшей желудочную кислоту вспениваться и подступать к горлу, так что Отто чувствовал ее привкус на языке. На прошлой неделе, узнав, что один из его лучших учителей, придя домой с работы, избил свою жену так, что ее пришлось госпитализировать, он прописал себе дюжину таблеток и исполнил это предписание в точности. Когда на следующий день он отправился в больницу навестить бедную женщину и она глянула на него глазами-щелочками до того распухшими, что глазного яблока было почти не видно, Отто, спустившись вниз в магазин подарков, купил пузырек с фирменными таблетками и велел себе съесть половину его содержимого, не отходя от кассы. На следующий день Отто явился к учителю на дом и застал его на кухне – тот сидел, уставившись на пистолет, лежавший на столе, – и, следовательно, правильная доза составила вторую половину пузырька. А теперь еще Джон Восс.

Третью записку он извлек из своего школьного почтового ящика этим утром, хотя понятия не имел, когда ее туда сунули – сегодня или вчера вечером, когда учителя разошлись по домам. Как и две другие, эта состояла из одного-единственного предложения, напечатанного на принтере, несомненно, в школьном компьютерном центре. Где бабушка Джона Восса? Ни приветствия, ни подписи.

Первая обнаружилась в его одежном шкафчике в пятницу, и Отто не придал ей особого значения, решив, что это творение психа. Коих под его началом трудилось немало. Вторая появилась на письменном столе в понедельник утром, и сперва он подумал, что записка та же самая, пока не вспомнил, как скомкал и выбросил предыдущую. Он спросил Глэдис, свою секретаршу, кто положил это к нему на стол, но Глэдис помотала головой: “Какую записку?” В качестве реакции на вторую записку Отто съел антацидов и затребовал личное дело Джона Восса, и теперь, с третьей запиской в кармане и папкой, раскрытой перед ним, он попросил секретаршу узнать, в какой аудитории искать Джона Восса на шестом уроке.

Ответ (искать в столовой, где он обедает вместе с Кристиной Роби) Отто и сам бы вспомнил, да как-то вылетело из головы. Он лично санкционировал их совместные трапезы во время шестого урока, и эта схема, слава Аллаху, вроде бы работала. Ладно, на самом деле он понятия не имел, насколько его план оказался эффективным, но обычно Отто докладывали только о том, что не работает, а когда это что-то было инициировано им самим, ему проходу не давали с жалобами и протестами. Но о Джоне Воссе он ничего нового вроде бы не слышал, кроме того, что парень моет посуду в “Имперском гриле”, – сдвиг определенно позитивный. Верно, мальчик по-прежнему не реагирует на вопросы учителей и прочие внешние стимулы, но Отто отметил изменения к лучшему в его внешнем виде. Он стал опрятнее, волосы уже не торчат в разные стороны, а его дешевенькие футболки и джинсы не сочетаются уже не столь дико. Не влюбился ли он в Кристину Роби? Отто полагал, что так оно и есть. Связь между пылким увлечением и личной гигиеной давно установлена, и Отто помнил, как сам начал регулярно мыться, когда в десятом классе влюбился в прекрасную Шарлин Гардинер. Так почему подобному не случиться с Джоном Воссом? Они работают вместе. Их рисунки отобрали для городской выставки. Обедают вдвоем. Не способствовало ли все это формированию романтического всплеска в сознании парнишки, пусть и оставшегося в иных отношениях коматозным?

Бедная Кристина, невольно подумал Отто, проглатывая последнюю, отдающую мелом таблетку, а затем прямиком направился в столовую, где застал не только тех двоих учеников, но и третьего, Зака Минти.

* * *

Большая банка с антацидами в ящике письменного стола в директорском кабинете Отто Мейера не исчерпывала его заначки. В бардачке “бьюика” всегда лежали три-четыре пузырька, и, разумеется, дома на прикроватной тумбочке стояла отдельная емкость с таблетками. Остановившись напротив ветхого дома у дороги, ведущей на заброшенную свалку, жуя лекарство в преддверии разговора с бабушкой Джона Восса, он ощутил в холодном воздухе запах снега.

Еще месяц, и утро для него будет начинаться в четыре часа. В те дни, когда предсказывали снегопад, Отто и директора начальной и средней школ вставали рано и, протирая слипавшиеся глаза, смотрели канал погоды и слушали прогноз госметеослужбы по радио. К половине шестого они должны были решить, не опасно ли выпускать автобусы на дорогу. Родители по большей части были только рады отправить детей в школу, иначе приходилось самим придумывать, что с этими детьми делать. Прежде чем подступиться к этой задаче, многие для начала звонили Отто Мейеру домой, чтобы поделиться своим мнением на его счет: какой же он гребаный идиот, ленивый, ни на что не годный ублюдок, которому лишь бы урвать лишний выходной, будто ему целого лета мало. Если Отто принимал душ и к телефону подходила его жена, они выкладывали все это ей. В снегопады наиболее злющими и агрессивными родителями были в основном не те, кто опасался пропустить рабочий день, оставшись дома с детьми, чаще всего это были те родители, что записывали своих детей в программу бесплатных обедов и посылали их в школу неряшливо одетыми, однако на автоответчик средств у них хватало, и в итоге они не заморачивались беседами с директорами школ и коллекторами.

Впрочем, даже эти были не самыми худшими. Хуже всех, думал Отто Мейер, глядя на разрушающийся дом, те, кого никогда не было ни видно ни слышно, те, кто словно существовал только на бумаге – в документах службы помощи неблагополучным семьям, сопровождавших детей из класса в класс в вялой попытке подготовить учителей и администраторов к тому, с чем им придется столкнуться. Согласно личному делу, которое Отто просмотрел, прежде чем приехать сюда, родители Джона Восса, исчезнувшие с бюрократического радара около пяти лет назад, были мелкими торговцами наркотиками в Портленде, а также исправными потребителями этого зелья, обнаружившими, какой же обузой могут быть дети, когда у родителей намечались “важные дела”. Маленького Джона запихивали в мешок для грязного белья, крепко завязывали тесемки и вешали в стенной шкаф, где ребенок мог кричать и брыкаться сколько душе угодно. Постепенно он затихал, и родители вкушали мир и покой. Беда в том, что в этой тишине они иногда напрочь забывали о своем сыне и укладывались спать, оставляя его висеть в шкафу всю ночь.

Отто считал себя человеком твердых философских и политических убеждений, но, прочитав личное дело Джона Восса, он почувствовал, как в нем разгорается внутренний конфликт: следует ли таких родителей казнить без промедления – при том условии, конечно, если предварительно их сумеют разыскать? С одной стороны, он никогда не ратовал за смертную казнь, полагая, что она не решает проблемы, но в данном случае казнь решила бы – и довольно элегантно, думал он – проблему омерзения, которое он испытывал при мысли о невольной необходимости обитать в одном мире с этими двумя людьми.

Не то чтобы он считал себя идеальным отцом. Куда там. Они с Энн баловали своего сына Адама вопреки всякому здравому смыслу, и в результате взгляд на мир у мальчика складывается отчетливо нереалистичным. Например, он считает само собой разумеющимся, что все вокруг хорошо к нему относятся. Отто слишком долго пренебрегал дисциплиной, а теперь, подозревал он, уже поздно менять привычки и правила. Ранее в этом году он застукал сына на вечеринке, где угощали и алкоголем, и наркотиками, и объявил Адаму, что отныне тот под домашним арестом, срок которого зависит от его поведения в дальнейшем. Адам едва сдерживался, чтобы не расхохотаться, выходя из комнаты отца. В ответ на родительские увещевания Адам припечатывал отца “тормозом”, и Отто пришлось принять это как должное. Он не любил вспоминать задним числом свои отцовские промахи, потому что, когда он этим занимался, к мятному вкусу антацидов на языке примешивалась горечь неудачи. Простейший вывод, к которому он пришел, заключался в том, что своему отцовству он задал чрезвычайно скромную программу, пообещав себе, что никогда не станет для сына ходячей пыткой, каковой был для самого Отто его отец. В чем он явно преуспел. Адам искренне любил обоих родителей, нисколько не чувствуя себя обязанным прислушиваться к ним. Его неизменное “да, папа” не подразумевало, как теперь понимал Отто, ни согласия, ни даже попытки осмыслить сказанное отцом.

Впрочем, Энн находила ситуацию вполне естественной, что она и старалась втолковать мужу каждый раз, когда он лежал ночью без сна. Дескать, глупо думать, что они не сумели подготовить сына к реальной жизни, ничего серьезнее подросткового возраста у Адама не наблюдается, а эта болезнь всегда проходит, как и особо злостная ветрянка, – на ребенка глядеть страшно, но состояние это временное и погибелью не грозящее. Мальчик знает, что он любим, напоминала она мужу, и Отто думал, что воистину тормознутому родителю только и остается, что эта последняя робкая надежда. Поскольку они с Энн совершили все возможные ошибки, описанные в книгах по воспитанию детей.

Хотя нет, одернул себя Отто, поднимаясь по шаткому крыльцу и нажимая на кнопку звонка. Все же им удалось вырастить сына, не запихивая его в мешок для грязного белья и не бросая в доме столь убогом и страшноватом, как этот.

Парень предупредил его, что звонить, вероятно, придется долго. Бабушка плохо слышит, а ее спальня, из которой она почти не выходит, расположена в глубине дома. Директор соврал, разумеется, сказав, что от бабушки требуется подписать кое-какие бумаги. Джон вызвался взять бумаги домой, бабушка распишется, и он вернет их наутро, но Отто сказал, что хочет поговорить с ней лично, выяснить, не сможет ли школа чем-то помочь, – отвратительная ложь, как ему теперь казалось. Глаза у парня нервно забегали, и в лицо директору он так и не посмотрел, но выглядел скорее озабоченным и смущенным, чем испуганным. Да, признался он, бабушка отключила их телефон прошлой весной ради экономии, хотя если им и звонили, то только назойливые рекламщики. Когда Отто спросил, не считает ли она небезопасным жить так далеко от города без телефонной связи на всякий непредвиденный случай, парень ответил: “А я на что? Для непредвиденных случаев”.

Из двух бесед, с Джоном Воссом и Заком Минти, первая раздосадовала его много меньше, чем вторая.

– Как ты вошел в столовую? – спросил директор, когда они уселись в его кабинете.

– Там было открыто.

– Нет, столовую запирают после пятой перемены.

– Может, забыли запереть.

– Мне вызвать миссис Уилсон?

– Да пожалуйста. Говорю же, там было открыто.

– Тебя впустили твои друзья?

– Там было открыто.

– Не было.

Зак Минти угрюмо молчал. Этот парень, что сидел сейчас перед Отто, доживет до старости, ни разу не прибегнув к антацидам.

Самоуверенный. Самодовольный. Минти до кончиков ногтей. Дед парня, Уильям, набивал морозилку браконьерской олениной и лососиной, а также регулярно бил свою жену – тогда это преступление считалось семейным делом. Изворотливый, наглый вор и мошенник, он то и дело садился в тюрьму за мелкие преступления, что указывало скорее на недостаток воображения, чем на нежелание совершить что-то посерьезнее, и, по слухам, именно к нему обратились Уайтинги, когда на одной из фабрик опасно запахло профсоюзным объединением и хозяевам потребовалась парочка-другая костоломов. Что до отца Зака, ни у кого не вызывавшего доверия и метившего, как поговаривали, в шефы городской полиции, Джимми Минти получал две зарплаты: одну на полицейской службе, другую из-под полы от Франсин Уайтинг. А теперь Зак – юный виртуоз запрещенных ударов, еще одно яблоко, упавшее недалеко от яблони. По мнению Отто, из него получится уголовник, как его дед, либо коррумпированный силовик, как его отец, но в любом случае добра от него не жди. Если несчастная девушка, на которой он женится, не пристрелит его – а супруга Джимми не раз этим грозила, прежде чем сбежать от них, – управы на него не найдется.

Директор взял со стола пропуск на свободное перемещение по школе, которым бахвалился Зак:

– Какие занятия, которые ведет миссис Роудриг, ты посещаешь?

– Никакие не посещаю.

– Тогда почему она выдала тебе пропуск?

– Может, я ей нравлюсь.

– С чего бы?

– Почему я ей нравлюсь?

На самом деле именно это более всего интересовало Отто, но он перефразировал вопрос:

– Нет, почему она выдала тебе пропуск?

Зак пожал плечами:

– Мы ходим в одну и ту же церковь. И потом, она моя тетя или вроде того. Сестра моей матери, то есть жена ее брата, такое вот родство.

– Каким бы ни было родство, это еще не повод выписывать тебе пропуск. Или ты подделал ее подпись?

– Я? Да ни за что.

– Почему нет?

– Да вы бы все равно узнали.

– А не потому что это плохо?

– Ну и поэтому тоже.

– Ты больше не появишься в столовой во время шестого урока. Договорились? (Опять пожимание плечами.) Ты понял? Я буду проверять… – И вдруг Отто прозрел: – Это ты написал?

Зак подался вперед, взял листок, прочел, затем вернул директору, по лицу его блуждала если не улыбка, то тень ее.

– Нет.

Конечно, он. В чем Отто был уже твердо уверен. У бабушки Джона Восса имелось имя, Шарлотта Оуэн, но сочинитель записки не знал, как ее зовут, и понятия не имел, как бы это выяснить, либо поленился выяснять. А значит, это был ребенок. Этот ребенок.

– Ты бы такого ни за что не сделал, а?

Вопрос вызвал явное замешательство, но в конце концов Зак покачал головой:

– Нет.

– Потому что это плохо или потому что тебя поймали бы?

– Как бы меня поймали?

– Зачем ты и твои друзья мучаете Джона Восса?

– Мы не мучаем.

– Зачем вам это надо? Что вам это дает?

– Я же сказал, мы не мучаем.

Когда Отто двинул к выходу из школы, прозвенел звонок, и Дорис Роудриг распахнула дверь своей классной комнаты.

– Чтобы я больше никогда не видел молодого Минти с пропуском, подписанным вами. – И Отто было наплевать, слышат его ученики или нет. – Никогда. Понятно?

Он вышел, сел в “бьюик” и сидел, пока не успокоился. Дорис Роудриг его мало волновала, но последние слова молодого Минти до сих пор звенели в ушах. Когда он сказал парню, что тот может идти, Зак медленно поднялся на ноги, словно ему было жаль, что беседа уже закончилась. Он прихрамывал – несомненно желая напомнить директору, что играет в футбол и пострадал ради вящей славы Имперской старшей школы. У двери он остановился и повернул голову вполоборота.

– Где бабушка Джона Восса? – произнес он, будто до него только что дошло, до чего странен этот вопрос. – Гм.

* * *

Задняя дверь, как и на крыльце, была заперта. Отто не следовало дергать за ручку, но он не удержался, и зря. Что бы он стал делать, если бы дверь открылась? Вошел без приглашения? Постучав несколько раз, и как можно громче, он вернулся к крыльцу, встал так, чтобы его хорошо было видно, и в надежде, что стоит он под окном старушкиной спальни, принялся звать ее, поясняя, кто он такой, и стараясь выглядеть безобидным и даже приятным человеком на тот случай, если она выглянет из-за штор. Может, подумал он, она слышала, как он звонит в дверь, и выглянула из-за штор, тяжелым саваном закрывавших окно, а увидев незнакомого человека, перепугалась до смерти? Он даже представил старую женщину, лежащую за дверью в неуклюжей позе, затихшую, неподвижную – жертву инфаркта, до которого он ее довел. И как бы он потом оправдывался? В конце концов, никаких бумаг на подпись у него не было, лишь бесстрастное интеллектуальное любопытство, потребность получить ответ на вопрос, сформулированный жестоким шутником: “Где бабушка Джона Восса?” Будто Отто Мейеру, директору школы, больше делать нечего.

Стоя посреди некошеной лужайки Шарлотты Оуэн и пялясь на темное занавешенное окно, Отто чувствовал, несмотря на холод, как из подмышек струится пот. Нервы сдавали, и он был готов уехать, когда заметил ржавый железный штырь. Из-за неровностей почвы с крыльца была видна лишь его верхушка, но, подойдя поближе, Отто обнаружил, что к штырю прикреплена увесистая цепь, оканчивавшаяся металлической застежкой. Он огляделся в поисках пса – иначе зачем эта цепь? – но не увидел ни конуры, ни миски с водой на крыльце. И разумеется, никакая собака не залаяла, когда он звонил в дверь. От отпихнул ногой нечто комковатое – то ли старое окаменевшее собачье дерьмо, то ли просто слипшуюся землю. Больше на земле ничего не было.

Забавно, как работает сознание, подумал Отто. На этот раз, когда он опять повернулся к дому и уставился на зашторенное окно на втором этаже, он был уверен, что не доводил Шарлотту Оуэн до инфаркта, звоня в дверной звонок и молотя кулаком в заднюю дверь. Шарлотты Оуэн не было дома, и отсутствовала она уже некоторое время. Парень жил здесь один. Штырь в земле и цепь доказательствами тому не являлись. И даже, признал Отто, не провоцировали соответствующих подозрений. Но все равно он был уверен.

Возле крыльца он нашел камень подходящего размера. Конечно, он должен был вызвать копов, но это означало Джимми Минти, а на сегодня Отто был сыт по горло семейством Минти. Если окажется, что он ошибся, и разразится скандал, он всегда может заявить, что услышал, как старая женщина в доме зовет на помощь. Заодно и ветер поднялся, и от его порывов деревья издавали звуки, напоминавшие старушечьи жалобные стоны. История не слишком убедительная, но он будет стоять на своем. Если он ошибался. Только он не ошибался. Вот еще что странно: уверенность благотворно подействовала на его желудок.

Он опять поднялся по ступенькам к задней двери. Не колеблясь, разбил нижнее стекло в переплете, ближайшее к дверной ручке, и, просунув руку меж застрявших в раме осколков, открыл дверь и вошел.

* * *

На окне “Имперского гриля” висела табличка “Закрыто”, но Отто Мейера Майлз впустил.

– Ладно, ладно, – сказал он, – я буду баллотироваться в школьный совет, но сразу предупреждаю: участвовать в дебатах не стану.

– Спасибо, – поблагодарил Отто, когда Майлз запер за ним дверь. – Тебе и не нужно дебатировать. Стоит людям увидеть твое имя в бюллетене, и они тут же поставят рядом галочку.

За стойкой сидело несколько завсегдатаев, Майлз их не гнал, позволяя выпить кофе после того, как заканчивалось обеденное время. Кое-кого Отто узнал – репортера Хораса Веймаута, обычно освещавшего войны из-за школьного бюджета, и Уолта Комо, владельца фитнес-клуба, что рядом с торговым центром, и новоиспеченного мужа бывшей жены Майлза. В ресторане было немного зябко, но Уолт разделся до белой хлопковой футболки. Может, у гриля теплее.

– Командир! – взревел Уолт Комо. – Вернись сюда. Давай с этим покончим наконец. Хватит бегать от меня.

Не обращая на него внимания, Майлз спросил:

– Налить тебе кофе, Мейер?

Отто положил ладонь на живот:

– Помилосердствуй.

– Тогда теплого молока?

Отто собирался отказаться, но передумал:

– Знаешь что? Надеюсь, ты не издеваешься надо мной, потому что молоко было бы просто чудесно.

– Усаживайся.

– Ничего, если мы посидим вон там? – Отто показал на дальний столик, который как раз освобождала компания девушек с пышными замысловатыми прическами, и Майлз кивнул.

Отто поздоровался с девушками, некоторых он помнил по старшей школе, когда они были худее и бойчее, и уселся за столик. Пока Майлз отсчитывал им сдачу и провожал до двери, Отто, сдвинув грязные тарелки и кофейные чашки, вытер стол салфеткой с пятнами губной помады.

– Быстро же ты, – удивился он, когда Майлз принес ему теплый стакан с молоком.

– Слава микроволновке, – сказал Майлз, устраиваясь рядом.

– Командир! – снова заорал Уолт, и Майлз вздохнул. – А ну давай сюда.

– Что ему надо? – не мог не спросить Отто, поскольку само присутствие Уолта Комо в ресторане Майлза Роби уже казалось ему достаточно странным.

– Он все время пытается посостязаться со мной в армрестлинге.

– Зачем?

– Спроси его. Наверное, это связано с тем, что он убежден: один из нас – не настоящий мужчина. Слушай, что-то ты не выглядишь бодрячком.

Отто вяло улыбнулся:

– Твой новый посудомойщик сегодня работает?

– Джон? Должен прийти, чтобы прибраться здесь после обеда, но пока не появлялся. До сих пор он был абсолютно надежным.

– Когда он придет, позвони мне. Я буду тебе очень признателен.

– Ладно, – ответил Майлз. – У него проблемы, Мейер? Конечно, это не мое дело, но – Тик.

– Она здесь?

– Дома. Я только что с ней разговаривал.

– Хорошо, – сказал Отто. – Я себя чувствую погано из-за всей этой истории. Ведь это я попросил ее подружиться с парнем.

Майлз выпрямился:

– Выкладывай, Мейер.

– Пока не знаю, что сказать, – вздохнул Отто. – Может, все нормально. Но я собираюсь покопаться в этом деле.

– Командир! Угадай, что это за песня.

Уолт соскочил с табурета и направился к ним, пританцовывая и напевая:

Мне и не снилось, что меня поцелуют вот так,Какое блаженство, когда вот такТебя поцелуют, вот так!Счастье чувствовать себя вот так.Где ты была, скажи,Всю мою жизнь.

– Отстань, Уолт, – бросил Майлз. – Мы тут разговариваем. – Окей, даю подсказку, но только одну. Чьи песни я всегда исполняю?

Майлз повернулся к Уолту, и Отто Мейер подумал, что обратись Майлз к нему с таким выражением лица, он бы незамедлительно поступил так, как ему велят.

Уолт, однако, плюхнуся на сиденье рядом с Отто:

– Вот что я тебе скажу. Знаю, наверное, я достаю его всю дорогу, но я люблю этого парня. Честное слово. Ты не поверишь, но он пришел на мою свадьбу. Высший класс, так это называется. Но я все равно его уделаю, когда мы поборемся на руках. – С этими словами он перегнулся через стол и по-дружески стукнул Майлза по лбу. Затем, увидев, что Хорас Веймаут шагает к выходу, крикнул ему вслед: – Куда это ты намылился?

Игнорируя его, Хорас кивнул Майлзу:

– Любой суд в этом штате тебя оправдает.

* * *

Минут через пять они остались в ресторане вдвоем, и от разговора о Джоне Воссе было уже не уйти. Отто Мейер рассказал, что опекун парня, назначенный ему по закону, в данное время не проживает в доме у дороги, ведущей на старую свалку. Одежда старой женщины висит в шкафу в спальне, дом полностью обставлен, на кухне достаточно кастрюль и посуды. Ничто не указывает на то, что Шарлотта Оуэн бросила мальчика, как его родители ранее. Однако ее там нет.

– Полагаю, парень живет там один, – заключил Отто. – И полагаю, уже некоторое время.

– Может, она в больнице?

– Я подумал об этом. – На самом деле, прежде чем прийти в “Гриль”, Отто вернулся в свой кабинет и навел кое-какие справки по телефону. – Минувшим апрелем Шарлотту Оуэн госпитализировали в Мемориальную больницу графства Декстер в Фэрхейвене с диагнозом “пневмония”, спустя две недели выписали. Больше она в больницу не попадала.

– Но есть и другие…

– Это еще не все. В доме нет ни электричества, ни телефонной связи с конца марта, а когда я повернул кран на кухне, вода из него не текла.

– Боже правый, Мейер, она не могла умереть. О таких вещах становится известно. Об этом сообщает наша газета.

– Знаю, знаю, – согласился Отто, приканчивая молоко. Кроме больницы, Отто позвонил в администрацию графства. Свидетельства о смерти на имя Шарлотты Оуэн никогда не выписывали. А в морге не лежало ни одного неопознанного тела пожилой женщины. – Не молчи. Мне легче, когда я слышу твой голос.

– Этому должно быть какое-то объяснение.

Отто придвинул стакан к стопке тарелок и чашек, оставшихся после компании девушек.

– Да, знаю. Проблема, которая меня вот-вот коснется, в том, что Шарлотта Оуэн умерла прошлой весной, вернувшись из больницы в дом, где нет отопления, и парень не сказал об этом ни единой душе.

– Тогда где она, Мейер?

Секунду Отто размышлял, рассказать ли старому другу о трех записках с тем же вопросом, но решил воздержаться. Странно, как меняется смысл вопроса, когда речь идет не о живой, но о мертвой женщине.

Но кое-что Майлз имел право знать. А точнее, о мешке для грязного белья.

– Запомни, я тебе ничего не говорил, – начал Отто, отлично понимая, что разглашает конфиденциальные сведения из личного дела ученика.

Когда он закончил, Майлз был белым, как его фартук.

* * *

Было за полночь, когда Отто Мейер добрался до дому. Первое, что он сделал, – вошел в комнату сына. Адам спал. Как всегда, он улегся в постель, не выключив компьютер. На экранной заставке, которую Адам поменял недавно, человеческий череп ехидно скалился на весь мир, прежде чем развалиться на куски и растаять, чтобы затем вернуться целехоньким с той же широкой ухмылкой. Отто, вымотанный за день, почувствовал, что вот-вот разрыдается; выключив компьютер, он посидел несколько минут в темноте, наблюдая в тусклом свете, проникавшем из коридора, как дышит его сын.

Когда он вошел в спальню, которую двадцать два года делил с женой, Энн спала с включенным телевизором, настроенным на один из местных каналов; вещание уже закончилось, но в одиннадцатичасовых новостях город оповестили о происходящем. Завтра? Он даже не хотел об этом думать. С раннего утра на лужайке у их дома будут кишмя кишеть журналисты. Отто быстро разделся и лег в постель рядом с женой. Энн проснулась и взяла его за руку:

– Прости, я старалась не заснуть.

– Завтра, – сказал Отто, – если вспомнишь, позвони Дэвиду Ирвингу и узнай, не примет ли он меня.

– Желудок? (Отвечать не было нужды.) Они так и не нашли мальчика?

– Найдут. Завтра.

– Что с ним будет?

– Ума не приложу.

– Что будет с нами?

– Мы не пропадем, – сказал Отто.

Энн, конечно, права. Директоров старших школ сплошь и рядом увольняют именно по причине таких происшествий, и наверное, хотя Энн он никогда этого не скажет, их должны увольнять.

– Завтра нас рано разбудят. – Он сжал руку жены и приподнялся, чтобы выключить лампу. – Нам надо поспать, по возможности.

Он имел в виду, ей надо выспаться. Ему было не до сна, как бы он ни устал. В темной спальне события второй половины дня и вечера высвечивались еще ярче.

Он позвонил прямиком Биллу Доузу, чтобы поделиться своими подозрениями, признался даже, что вломился в дом к старой женщине. Когда он закончил, шеф полиции спокойно сказал: “Встретимся на месте”.

Отто ждал в машине, пока Доуз, Джимми Минти и еще один полицейский обыскивали помещения и участок. Ни на чердак, ни в подвал Отто, разумеется, не заходил, но даже учитывая, что в доме не было света, обыск тянулся слишком долго, прежде чем полиция официально подтвердила то, что было ясно с самого начала. У Билла утром был сеанс облучения, и когда они с Джимми Минти вышли из дома, выглядел шеф плоховато. Минти направился к своей патрульной машине, переговорил с кем-то по рации.

– Ну, – сказал Билл Доуз, – хорошая новость, наверное, в том, что мы не знаем точно, не уехала ли она в гости к своей сестре или еще кому-то.

Отто был благодарен за то, что эту возможность – соломинку, за которую он цеплялся, – облекли в слова.

– Хотя у меня дурные предчувствия, – добавил шеф полиции.

– У меня тоже, Билл, у меня тоже.

– Как бы то ни было, никого из них здесь нет, так почему бы вам не отправиться домой?

Отто кивнул, понимая, что Биллу он понадобился здесь лишь на тот случай, если объявится мальчик.

– Я собирался заехать в школу.

– Дело ваше.

– Вы заметили штырь с цепью?

– Заметил.

– И что вы об этом думаете?

– Я стараюсь об этом не думать, – признался Доуз. – Послушайте, если все окажется совсем плохо, а дело, похоже, к тому идет, шумихи не избежать, и мы с этим ничего не сможем поделать.

– Я и не прошу.

На улице совсем стемнело, но шум двигателей мужчины услышали до того, как свет фар прорезал тьму на подъездной дорожке. Первым подъехал полицейский фургон, в кузове возбужденно расхаживала немецкая овчарка. Вторым был “камаро” Джимми Минти, из него вылез Зак, и Отто увидел, что парень опять прихрамывает. Отец подошел к Заку, и они перекинулись парой слов, парень посмотрел на директора и покачал головой. Затем, сев в “камаро”, поехал обратно в город.

– Что это было? – поинтересовался Билл Доуз, когда Джимми Минти присоединился к ним.

– Я спросил его, не он ли писал эти записки, – ответил Минти, глядя на Отто. – Не он. (Билл кивнул, но ничего не сказал.) И почему вы всегда и во всем обвиняете моего мальчика?

– Кто это “вы”? – спросил Отто.

– В школе. Вы. И тренер Таун.

Отто повернулся к Биллу Доузу:

– Записки писал он.

– Да-а? – откликнулся Минти. – Докажите.

– Ладно. – Билл решительно пресек перепалку. – Свяжитесь с кем-нибудь на Центральной электростанции Мэна, – велел он Минти, ловко и эффективно отсылая его прочь, – нам понадобится временное подключение дома к электросети.

Офицер, что сидел за рулем фургона, вывел из кузова овчарку на поводке.

– Где нам начинать? – крикнул он.

– Тут неподалеку, – упавшим голосом ответил Доуз. – Надо только немного проехать вон по той дороге.

Выходит, шеф полиции подумал о том же, и Отто бесшумно выдохнул: он боялся, что только ему одному могла прийти в голову столь чудовищная мысль.

Глава 28

К полудню Жанин отработала в степ-классе, затем ей предстояло сидеть на контроле и смешивать дурацкие протеиновые коктейли, которые они подавали в “Лисьей норе”, маленьком кафе на шесть столиков, где любили потусоваться после физиотерапии обладатели компенсаций за травму на производстве – все как на подбор паразиты и отпетые мошенники. У Жанин на них глаза бы не глядели, даже когда она пребывала в хорошем настроении, чего сегодня сказать о ней было нельзя – визит в банк испортил ей день. По правде говоря, она до сих пор ощущала дрожь в коленях, и не потому что провела занятие в продвинутой группе по степу на голодный желудок. От мысли о еде, обычно сладостной запретной фантазии, сегодня ее мутило, и как такое может быть при пустом желудке, она понятия не имела.

– По-прежнему никаких известий о парнишке Воссе? – Пока Жанин вбивала в компьютер номер членского билета, коротышка миссис Ньюман заглядывала ей за спину, туда, где с потолка “Лисьей норы” свисал телевизор.

Новости закруглялись под уговоры дикторов “оставаться с нами” ради мыльной оперы, стоявшей следом в программе.

Пять дней минуло с тех пор, как на старой свалке обнаружили тело той женщины, хотя на тело это уже мало походило. Скорее скелет, на котором, если верить газете, после полугода под открытым небом осталось столь мало плоти, что для опознания придется запросить стоматологическую карту, если таковая вообще существовала. Шарлотта Оуэн пережила не только всех своих друзей, но и троих дантистов из Эмпайр Фоллз, четвертый же, у которого, возможно, имелись записи о ее посещениях, вышел на пенсию и переехал во Флориду. А паренек, Джон Восс, просто растворился в воздухе.

– Что и требовалось доказать, – вещала миссис Ньюман, – жизнь полна тайн. Ты даже о своих соседях никогда ничего не знаешь.

Замечание не совсем в тему, хотела ответить ей Жанин, поскольку у старушки и юнца Восса соседей вовсе не было.

Да что там соседи, нашли, о чем волноваться. Бывает, ты даже не знаешь, за кого ты выходишь замуж, пока не отправишься за разрешением на брак и по чистой случайности не выяснишь, сколько твоему козлине-женишку лет. А потом – кстати, о тайнах, – изучив его свидетельство о рождении вдоль и поперек, ты все равно выходишь замуж за старого пердуна, не слушая ни голос разума, ни предостережения всех родных и знакомых, и едешь в банк, чтобы снять денег с вашего совместного счета, – и тут на тебе! И ты стоишь как дура и спрашиваешь себя опять и опять, кто этот сукин сын на самом деле?

Миссис Ньюман, конечно, Жанин об этом не расскажет. Как и не посоветует этому ходячему надувному мячику прекратить попусту тратить время и деньги в фитнес-клубе. Пять раз в неделю миссис Ньюман является к часу дня, когда в спортзале полно народу, и вразвалочку топчется на одной из трех работающих беговых дорожек, почитывая журналы, которыми клиентов снабжает клуб, и доводя до бешенства других людей, по-настоящему заинтересованных в тренировках. Учитывая скорость, с каковой миссис Ньюман вышагивает по чертовой беговой дорожке, она могла бы с той же пользой для здоровья сидеть дома в кресле и листать “ТВ-Гид”.

– Представляете? – не унималась миссис Ньюман. – Вот так доживешь до восьмидесяти с лишком лет, и однажды всеблагой Господь наш решит, что с тебя хватит, и твой собственный внук свезет тебя на свалку и бросит там. Клянусь небесами, я больше решительно ничего не понимаю.

– Я тоже, миссис Ньюман, – сказала Жанин, снимая трубку, чтобы позвонить Эмбер, которая всегда ищет подработку.

– Наверное, перебросил бедную старуху через плечо и потащил, – сказала миссис Ньюман, перебрасывая через свое круглое плечо спортивную сумку, но та соскальзывала, норовя плюхнуться обратно в одежный шкафчик. – Может, и со мной так будет, если мой единственный внучек случится рядом в ту минуту.

– Сперва ему придется нанять автопогрузчик, – пробормотала Жанин, когда за клиенткой захлопнулась дверь. – Приезжай как можно быстрее, – рявкнула она в трубку, заручившись согласием Эмбер подменить ее, – пока я не сделала ничего такого, о чем потом пожалею!

И таковая возможность представилась ей в ту же секунду, как только она бросила трубку. Обладатели компенсаций попросили о следующей порции низкокалорийного пива; они свято верили, что могут пить его целый день, не пьянея и не толстея, хотя каждый раз уходили вдрызг пьяными, а их пивные животы едва не лопались. С самым противным из этой компании, Рэнди Даниллаком, Жанин училась в школе, он был на год старше и совершенно ее не помнил, при том что она два года кряду мечтательно на него пялилась. Жанин подозревала, что ни у кого из этих сачков реальной производственной травмы не было, но большинство хотя бы прикидывалось пострадавшими, соблюдая приличия. Даниллак же просто предпочитал работать два-три дня в неделю, а не все пять, поэтому он содрал компенсацию с подрядчика в Эмпайр Фоллз и трудился у другого в Фэрхейвене, где ему платили вчерную. Согласно медицинскому заключению, он якобы лишился способности стоять прямо, что не мешало ему играть в ракет-бол с любым, кто соглашался составить ему партию и не обращал внимания на поток ругательств после каждого засчитанного не в пользу Рэнди очка.

– О, спасибо, дорогая, – сказал Рэнди, когда Жанин принесла им пива. Он оглядел ее с головы до ног, что обычно не вызывало у нее возражений, а потом добавил с кривой ухмылочкой: – Похоже, замужество тебе к лицу. Главное, получать свое регулярно, так ведь?

Когда он произнес эти слова, Жанин наконец приоткрылась вся прелесть иронии, наслаждаться которой постоянно призывал ее бывший муж, пока она с той же настойчивостью призывала его вкусить прелестей секса. Ирония значилась среди тех пунктов, по которым они не сошлись с самого начала. Просто Жанин была не той женщиной – и она этого не скрывала, – кому идут на пользу непрерывные лекции о сущности иронии. Однако в данный момент, когда она смотрела на человека, в которого была влюблена в старшей школе с шестнадцати до полных восемнадцати лет, на человека, превратившегося в самого наглого и пакостного прощелыгу в городе, ирония и впрямь перла из всех щелей. Хотя нет, ирония была в другом. В том, что он наконец заметил ее и захотел трахнуть, вот в чем заключалась ирония.

– С тобой, Рэнди? – спросила она. – Всю жизнь мечтала. – И стремительно удалилась, прежде чем он сообразил, как поймать ее на слове.

* * *

Грустно признавать, размышляла Жанин по дороге в “Имперский гриль”, но она бросила, а потом развелась с человеком, с которым можно поговорить, и вышла за того, с кем нельзя. Ее потребность поговорить с кем-нибудь прямо сию секунду, наверное, тоже подпадала под определение иронии. Как и то, что она скучала по Майлзу, по его сдержанности и миролюбию. Ей не хватало этого с тех пор, как они разъехались, а выйдя за Уолта, она начала вспоминать о своей прежней жизни с Майлзом с щемящей нежностью, что, одергивала она себя, было чистым безумием. Верно, Майлз всегда умел слушать, и в данный момент слушатель ей требовался позарез, но никто никогда не предупредит тебя, какими же невыносимыми могут быть эти терпеливо внимающие тебе люди. Майлз взвешивал все, что она ему говорила, словно без понимания каждого тонкого нюанса немыслимо найти идеального решения проблемы. Либо он относился к ее излияниям так, будто она просто говорит сама с собой, что бесило ее не меньше. Жанин попыталась однажды объяснить это своей матери, и лучше бы она этого не делала. Для барменши Беа была слушателем посредственным, и если Майлз медлил, то Беа ставила диагноз мгновенно. “Пойми же наконец, – сказала ей мать, – до бешенства ты доводишь себя сама. Ты не можешь быть довольной чем-то дольше одной минуты. Майлз ничего не говорит, потому что и сказатъ-то нечего”.

Вот почему она ехала в “Гриль”, а не в “Каллахан”. Лучше поговорить с мужчиной, не имеющим ответов, чем с женщиной, которая ответит на что угодно, и каждый раз мимо. “Ради бога, Жанин”, – вспоминала она реакцию матери, когда рассказала ей об открытии, совершенном сегодня утром. Оказалось, что у Матёрого Лиса, который целую вечность трет подбородок, прежде чем сделать следующий ход в карточной игре, и только и рассуждает что о “подходящем моменте” в бизнесе, сбережений в банке не хватило бы даже на недельный отпуск в Аризоне, где латиносы-массажеры, все до единого красавцы, втирают в тебя ароматное масло. “С чего ты взяла, что у Уолта Комо денег куры не клюют?” – спросила мать, якобы знающая все на свете.

Майлз, по крайней мере, непременно посочувствует, выразит удивление, что Уолт даже не собственник здания, в котором располагается его фитнес-клуб, но арендует помещение у чертовой Уайтинг, владелицы “Гриля” и половины города. Супруг Жанин также арендует чуть ли не все оборудование, что стоит в спортзале. Получалось, что у него ничего нет своего, все кругом заемное, – обалдеть. Плюс целых две ипотеки на маленький говеный домик, который он сдает с тех пор, как переехал к ней. И если он действительно владеет участком на Малой Озерной дороге, где, как он любит помечтать вслух, они оборудуют базу отдыха, когда наступит подходящий момент, то почему тогда Гарольд дю Френ из “Имперского Надежного” знать об этом не знает, хотя должен бы, поскольку вся прочая “собственность” Матёрого Лиса числится у Гарольда как обеспечение кредита, выданного на устройство фитнес-клуба. Уолт занял денег даже на обручальное кольцо и на плюгавенький медовый месяц, уложившийся в два выходных дня, но и за это короткое время, будь у нее мозги в голове, а не что-то еще, Жанин давно бы сообразила, почему Уолт так любит секс. Он получает его бесплатно.

Хотелось бы ей знать, ради всего святого, как она умудрилась оказаться в ситуации, когда человек, к которому она едет излить душу, – тот самый, от кого она ушла при первой же возможности, чтобы вляпаться черт знает во что? Сплошная ирония в разных видах, кто бы спорил, и она разозлилась на обоих мужей-лохов еще до того, как свернула на Имперскую авеню и увидела фургон Матёрого Лиса, припаркованный у ресторана. А значит, ей не удастся вдоволь наговориться с Майлзом, не в присутствии же нынешнего супруга, восседающего за стойкой. Жизнь полна тайн, как выразилась эта жуткая миссис Ньюман, и на горе или радость – дурацкие слова, произнесенные ею не единожды, но дважды, – она повязана брачными узами не только с Матёрым Лисом, но и с тайнами, которые ей придется хранить. Он-то был заранее уверен, что, когда Жанин все узнает, у нее не будет иных вариантов, кроме как проглотить и утереться. Хуже того, она понимала, сделать это нужно прямо сейчас. Поставить машину рядом с фургоном мужа, войти в ресторан с таким видом, что “получать свое регулярно” ей очень к лицу и она это знает. Затем обосноваться рядом с Уолтом, смотреть, как он проигрывает гроши в джин своему вечному сопернику Хорасу, потом сунуть руку в карман его штанов и удостовериться в сохранности единственного, что тупой сукин сын мог ей предложить.

Может, завтра она найдет в себе силы. Найдет, куда денется. Но не сию минуту, решила она. Нет, ей известно, где хранятся ножи для разделки мяса, и войди она в “Гриль” прямо сейчас, то, глядишь, рванет за стойку, схватит нож и полоснет себя по щеке назло всем и вся. Она проехала мимо ресторана.

Единственной патрульной машины без опознавательных знаков не было на обычном месте в переулке рядом с закрытым шинным магазином “Файерстоун”, поэтому Жанин развернулась, взвизгнув покрышками, и двинула обратно по авеню – туда, откуда приехала. Квартала через четыре она заметила высокую тощую фигуру дочери: Тик брела по улице, сгибаясь, как обычно, под тяжестью рюкзака. Когда Жанин, посигналив, подъехала к обочине, Тик недоверчиво оглядела джип, словно на заднем сиденье мог прятаться, скрючившись в три погибели, Матёрый Лис, после чего нехотя подошла к машине.

– Куда направляешься? – спросила Жанин, опустив стекло, и дочь украдкой заглянула внутрь.

– К бабушке.

– Влезай. – Жанин распахнула дверцу, игнорируя гримасу на лице дочери. Такую можно ожидать, если тебе велят толкать машину в гору.

Открыв заднюю дверцу, Тик повернулась спиной, сделала шаг назад, опустила рюкзак на сиденье, а затем выскользнула из него – маневр столь грациозный и безупречный, что у Жанин на глаза навернулись слезы. В возрасте дочери она была не просто перекормленной, но и неуклюжей, вечно спотыкалась и задевала углы. С грациозностью Тик надо родиться, и сколько ни голодай, сколько ни бегай по тренажерной лестнице, такой не приобретешь, и ведь ее дочь, наверное, даже не сознает, с каким изяществом она двигается.

– Что там у бабушки? – спросила Жанин.

Да уж, умела эта девочка посмотреть на свою мать так, что хотелось ей двинуть. Во взгляде дочери ясно читалось: “У бабушки бабушка”.

– Там тихо. И я могу спокойно делать домашние задания, – объяснила Тик, когда стало очевидно, что Жанин не нажмет на педаль, пока не получит внятного ответа. – И никто меня не достает, – добавила Тик.

Под “никто” имелся в виду Уолт, разумеется. А может, и сама Жанин. И стоило ей так подумать, как перед внутренним взором нарисовалась страшная картина: дочь шагает по тротуару темной ночью, нагруженная как обычно, но не рюкзаком. На этот раз она тащит на себе Жанин, и направляется ее дочь к свалке. Уже не первый день она собиралась побеседовать с Тик об этом парне Воссе, о котором все только и говорили, что в новостях, что между собой, но ей всегда было недосуг. Жанин помнила, что Тик работала вместе с парнем в “Гриле”, помнила, что оба занимались рисованием, а их рисунки отобрали для какой-то выставки, на которую она даже хотела пойти, чтобы увидеть наконец змею, прославившую ее дочь, судя по тому, что Жанин слышала от других людей, хотя сама Тик о рисунке ни звука не проронила. Конечно, Жанин была занята подготовкой к свадьбе, но такие отговорки не слишком убедительны. Опять же, у нее не было особых причина воображать, как Тик тащит ее тело на свалку. И все же пора бы разобраться с той фигней, что творится между ними.

Жанин формулировала свою первую реплику на щекотливую тему “парнишка Восс” и вдруг неожиданно для себя спросила кое о чем полегче:

– Почему с отцом ты обсуждаешь всякие смешные штучки на вывесках, а со мной нет?

Ответ дался Тик столь же легко:

– Они тебе не кажутся смешными.

– Разве? Давай проверим.

– Неееееееет, – пропела ее дочь, превращая слово в многосложное.

И Жанин мигом рассвирепела:

– Я недостаточно умна, чтобы понять, что там такого на фиг смешного, да?

Мерзавка всерьез задумалась над вопросом, прежде чем ответить:

– Ты понимаешь. Просто они не кажутся тебе смешными.

– Так, может, они и в самом деле не смешные.

– Тогда зачем ты хочешь, чтобы я тебе их пересказывала?

– Может, и не хочу. Может, мне просто хочется, чтобы мы были подругами. Может, я свозила бы тебя в Бостон как-нибудь на выставку, если ты попросишь об этом меня, а не своего отца. Может, я бы взбодрилась, узнай я, что нравлюсь моей дочери.

– Уолт тебя не взбадривает?

Жанин нажала на тормоз в трех кварталах от бара своей матери:

– Вон.

– Что?

Так, по крайней мере, ей удалось привлечь внимание своей дочери. Тик смотрела на нее испуганно, сознавая, что зашла слишком далеко.

– Вон, – повторила Жанин, не желая настаивать на своем, но чувствуя, что иначе нельзя. – Если ты обращаешься со мной как с последним дерьмом, топай ножками.

Она надеялась, что дочь не поступит так, как ей было сказано, – надежда вполне обоснованная, поскольку Тик сроду ее не слушалась. Но, конечно, на этот раз она послушалась. Тик открыла дверцу и вышла, не оставив матери лазеек, как всегда. Жанин отвернулась, словно ей глубоко плевать, услыхала, как хлопнула дверца, быстро глянула через левое плечо, не едет ли кто сзади, схватилась за руль и нажала на газ. И в тот же миг раздался вопль ее дочери:

– Стой!

Первой мыслью Жанин было: блеф сработал и Тик решила извиниться. Но крик ее был, пожалуй, резковат для попытки примирения, и когда Жанин посмотрела через правое плечо, то мигом сообразила, что произошло. Закрывая переднюю дверцу, Тик одновременно открыла заднюю, чтобы вынуть рюкзак, перекинула лямку через локоть, и в этот момент Жанин рванула с места. Рюкзак почему-то застрял между сиденьем и полом, и Тик сбило с ног. Через открытую дверцу Жанин был виден только затылок дочери, но когда она обошла джип, то поняла, что серьезно Тик не пострадала. Благодаря высоте автомобиля Тик не рухнула на асфальт, но зависла над ним в нескольких дюймах. Жанин вспомнился персонаж из мультика, у которого не раскрылся парашют. Однако ничего комичного лицо дочери не выражало. Лицо Тик сперва перекосило, а затем оно сложилось в маску боли, страха и закипающей ярости.

– Отойди от меня! – завопила Тик, когда Жанин наклонилась, чтобы снять с нее рюкзак. – Не прикасайся ко мне!

– Прекрати, Тик! – рявкнула Жанин, внезапно испугавшись. – С тобой все в порядке. Я пытаюсь помочь.

Каким-то образом дочь освободилась от рюкзака, встала на ноги и зашагала прочь, потирая плечо и плача на ходу.

– Тик! – окликнула Жанин, стараясь, чтобы голос звучал строго, но тот предательски дрогнул. – Вернись. Прошу тебя, деточка.

Нет ответа. Тик продолжала идти. Людей на улице было с полдюжины, не больше, но Жанин не сомневалась: все они видели, что случилось, и теперь смакуют разыгравшуюся перед ними сцену.

– Тик!

И тут ее дочь порывисто обернулась.

– Оставь… меня… в покое! – прокричала она так громко, что ее было слышно по всей длине Имперской авеню.

Двигатель, конечно, оставался включенным, рюкзак дочери так и торчал между сиденьями, и когда Жанин попыталась закрыть дверцу, та не поддалась, Жанин слегка пнула рюкзак, но дверца не закрывалась, и тогда, рыдая навзрыд, припоминая все обрушившиеся на нее невзгоды, она принялась со всей силы молотить ногой по дверце “гранд чероки”, и лишь одно грело ей душу – наблюдать, как увеличивается вмятина.

Долго ли Жанин Роби – нет, Жанин Комо – обливалась слезами, исходила гневом и пинала дверцу “чероки”? Пока та не захлопнулась. Не до конца, разумеется, не настолько плотно, как следовало бы, – мешал торчавший клином груз ее дочери, но достаточно плотно, чтобы не распахиваться.

Жанин все еще трясло, когда она опять села за руль. Ей хотелось одного: нагнать дочь и во всем разобраться, чтобы все стало хорошо между ними, – с применением силы, если понадобится, но разобраться; как – она пока не знала. Жанин двинула по Имперской авеню, однако дочери и след простыл, и было уже слишком поздно, поняла она на последнем всхлипе, слишком, черт подери, поздно.

Глава 29

– К чему бы это, как думаешь? – поинтересовался Дэвид, когда они проезжали мимо старой рубашечной фабрики.

Ехали они из бара Беа в пикапе Дэвида, и на углу Имперской авеню он замедлил ход. Впервые после закрытия фабрики, насколько Майлз помнил, массивные железные ворота были открыты. За ними стоял лимузин, поблескивая красными массачусетскими номерами, а на крыльце старого фабричного здания группа мужчин в темных костюмах слушала, что им говорит женщина, в которой Майлз мигом узнал миссис Уайтинг.

– Ты же не веришь слухам, правда? – откликнулся Майлз.

В последнее время в “Гриле” было оживленно, все только и говорили о том, что для текстильного производства Уайтингов нашли покупателя. Майлз, как всегда, называл это “тоскливыми домыслами”. И теперь появления миссис Уайтинг в компании этих пиджаков хватит на обогрев дурацкого оптимизма до конца долгой местной зимы.

– Было бы неплохо, если бы хоть что-нибудь сдвинулось с места, – сказал Дэвид, сворачивая на авеню. – А заодно это объяснило бы, почему она нас не трогает. Ощипывает дичь покрупнее.