Я никогда не принадлежал к \"ястребам\", большим любителям поразмахивать кулаками и пострелять, особенно в собственной стране. Но Кончак был непреклонен: пойди и сделай. А если начальство настаивает, то лучше не брыкаться. Есть хорошая и, главное, мудрая поговорка: не писай против ветра, иначе обмочишь свои штаны. Пришлось наступить на горло собственной песне. Так я снова очутился в Турции… бр-р!

Свое задание я, конечно, выполнил, но какой ценой… Возглавляемая Акулой группа прикрытия из четырех человек погибла. А ведь в ее составе были лучшие из лучших. Не согревало мою душу и то, что ребята отправили к Аллаху по меньшей мере двадцать чеченских боевиков – на кой они нам, мы шли не по их души. Последнего из группы мы потеряли, когда миновали перевал Киликийские Ворота – возле небольшого пастушьего аула нас поджидала засада. Судя по тому, что в охоте участвовали только \"воины шариата\", я понял – нас хотят взять живыми. Турецкая полиция относилась к чеченцам достаточно индифферентно, но, попадись мы ей в руки, делу был бы придан законный характер: следствие, суд, тюрьма. Это при условии, что нам инкриминируют только безвизовый въезд по поддельным документам. А узнай турецкие органы, кто мы на самом деле, чеченцам нас не видать, как собственных ушей – в таком варианте мы проходили по другому ведомству, которое свою добычу напоказ не выставляло.

Поэтому чеченцы и не сообщили полиции, кто убил их лидера, вдобавок оказавшегося еще и муфтием[12], и куда мы держим путь, хотя и висели у нас на хвосте, а иногда и предугадывали направление отхода к базовому пункту эксфильтрации.

Значит, нас хотели взять тепленькими, чтобы потом позабавиться всласть, как это умеют делать только борцы за ислам. А среди них немало людишек с изощренным воображением. Большие умельцы. Мне уже доводилось видеть их художества в Афгане. Отрезанные гениталии, вырванные языки, раздробленные кости рук и ног – это далеко не полный перечень варварского списка истязаний, предназначенных \"неверным\". Чеченские последователи афганских моджахедов, судя по оперативной информации, трудились на палаческой ниве не менее изобретательно…

Плюнув от отчаяния на каноны конспирации и маскировку, я угнал прямо от бензозаправки \"фольксваген\" вместе с хозяином, чтобы не поднял шум раньше времени, и туманным майским утром спустился с гор к городу Анамур. К сожалению, из-за предательства бывшего сотрудника ГРУ, которого я грохнул в отеле \"Тарабийя\", мне пришлось на ходу менять давно апробированный канал эксфильтрации через Болгарию на другой, по \"жесткому\" варианту: в заранее обусловленный день и час вблизи порта Иске, что в пяти километрах от Анамура, нас будет ждать подводная лодка. Будь Акула в добром здравии, я бы не сушил мозги, как стряхнуть с хвоста чеченских боевиков и где перекантоваться два дня и две ночи до подхода плавсредства и группы спецназовцев из команды \"Скат\", а проще – диверсантов-подводников. Но сейчас он лежал на заднем сиденье \"фолькса\", укутанный в плед, и дышал как сом, выброшенный на берег взрывом авиабомбы; хозяина машины мы закрыли в багажнике.

– Старлей… – Голос Акулы больше напоминал стон. – А, старлей…

– Хочешь пить? – спросил я и потянулся за бутылкой минералки.

Для него я как был старшим лейтенантом еще со времен Афгана, где он служил под моим началом, так и остался.

– Нет… Где мы?

– На побережье.

– Да? – слабо удивился он. – Так быстро…

– Кому как. – Я криво ухмыльнулся. – Для меня, например, эта ночь показалась бесконечной.

– Вдыхать тяжело… – пожаловался Акула, со стоном поворачиваясь на бок. – Ребра будто кто клещами сжал.

– Потерпи, что делать…

– У нас там что-нибудь еще осталось? – Он кивком указал на мою сумку, изрядно отощавшую за эти четверо суток.

Я понял, что он имел в виду:

– Две ампулы.

– Невезуха, бля!.. – выругался Акула. – Ладно, хрен с ним, ширни в последний раз.

– Почему в последний?

– А потому, старлей, что здесь мы с тобой и попрощаемся.

– Ты опять за свое?! Закрой пасть, черт тебя дери!

– Кончай волну гнать. Двое суток я не протяну. А быть тебе обузой не желаю. Похоже, я уже свое отбегал… – Он закрыл глаза и скрипнул зубами. – Бля-а… – простонал и стал еще бледнее, чем был. – Коли, старлей… Две сразу. Чтобы умирал весело. Жил бедно, скучно, в грехе, а подохну с улыбкой. Клево, а? Быстрее, черт!.. – вскричал он, закатывая глаза.

Я быстро достал из аптечки две последние ампулы с обезболивающим наркотическим средством и набрал в шприц. При этом я с тупым недоумением соображал, что он задумал. У Акулы уже были порывы пустить себе пулю в лоб, еще до перевала. К счастью, тогда он быстро потерял сознание, а я изъял у своего бывшего сержанта все стреляюще-колюще-отравляющие приспособления. А потом ни ему, ни мне было не до психологических экзерциций: я был похож на загнанного мула, а Акула представлял собой груду костей, жил и мышц, совершенно никчемных и разобранных, которую я тащил на собственном горбу.

– Уф, хорошо… – Акула блаженно улыбался. – Знаешь, старлей, в Афгане я, как и многие другие наши ребята, баловался травкой. Не знал? Догадывался… Ладно, дело прошлое. Но эта ширка не идет с ней ни в какое сравнение. Сплошной кайф. Спасибо… Макс, уважил… – Он вдруг подмигнул мне, сунул руку в карман и достал… пистолет!

– Где взял? – Я постарался занять позу поудобней, чтобы быть готовым к любым неожиданностям – похоже, Акула опять сел на своего любимого конька.

– Хозяин машины \"подарил\". – Он указал глазами на модную мужскую сумочку, где обычно хранятся документы, портмоне и презервативы, – она лежала на заднем сиденье, и я, осел, по запарке не проверил ее содержимое.

– Серьезная \"дура\". – Я был сама невинность. – Турецкий \"кырыккале\", калибр 9 мм. Дай посмотреть.

– Э-э, старлей, не чеши мне уши. – Акула вымучил улыбку и приставил пистолет к виску. – Посиди спокойно полминуты, прошу тебя. Пару слов под занавес…

– Твою мать!.. – выругался я. – Что ты как барышня под клиентом суетишься?! Придет время – если, конечно, придет, – одолжишь и мне этот пистолетик. А пока нечего изображать портрет скорбящего. Давай лучше пожуем, подкрепимся. И покумекаем, что почем.

– Максим, я не шучу. Я не могу быть тебе обузой. Ты знаешь наш закон: главное – выполнить задание и не оставить следов. Все остальное – от лукавого. У тебя рука не поднимается меня прикончить – и это мне понятно. И… спасибо… старлей… За все спасибо. Ты и в Афгане за чужие спины не прятался, и сейчас свою голову готов положить ради дружбы. Но мы не красные девицы, мы – диверсанты. А потому просто не могу позволить тебе поддаться минутному – пусть и благородному – порыву. У нас, сам знаешь, благородство не в цене. И пока я в состоянии хоть чтото соображать и двигаться, мне необходимо все сделать как нужно. Прощай, брат…

– Сюда идут! Замри! Стой! – Я вцепился в свою пятнадцатизарядную \"беретту\".

Акула поверил сразу, что я делаю это не для отвлечения внимания – он знал меня так давно, что научился понимать даже без слов. Мой бывший сержант быстро спрятал оружие под плед и застыл в тревожном ожидании. Он прекрасно понимал, что звук выстрела выдаст нас с головой.

Мы остановились на берегу моря, в роще, примерно в двух-трех километрах от старинного римского замка. Я знал, что рядом с нами находится кемпинг, в котором сдавалось бунгало с душем и туалетом, но появиться там не мог – если где и будут нас искать \"воины шариата\", так это в первую очередь в кемпинге. Но я знал, что в лесу разрешалось разбивать палатки. Чем и пользовались небогатые городские жители, приезжающие в выходные дни погреть бока на прекрасных анамурских пляжах. А сегодня как раз была суббота, и конец мая выдался на удивление теплым и сухим.

Тревога оказалась ложной. Завидев наш \"фольксваген\", полноватый мужчина с седеющими черными усами что-то сказал семенящей рядом девочке десяти-двенадцати лет – наверное, дочери, – и они повернули обратно. Похоже, отец семейства подыскивал подходящее место для палатки.

– Все о\'кей… – Облегченно вздохнув, я спрятал пистолет. – Туристы. – Я с насмешкой посмотрел на Акулу. – Что притих? Давай стреляйся. Если, конечно, хочешь и меня за собой потащить. Законник хренов… Что ты понимаешь в наших законах, зеленка? Ты в группе ликвидаторов без году неделя, а пытаешься косить под \"деда\". Если понадобится, если припрет, я тебя сам придушу, как щенка, и не пискнешь. Так сказать, без шума и пыли. И без всякого там благородства. И не потому, что нужно выполнить предписания, а из-за банальной истины, гласящей, что своя рубаха ближе к телу. Усек, недоразвитый?

– Ты считаешь… что мы можем выкрутиться?

– Если уж одолели горы, то переплывем и море. Главное, не суетиться и держать ушки на макушке. А отправиться на тот свет никогда не поздно. Давай лучше достанем нашего неудачника. Если, конечно, он еще не околел – ночью было довольно прохладно…

Когда я извлек хозяина машины из багажника и вынул у него изо рта кляп, он прохрипел:

– Руки… Ради всех святых, быстрее! Развяжите…

– Только без глупостей. – Я сначала достал пистолет, присоединил к нему глушитель, а затем разрезал веревки на его онемевших руках.

– Скорее, скорее… У-у…

Едва он оказался свободным, как тут же отбежал в сторону на несколько шагов и принялся расстегивать брюки. Мы с Акулой, который под действием наркотика настолько оживился, что даже смог без посторонней помощи сесть, посмеиваясь, смотрели на его манипуляции. Он притопывал, подвывал, закатывал под лоб глаза и безбожно ругался, пытаясь непослушными пальцами облегчить свою мятежную душу, за ночь опустившуюся на уровень мочевого пузыря.

– О-о-о.. Слава Аллаху…

– Что с ним делать? – спросил я больше себя, нежели Акулу.

– Воткни ему пять кубиков ПА-2 за пять приемов – и дело с концом.

ПА-2, или первантин, недавнее изобретение отдела спецтехники, смесь сильного стимулятора первитина, в свое время входившего в аптечку офицеров ВВС США и английской разведки, и одного из препаратов для анестезии. Три-пять инъекций – и человек становится \"зомби\", готовым исполнять любые приказы, даже броситься вниз головой с небоскреба, совершенно не задумываясь о последствиях. К несчастью, возврат этого подопытного кролика в первоначальное состояние возможен только после длительного лечения в психушке. И то не всегда.

– Не будь таким извергом. – Я криво ухмыльнулся.

Да, этот турок стал для нас большой проблемой. Просто ликвидировать его рука не поднималась. А держать при себе было очень опасно.

– У тебя есть другое предложение?

– Давай сначала побеседуем с ним.

– Зачем?

– Ну хотя бы ради любопытства.

– Турок, он и есть турок… – пробурчал Акула.

– Не скажи. Ты много видел турок, разгуливающих с пистолетом в кармане? Притом армейской модели.

– И то правда.

– Эй, ты, чучело гороховое! – позвал я справившего нужду пленника. – Поди сюда.

Тот покорно подошел к машине и протянул руки, которые я тут же связал, – береженого Бог бережет.

– Садись. – Я показал на траву. – Будем совет держать.

Турок сел, по-восточному скрестив ноги, и подобострастно посмотрел снизу вверх тоскливым собачьим взглядом. Однако, как ни странно, в его глазах я почему-то не заметил страха. А он там должен был присутствовать, ведь не каждый день обычному гражданину, пусть и турецкоподданному, приходится заглядывать за грань, отделяющую мир живых от мира мертвых.

Пленник вовсе не смахивал на лоха или недоумка и должен был понимать, с кем имеет дело, – мы с Акулой не были похожи на коммивояжеров или, в крайнем случае, на путешествующих прожигателей жизни. И тем не менее турок оставался на удивление спокойным и сосредоточенным, хотя и пытался изобразить состояние подавленности и покорности, как у людей, захваченных террористами.

– Ты кто? – не стал я мудрствовать лукаво и спросил, словно гвоздь вколотил.

– Хафыз Нихад…

– Где работаешь?

Я спрашивал по-турецки, хотя и дураку было ясно, что я иностранец. К тому же мой турецкий оставлял желать лучшего. Впрочем, я и не думал изображать из себя стамбульского гостя.

– Дайте попить. Во рту пересохло… – попросил турок вместо того, чтобы ответить на вопрос.

Я строго посмотрел на Акулу, который хотел вызвериться, открыл пластиковую бутылку с минеральной водой и ткнул ее, словно соску, в рот Нихаду-эфенди. Тот опорожнил ее за считанные секунды.

– Ну? – Хотя я и пытался избавиться от угрожающих ноток, они все равно прозвучали.

– Я работаю в Анкаре. В отеле \"Шератон\".

– Кем?

– Портье.

– Во брешет, сука… – не сдержался Акула; слава богу, он сказал это поанглийски.

– Эт точно, – поддержал я его мнение. – Вам там что, пистолеты \"кырыккале\" вместо авторучек выдают? – спросил я не без сарказма. – Ты ври, да знай меру.

– Купил по случаю… – невозмутимо пожал плечами Хафыз Нихад. – Часто приходится возвращаться домой далеко за полночь, а улицы Анкары не так спокойны, как в провинции. Меня, например, однажды ограбили и раз пытались угнать машину. Нет, уже два раза. – Он с невольным вздохом посмотрел на свой \"фольксваген\". – Вот я и…

– Приличная версия. Ладно, примем на веру. Куда ты направлялся?

– В Адану, там у меня родители живут. Выбрался навестить.

– А где подарки? – снова подал голос Акула.

– Что он сказал? – невинно посмотрел на меня турок.

– Он сказал, что ты, паскудник, врешь как сивый мерин. – Я достал \"беретту\". – Я еще не встречал ни одного портье в гостиницах такого класса, как \"Шератон\", который бы не говорил поанглийски. Или ты начнешь \"петь\", притом правду, или я с тобой больше не буду церемониться. Ты, наверное, считаешь себя умным и что нарвался на придурков. Опасное заблуждение. Исповедуйся, иначе я тебя сейчас грохну, и плевать мне на то, кто ты есть на самом деле. Пусть с тобой потом разбирается твой Аллах.

– Извините, – покаянно вздохнул турок. – Я действительно работаю в \"Шератоне\"… только начальником охраны отеля.

– Это уже теплее…

Странно, но этот человек, как мне показалось, совсем нас не боялся. Фаталист? Или прошел соответствующую подготовку? Впрочем, зачем нам это знать? Попал он в наше поле зрения случайно, а значит, никакого отношения к турецкой контрразведке, по идее, не должен иметь. Тем более, что мне было известно, как спецслужбы Турции обставляют операции по поимке клиентов типа нас с Акулой. Узнай они маршрут нашего следования, здесь уже было бы полно полицейских и армейских подразделений.

Однако что с ним, черт его дери, все-таки делать?!

– Ладно, будем считать, что мы познакомились, – подвел я черту под допросом.

– Какого хрена? – возмутился Акула. – Ведь мы еще не закончили.

– На кой черт нам нужны его откровения? Да пусть он будет хоть комиссаром стамбульской полиции, нам от этого ни холодно ни жарко.

– Держать при себе этого хмыря очень опасно! Если ты, конечно, рассчитываешь на благополучный исход…

– Прикуси язык! – Мы говорили по-английски, но я не был уверен, что турок в нем не рубит. – Обсудим вопрос позже. А сейчас нужно перекусить. Я голоден как волк. Сколько мы с тобой не ели?

– Со вчерашнего дня.

– Вот-вот… Садись на переднее сиденье, – приказал я турку. – И веди себя прилично. Будем завтракать.

– Кто вы? – немного поколебавшись, спросил он.

– Меньше знаешь – спокойней спишь… – буркнул я в ответ.

Турок благоразумно замолчал. Я незаметно пригляделся к нему. Ночью, когда мы угоняли \"фольксваген\", нам было не до смотрин. Но сейчас лицо Хафыза Нихада мне почемуто показалось знакомым. Хотя, по здравом размышлении, за последние три года таких чисто турецких морд я насмотрелся по самое некуда, и теперь временами перед моим внутренним взором представал собирательный образ стандартного турка – наподобие фоторобота: черноволос, среднего роста, смуглолиц, нос крючком и небольшие усы. В общем – вылитый Нихад-эфенди. Если что и отличало его от моего фотосалата, так это сухощавость крепко сбитой фигуры, редко встречающаяся среди сильного пола, особенно после тридцати лет, – восточная нега и лень, позаимствованная у арабов еще с древних времен, превратили среднестатистического турка в хорошо откормленного сибарита с двойным подбородком и животом, наползающим на брючный ремень. Впрочем, такому образу больше соответствовали городские жители, особенно торговцы и те же портье. А наш пленник как-то выпадал из этого ряда…

Солнце выглянуло из-за горизонта, когда с нашей, весьма скудной, трапезой было покончено. Акула все еще пребывал под действием наркотиков в эйфорическом состоянии, и я пока мог не беспокоиться на предмет его уставно-патриотических побуждений пустить се-бе пулю в висок. Турок спал, слегка похрапывая. Чтобы уберечь его от лишних соблазнов, я связал ему еще и ноги. На что Акула только вздохнул с осуждением. Не знаю почему, но ему наш пленник не понравился с первого взгляда. И Акула готов был без лишних словопрений закопать турка на два метра вглубь и забыть, как его и звали. Что в нашем положении было весьма разумно и целесообразно. Но из-за последней ликвидации, по вине предателя-дагестанца превратившейся в кровавую бойню, мне и думать было противно о том, чтобы лишить жизни ни в чем не повинного человека. Я даже не решился спросить турка, женат ли он и есть ли у него дети. Так я пытался сохранить хотя бы крохи благоразумия. Иначе в экстремальной ситуации, когда понадобится его ликвидировать, я могу замешкаться из-за некстати проснувшейся совести, что всегда чревато.

День обещал быть ясным и теплым. Я загнал машину в кустарник с таким расчетом, чтобы ее не было видно даже вблизи. Нам предстояло долгое и тревожное ожидание.

Киллер

Как быстро иногда несется время и как медленно временами тянется секунда!

Все, что я успел сделать перед тем, как ягуар взвился в воздух, это бросить свою ношу – тушу косули. Единственное стоящее оружие в данной ситуации, мой широкий и длинный охотничий нож за ненадобностью (я ведь шел по тропинке, а не пробирался через заросли) находился привязанный сыромятным ремешком к поясу с правой стороны. Ягуар уже летел, нацелившись вцепиться в горло, а я, словно при замедленной киносъемке, прокручивал в голове варианты защиты, немыслимо неторопливо занимая оборонительную стойку и – о чудеса! – вспоминал, где и при каких обстоятельствах я уже встречался с этим могучим красавцем.

Началось с того, что у нас один за другим исчезли два охотничьих пса, приобретенных господином Штольцем у полупьяного индейца в Манаусе. Собаки были так себе, беспородные дворняги, способные охотиться разве что на крыс возле городской помойки, но обладали живым добродушным нравом и весьма прилично несли по ночам сторожевую службу, облаивая любую живность, пытающуюся проникнуть внутрь лагеря в поисках съестного. Мы их все любили, за исключением герра Ланге; впрочем, как я успел разобраться, он относился к мизантропам, и любые проявления человеческих чувств воспринимались им с отвращением.

– Онса,[13] – в один голос заявили наши носильщики, когда утром обнаружилась пропажа всеобщих любимцев. С той поры мы усилили охрану лагеря, а суеверные индейцы, которые считали ягуара божеством сельвы, начали втихомолку приносить ему жертвы, оставляя в укромных местах куски мяса.

Иногда в утренние часы он бродил в окрестностях лагеря, ворча и похрюкивая или по-кошачьи мяукая, пока взбешенный Ланге не выпустил по зарослям наобум две обоймы из нарезного карабина. После этого ягуар оставил нас в покое, но все равно далеко от нашей экспедиции не ушел, в чем я убедился, застав его два дня назад за ловлей рыбы в километре от лагеря. Он лежал на берегу, где течение реки было особенно сильно, и время от времени быстро совал лапу в поток, чтобы выбросить на сушу дораду, большую хищную рыбу. Я не стал его трогать, лишь отметил, что этот красновато-желтый красавец с белой грудью – матерый зверь.

И вот сейчас он решил поохотиться на двуногую дичь. Обычно хищники на людей не нападают, в особенности имеющих огнестрельное оружие, но сегодня, похоже, я нечаянно перебежал голодному ягуару дорожку. Свои охотничьи угодья король сельвы бережет от чужаков, как ревнивый шах собственный гарем, и не дает спуску никому. Лишь пума, или по-иному кугуар, может составить ему конкуренцию, но, как рассказывали индейцы, только не в брачный период. А он как раз был в самом разгаре, когда могучий инстинкт продолжения рода, умноженный на голод и потребность защищать свою территорию, порождал свирепость сродни безумию…

Я ударил ягуара приемом \"рука-копье\" с низкой стойки, сымитировав выпад кобры из комплекса приемов даосской школы син-и[14], и молниеносным перекатом ушел в сторону, спасаясь от его острых когтей. Ягуар щелкнул зубами и, яростно взвыв от боли, покатился по травяному ковру с пригорка, возвышающегося над берегом реки. Примятая зелень окрасилась в темнокрасный цвет – я все-таки сумел пробить своими ороговевшими пальцами шкуру и мышцы на животе хищника, и из раны хлы-нула кровь. Будь у меня больше времени – секунда или две, – я вырвал бы его внутренности, но мне не хотелось, чтобы эта огромная кошка превратила мою кожу в лохмотья.

Онса от боли совсем обезумел. Не обращая внимания на рану, с шипением, обнажив внушительные клыки, он золотой молнией ринулся вверх по косогору, чтобы уничтожить, разорвать на мелкие кусочки дерзкое двуногое существо, осмелившееся бросить вызов ему, властелину сельвы.

Я метнул нож, когда ягуар был от меня где-то в пяти-шести шагах. Это подобие укороченного мачете сальвадорского типа, смахивающее на большой и очень острый кухонный секач, было не сбалансировано. Но мне уже не оставалось ничего иного, как сражаться за свою жизнь до последнего, и слава богу, что я успел выхватить эту пародию на настоящий боевой клинок. Я прекрасно понимал, что теперь онса не даст мне ни единого шанса. И уж сейчас он не совершит ошибки, как в первый раз, когда из-за полной уверенности в своем превосходстве и мощи атаковал меня с воздуха.

Я оказался прав – ягуар метил вцепиться в низ моего живота, чтобы сбить с ног и по чисто кошачьему методу катать изуродованное тело по земле до тех пор, пока у меня уже не останется сил оказывать сопротивление. Однако нож оказался быстрее, а рука не дрогнула. Последний раз взмахнув лапами, будто отгоняя назойливую муху, ягуар рухнул на землю у моих ног и забился в агонии.

Пока я снимал с двухметрового красавца шкуру, на сельву опустилась ночь. Гдето вдалеке громыхала гроза, и вспышки молний высвечивали верхушки деревьев, после чего становилось еще темней. Но я особо не переживал, что непогода застанет меня не под крышей – до лагеря было чуть больше двух километров.

В лагере царило непонятное оживление. Вместо одного большого костра, индейцы разожгли еще три, и, судя по тому, как они суетились и болтали гораздо больше обычного, герр Штольц угостил их кашасой. Идея захватить с собой тростниковую водку принадлежала Ланге, и, несмотря на сопротивление профессора, он все-таки настоял на своем. Похоже, сегодня отвратительное пойло – конечно же, кашасу купили самую дешевую, плохо очищенную – пригодилось. Кстати, для своих нужд герр Ланге прикупил весьма дорогую \"золотую\" текилу.

– Мигель, у нас радость! – выпалила Грета, увидев меня.

– Вы нашли шиллу? – спросил я недоверчиво.

– К сожалению, пока нет. Но мы наткнулись на развалины древнего города!

– Поздравляю… – буркнул я, направляясь к главному костру, где священнодействовал наш официальный повар Педро Кестлер, потомок немецких бюргеров, эмигрировавших в Южную Америку до Второй мировой войны.

– Хольс дер тойфэль![15] – обрадовался он и удивился при виде туши гуазупиты. – Михель, что бы мы без тебя делали? Эта великолепная косуля сегодня, как никогда, кстати. Босс решил устроить пир.

Он забавно коверкал мое испанское имя на немецкий лад. Педро был единственным человеком в нашей экспедиции, с кем у меня наладились почти дружеские отношения. Краснолицый и немного грузноватый, он смахивал на Санта-Клауса. На его хитроватом лице практически никогда не исчезала улыбка.

– А это что? – спросил он, показав на свернутую в рулон шкуру ягуара; чтобы было удобней нести, я вязал ее лианами.

– Развернешь – узнаешь…

Пока Кестлер орудовал своим поварским ножом, разрезая жесткую оболочку лиан, к нам подошли четыре индейца, наши носильщики; один из них держал в руках калебас, в котором, похоже, находилась кашаса, так как они по очереди к нему прикладывались.

– Зо айн глюк![16] Тигр! – вскричал Педро, когда развернутая шкура вспыхнула червонным золотом. – Эй, сюда, все сюда! – кричал он, размахивая руками.

– Это не тигр, а ягуар, – сухо прокомментировал увиденное герр Ланге – он обладал удивительной способностью без спешки и суеты оказываться в нужном месте раньше всех. – Поздравляю, – посмотрел он на меня исподлобья.

Мы с ним не поладили с самого начала. До моего появления охранниками заправлял Ганс, крепкий парень с хорошо развитыми бицепсами и лицом нордического типа – лицом истинного арийца. Он приехал из Германии вместе с Ланге и был то ли его слугой, то ли камердинером или чем там еще… нет, скорее мальчиком на побегушках и телохранителем. Но спеси в нем хватало. Пока однажды я не подержался за кисть руки \"белокурой бестии\", после чего бедный Ганс долго лечил ее примочками, а при виде меня порывался стать по стойке \"смирно\".

Конечно же господину Ланге, который, как я заметил, и был направляющей и движущей силой экспедиции, смена декораций пришлась не по нутру. Но Штольц – по-моему, на удивление даже Ланге – стоял за меня, что называется, насмерть. Пришлось этому злобному глисту умять свое \"я\" и для вида смириться. Все остались довольны и счастливы, лишь только я знал истинную цену преувеличенно вежливых речей господина Ланге. Но мне на него было глубоко наплевать. Остальные охранники – кроме Ганса, герр Штольц нанял в Рио-де-Жанейро еще троих – держались обособленно и ни к кому в приятели не набивались. Я к ним особо не присматривался: выполняют мои распоряжения – и ладно. Все они были кариоки[17] – высокие, сильные, симпатичные и светлокожие. Уж не знаю, где их нашел герр профессор, но у меня создалось такое впечатление, что эти парни прошли не только службу в десантных частях, как значилось в их документах. Несмотря на подчеркнутую исполнительность, ребята посматривали на всех со старательно скрываемым чувством собственного превосходства. С чего бы?

И вообще эта экспедиция, включая ее участников, была сплошной загадкой. Вопервых, я так и не смог понять, что на самом деле искали Штольц и Ланге. Но уж точно не эту дурацкую шиллу, в существование которой мог поверить только человек с чересчур богатым воображением, один из тех, кто молится на зеленых человечков, готовых в любой момент прийти на выручку сыновьям и дочерям Адама и Евы, погрязшим в грехах и с упрямством безумцев продолжающим уничтожать мир, где они живут.

Во-вторых, члены экспедиции сгруппировались по неизвестному мне признаку, и каждая из этих микроячеек прямо-таки излучала флюиды некой тайны – а возможно, тайн, – вносящие повышенную нервозность в личные отношения. Перегрызлись все: герр Штольц пикировался с Ланге, Гретхен ругалась с Францем, \"нордический\" Ганс наезжал на олатынившегося Кестлера, носильщики-индейцы гуарани конфронтировали с коллегами из племени кечуа, те, в свою очередь, едва не хватались за мачете при виде охранников-кариоков…

И наконец, среди необъятных просторов сельвы, в самой ее глуши, мы путешествовали не одни. За нами кто-то следил. И это были не индейцы, коренные жители этих мест. Я их не видел, но ощущал. Пока нас охраняли псы, таинственные соглядатаи не осмеливались подходить близко к лагерю. Но едва ягуар умыкнул наших четвероногих сторожей, как наблюдатели совсем обнаглели: иногда я находил их следы буквально в двух-трех шагах от тропы, по которой шла экспедиция. Конечно, \"следы\" – это сильно сказано: слегка примятая трава, веточка обломана или поцарапана кора на дереве, и лишь однажды я вырыл из земли свежий сигаретный окурок и облатку от пакетика жевательной резинки. Судя по предосторожностям, предпринимаемым, чтобы замести следы, за нами шли профессиональные топтуны, только не в цивилизованном – \"городском\" – варианте, а в стиле ковбойских вестернов. К сожалению, я не мог определить, кто из наших двух компаний \"хорошие\", а кто \"плохие\". Потому я не стал говорить о своих наблюдениях даже господину Штольцу. Но я стал по ночам спать еще меньше и гонял своих подчиненных как бобиков, что, естественно, теплоты в наши отношения не добавило…

– Что это? – спросила Гретхен; она тоже присоединилась к нам, привлеченная оживлением, царившим возле главного костра. – Господи, что это за зверь?!

– Властелин сельвы, – подошел и герр Штольц. – Ягуар. Как вы смогли с ним справиться, Мигель?

– Мне просто повезло… – не стал я вдаваться в подробности.

– Повезло? – Штольц растянул шкуру во всю длину и в удивлении покачал головой.

– Сеньор, где вы оставили тушу онсы? – помявшись, спросил один из носильщиков.

Я объяснил. Кариоки-охранники насмешливо заулыбались. Кечуа набычились и стали перешептываться, злобно поглядывая на них.

– Вы почему оставили свои посты? – негромко, но с угрозой спросил я у своих красавцев.

Сразу посерьезнев, кариоки исчезли в темноте. Что мне в них нравилось, так это чисто военная исполнительность. А касаемо заинтересованности индейцами тушей ягуара, то мне были известны ее мотивы. На сей счет нас всех просветил повар Педро. Мой ягуар в пищу не годился – индейцы ели мясо только молодых. Но некоторые части тела онсы употребляли в качестве лекарства: жир – от глистов, зола костей – против зубной боли и так далее. А кое-что, как говорят, помогало и в делах любовных…

– Это вам, – сказал я восхищенной Грете – она как завороженная гладила густой мех шкуры ягуара.

– Простите?.. – Она остолбенела, боясь, что ослышалась. – Вы сказали?..

– Именно. Я вам дарю этот свой охотничий трофей.

– Мигель, шкура очень дорого стоит. Тем более – такая, – вмешался герр Штольц. – Я могу вам заплатить…

– Нет. Мне хочется сделать презент вашей племяннице.

Не буду же ему объяснять, что такому вечному скитальцу, как я, шкура нужна как коню лосиные рога. И в деньгах я особо не нуждаюсь. Я не оставил ее гнить в зарослях только из уважения к верованиям индейцев, которые утверждают, что дух погибшего повелителя сельвы хранится в его меховой королевской мантии.

– Мигель, о-о, Мигель… – Гретхен вдруг бросилась ко мне, обняла за шею и расцеловала. – Вы настоящий мужчина!

– Премного благодарен… – смутился я и поторопился отойти подальше от толпы.

– Лови момент… – посмеиваясь, шепнул мне Кестлер и по-дружески ткнул кулаком под ребра. – О таком счастье можно только мечтать.

– Иди к черту!

– Мы уже к нему пришли, – вдруг посерьезнел Педро и как-то странно посмотрел на меня.

Я выдержал этот взгляд не мигая, а затем направился к походному умывальнику, который мы таскали по настоянию педантичных немцев, так же как и надувную резиновую ванну. Я шел и пытался сообразить, что хотел сказать Кестлер последней фразой. Кроме своей широкой натуры и веселого, легкого нрава, Педро обладал еще и острым, живым умом. Своими рассуждениями он нередко ставил меня в тупик, хотя я не мог сказать о себе, что мне не хватает мозгов или начитанности.

Что хотел сказать Кестлер?

Лондон, Чайнатаун

Уютный китайский ресторан был заполнен наполовину. День постепенно угасал, но до восьми вечера, когда в ресторане найти свободное место будет весьма проблематично, оставалось больше часа. За одним из столиков расположился \"ростовщик\" с лицом Мефистофеля. Его недорогой бежевый костюм в светло-коричневую полоску давно мечтал о химчистке, а стоптанные туфли видели обувную щетку, как минимум, год назад. Он неторопливо хлебал суп с фрикадельками и внимательно читал свежий номер \"Таймс\".

Арч Беннет появился перед его столиком внезапно, словно материализовался из воздуха. Не дожидаясь приглашения, он сел.

– Рекомендую заказать лапшу фри по-сингапурски и тушеные креветки, – пробубнил, не отрываясь от газеты, \"ростовщик\". – Это фирменные блюда. Они вам понравятся.

– Сэр, я предпочитаю ростбиф с йоркширским пудингом. Или, на худой конец, запеканку из телячьих почек.

– Увы, Арч, здесь все яства только китайские. Никаких исключений. Но все чертовски вкусно…

– И дешево, – не без ехидства добавил Беннет.

– Дешево – не значит плохо, – рассудительно ответил невозмутимый собеседник Арча.

– Вы меня убедили, сэр… – Делано вздыхая, Беннет подозвал официанта.

На Беннете была черная кожаная куртка, мягкие фланелевые брюки и светлая рубашка на металлических кнопках; шейный платок и светозащитные очки придавали ему вид одного из тех опасных ребят, которые обычно ведут ночной образ жизни и не задумываясь пускают в ход кулаки и нож.

– Мне бы хотелось вас послушать, Арч. – Шеф Беннета принялся за говяжье филе с подсоленными овощами.

– К сожалению, все идет по вашему сценарию, сэр…

– К сожалению?

– Мне нравится эта женщина. Мне даже жалко ее. Принц Чарльз по-прежнему изменяет ей со своей старой подружкой Камиллой Паркер-Боулз. В лондонском Миднинг Шоу куплетисты высмеивают наследника трона как джентльмена, которого могут принимать в своем обществе только пингвины. Судя по агентурным данным, скоро будет объявлено о разводе. Впрочем, Диана и сейчас живет в Кенсингтонском дворце, а Чарльз – в своей резиденции в Хайгрове.

– Значит, она и вас очаровала. Я начал склоняться к мысли, что наши коллеги из МИ-5 не зря ее окрестили Цирцеей.

– Вы считаете, что мои симпатии могут помешать работе?

– Вовсе нет. Но беспристрастному анализу ситуации – не исключено. Продолжайте, Арч.

– Астрологи составили гороскоп принцессы Дианы. Он предсказывает ей плохой конец. Астрологи аргументировали это тем, что Уран, имеющий орбиту в 84 года, является стимулом и символом перемен и близкое будущее для Дианы будет неблагоприятным.

– Вы верите в эту чепуху?

– Сэр, вы меня учили, что любая, даже на первый взгляд совершенно ненужная информация иногда срабатывает как мина замедленного действия. А я пока тружусь в режиме копилки.

– Резонно.

– Но у нас появились сложности, Диана выступила для журнала \"Панорама\", где поставила под сомнение пригодность Чарльза стать королем Англии. Она бы предпочла, чтобы на престол вступил ее сын Уильям.

– Два лидера, Арч, два лидера… Я считаю, что это всего лишь цветочки. Борьба за реальную власть с разводом только усилится. И я не думаю, что у принца очень много шансов на корону… пока идет такая конфронтация. Даже если учесть поддержку Джорджа Кери, архиепископа Кентерберийского, подтвердившего, что в церковном понимании права и обязанности Чарльза остаются неприкосновенными. Это означает, что в случае развода он может стать монархом. Однако принц должен снова жениться, естественно, на безупречной девушке англиканского вероисповедания.

– И это еще не все. Зафиксирован повышенный интерес принцессы к лицам мусульманской веры. Судя по оперативным данным, у Дианы намечается роман с кардиохирургом Хаснат Ханом.

– Интересно, интересно… – Шеф Беннета наконец поднял на него тяжелые оловянные глаза. – Роман или просто любовная интрижка?

– Наш агент, работающий в контакте с Хаснат Ханом, подтверждает серьезность его намерений. То же самое докладывают информаторы из окружения Дианы.

– Возьмите эту связь под особый контроль. Используйте технические средства. Я распоряжусь, чтобы вам предоставили все необходимое.

– Спасибо, сэр.

– Где живут родители этого Хаснат Хана?

– Кажется, в Пакистане.

– Кажется?

– Извините, сэр, это моя недоработка…

– Выясните, кто они, найдите подходы. Возможно, когда-нибудь потребуется оказать на них определенный нажим, поэтому нужно прощупать их связи и разыскать контактеров; желательно, чтобы это были люди, достаточно близкие семейству Хаснат Хана.

– Сэр, если они живут в Пакистане…

– Я понял. Там и впрямь наша служба представлена слабо. Я свяжусь со своими друзьями из ЦРУ, пусть нам помогут.

– Есть и еще одна, весьма неприятная проблема. Диана начала кампанию по запрещению противопехотных мин. С ее популярностью она может стать костью в горле военнопромышленного комплекса Англии. И не только.

– Это и впрямь очень серьезно… – Черты хищного лица шефа Беннета еще больше заострились, и он стал похож на ястреба, увидевшего добычу. – События могут выйти из-под нашего контроля. А мне бы не хотелось предстать перед руководством в роли мальчика для битья.

– Вы правы. Кое-кому очень не понравилась инициатива принцессы. У меня есть информация, что по этому поводу состоялась тайная встреча торговцев оружием. Некоторые готовы пойти на крайние меры.

– Я уверен, что эта встреча инициирована производителями противопехотных мин.

– Наш источник склоняется к такому же выводу. Тем более, что она проходила в поместье лорда… – Беннет назвал фамилию.

– А! – воскликнул его шеф. – Теперь мы можем точно определить, откуда ветер дует. Ладно, Арч, предоставьте мне разбираться с этими господами. Нельзя допустить, чтобы они наломали дров. Нам сейчас не хватает только международного скандала. Тем более, что пока Диана официально считается супругой будущего короля.

– Но это, судя по всему, ненадолго.

– Да, – жестко отчеканил шеф Арча. – А значит, нужно ждать еще больших неприятностей. Когда люди разводятся, то между ними обычно начинается форменная война, в которой все средства хороши. И я не думаю, что принцесса, лишившись титула \"Ваше королевское высочество\" – а после развода это будет именно так, – согласится на роль Офелии и тихо удалится в монастырь. Уверен, что Диана захочет сыграть леди Макбет со всеми вытекающими отсюда последствиями.

– Сэр, я никак не возьму в толк, какую роль мы играем в этом королевском спектакле? И на чьей стороне? Неужто обычная семейная свара, пусть и в тени короны, стоит тех больших денег, которые тратятся из казны на оперативную работу по \"Цирцее\"? Какое нам дело до амурных похождений высшего света?

– Арч, не заставляйте меня думать, что я ошибся в выборе руководителя группы для разработки объекта \"Цирцея\". По поводу высшего света вы правы. Но что касается королевской семьи – вы не просто заблуждаетесь, а вообще не улавливаете смысл происходящего. Сейчас все чаще раздаются голоса, ставящие под сомнение целесообразность монархии в конце суперцивилизованного двадцатого века, считая ее анахронизмом. Однако находятся и люди с трезвым взглядом на вещи (их не так уж мало), понимающие, что, упразднив монархические институты, мы тем самым подрубим корни Великобритании и лишим англичан нравственных ориентиров, цементирующих нацию многие десятилетия. Да, мы ругаем королевский двор за то и это, брюзжим по поводу денег, которые тратит казначейство на его содержание, с нескрываемым злорадством следим за скандалами в высшем свете… Но в глубине души каждый из нас гордится своей особенностью, нестандартностью на фоне остальных цивилизованных стран. Монархия – стержень, становой хребет Британии, гарантия ее целостности и стабильности. Есть в технике такое понятие, как паразитная шестерня. Именно ее ненужность позволяет механизму работать без сбоев и очень долго. Точно так обстоит дело и с монархией.

– Подглядывая в замочную скважину за принцессой Уэльской, мы спасаем корону…

– Не нужно иронизировать, Арч, – сухо отрезал шеф Беннета, мелкими глотками отхлебывая зеленый чай из плоской фарфоровой чашки. – Мы – ассенизаторы общества, и вам это известно не хуже, чем мне. Подглядывать, следить, а иногда и выкорчевывать сорную поросль в парке под названием \"Великобритания\" – наша задача.

– Сэр, неужто дело зайдет настолько далеко?

– Я бы очень этого не хотел. К сожалению, мы люди подневольные и приказы исполнять обязаны. А наше руководство настроено решительно. Это значит, что в верхах мнение стабилизировалось: сделать все для решения проблемы \"Цирцеи\". В методах и средствах нас не ограничивают.

– А во времени?

– Время пока терпит. Может быть, Диана внемлет голосу здравого рассудка.

– Извините, сэр: опубликованный в английских и зарубежных средствах массовой информации гороскоп принцессы Дианы – стряпня нашей конторы?

– Хе-хе… – Шеф Беннета довольно потер руки. – Наконец я начинаю узнавать вас, Арч. Да, мы поработали с астрологами, и они любезно согласилась обнародовать гороскоп Дианы.

– Гороскоп – это предупреждение?

– Да. Теперь уже недвусмысленное. С небесами нельзя шутить. Если принцесса Уэльская окажется такой умной, как мы о ней думаем, то она поймет. Если нет – попытаемся еще раз-другой подсказать. Возможно, до Дианы все-таки дойдет, что даже ее личная жизнь принадлежит не ей, а Англии. Она должна была это знать еще до того, как стала под венец. И не забывать никогда.

– А если не поймет?

– Не будем опережать события.

– Сэр, почему мы встречаемся где угодно, только не в нашем офисе?

– Вам не нравится китайская кухня?

– Да нет, кухня на уровне…

– Арч, моя главная специальность в МИ-6 – предвидение. И мне очень не хотелось бы когданибудь попасть в разряд козлов отпущения. Вместе с вами. В случае чего, наши руководители умоют руки, а нас закидают камнями, выставив перед всем миром эдакими монстрами без чести и совести, у которых руки по локоть в крови. Кому тогда докажешь, что выполняли свой солдатский долг, и кто будет слушать наш детский лепет? И стены имеют уши, Арч. Впрочем, не мне вам это говорить. Я стараюсь держать особо конфиденциальные и потенциально опасные материалы вот здесь. – Шеф Беннета постучал себя пальцем по лбу. – \"Взломать\" этот компьютер можно только испортив всю его начинку. А тогда мне будет абсолютно безразлично, что о нас станут говорить и кто начнет швырять камнями в нашу сторону.

– Даже так?

– Арч, на информации по объекту \"Цирцея\" гриф \"Государственная тайна\". Что применительно к нашему ведомству означает только одно: после отработки операции все материалы уничтожить. И если где-то произойдет утечка, то вместе с документами зароют и нас. Поэтому нам нужно быть осторожными вдвойне…

Арч ушел первым. \"Ростовщик\", глядя ему вслед, неприятно покривил свои тонкие бесцветные губы. Глаза шефа Беннета были пугающе неподвижны и мертвы.

Волкодав

Полуденное солнце припекало, как летом. Даже в тени было жарко. Но, несмотря на благостную теплынь, Акулу знобило.

К сожалению, действие уколов заканчивалось. Конечно, Акула крепился изо всех сил, даже иногда пытался улыбаться моим глупым шуткам, но я-то знал, как ему плохо.

Нужно было что-то срочно предпринять.

– Пойду на разведку, – решил я, поправляя мятую одежду. – И нужно купить еды. Ты часок выдержишь?

– Спрашиваешь… – постарался как можно бодрее ответить Акула.

– Только без глупостей, – строго сказал я, кивая на пистолет пленника, который мой напарник не выпускал из рук.

– Иначе и тебе и мне крышка. И хорошенько следи за нашим турком…

Мы говорили шепотом – на всякий случай. Турок сидел закрыв глаза – будто дремал. Но меня не проведешь, я таких гавриков навидался по самое некуда. Мне и самому пришлось испытать все \"прелести\" плена, а потому я был твердо уверен, что иной мысли, как смайнать, у Нихада-эфенди в данный момент нет. Похоже, он был неплохим актером, но вот только полностью совладать с нервишками не мог. Несмотря на внешнюю расслабленность, в его позе угадывалось напряжение и готовность к любым неожиданностям.

Я еще раз спросил себя, где мог его видеть. Но голова была пуста, как Вселенная до начала мироздания, и я, плюнув на свои переживания, отправился на пляж, где собирался купить еды и оценить обстановку. Я знал, что во время полицейских операций со стрельбой турки стараются убрать мирное население с места событий. А потому было интересно и небесполезно сравнить наблюдения с сомнениями, все больше и больше терзающими мою душу.

Ну не мог, не мог я поверить, что нам так крупно повезло после прокола с предателемдагестанцем, узнавшим меня в гостинице \"Тарабийя\"! Из своей диверсантской практики я знал, что уж если с самого начала пошло все наперекосяк, то и финал будет соответствующий. Даже наша удача с \"фольксвагеном\" на заправочной станции в горах казалась мне неестественной. Не говоря уже о тишине, царившей в окрестностях Анамура. Она казалась мне очень подозрительной. До такой степени подозрительной, что я места себе не находил вместо того, чтобы наслаждаться весенним солнцем и запахом цветущих садов.

На пляже было довольно людно. Это меня поначалу успокоило. Я не спеша набивал сумку съестными припасами, прислушивался к разговорам, присматривался. В своей одежде, имеющей довольно непрезентабельный вид, я не выделялся из общей массы отдыхающих. К счастью, возле воды было отнюдь не жарко, и многие не рисковали раздеться. А поскольку здесь все приехали издалека, их одежда ничем не отличалась от моей.

Первый звонок прозвучал, когда я покупал две бутылки виски – для Акулы, чтобы поддержать его жизненные силы вместо наркосодержащих препаратов. Продавец, крупный турок с неизменными усами, вежливо улыбался и кивал головой, но в его выпуклых черных глазах я вдруг заметил так называемый \"эффект узнавания\": зрачки неожиданно расширились, а мышцы лица напряглись, пытаясь удержать неожиданно потускневшую улыбку.

Я спокойно вышел из его магазинчика и, будто нечаянно, бросил взгляд через стеклянную витрину.

Так я и знал: турок лихорадочно накручивал диск телефона. Конечно, можно было вернуться и допросить его с пристрастием, чем ему моя физиономия так понравилась, что он решил немедленно сделать ей рекламу. Но я подозревал, что этот черноусый здоровяк не единственный на всем пляже, кто питает \"благосклонность\" к иностранцам. Особенно ко мне с Акулой.

Поэтому я лишь прибавил шагу, чтобы побыстрее скрыться с глаз вольных и невольных соглядатаев…

А затем я услышал не просто звонок, а колокольный бой, как в старые времена при пожаре. Мне попался на глаза уже знакомый \"отец семейства\", седой турок, который утром проводил рекогносцировку местности вместе со своей дочерью. Он и не подумал сменить костюм на плавки и расстелить дастархан, хотя время было обеденное, а парился в кабине \"ауди\" с полицейским переговорным устройством в руках. Девочки рядом почему-то не наблюдалось.

Я больше не стал изображать из себя Джеймса Бонда во вражеском тылу. Мне и так все стало ясно: нас \"припасли\". И скорее всего, турецкая контрразведка. Похоже, мой покойный \"коллега\" не гнушался никаким приработком. Интересно, сколько ему заплатили за информацию о ликвидаторах ГРУ? Жаль, что я не додумался спросить…

Итак, насколько я просек ситуацию, готовится широкомасштабная операция турецких спецслужб. Я понимал, почему они не торопятся. Профессионалы всего мира одинаковы в своих желаниях и методах. На хрен им нужны два мордоворота, один из которых на ладан дышит. Им важнее другое: \"накрыть\" канал эксфильтрации вместе с транспортным средством. То бишь подводной лодкой нового поколения, специально разработанной для таких операций, по своим характеристикам похожей на американский самолет-невидимку \"Стелтс\". Ее нельзя было ни увидеть – даже из космоса, – ни обнаружить при помощи электронных \"слухачей\".

Конечно, турецкая контрразведка знала, каким образом наши разведчики возвращаются домой. Но когда и где – это был для них вопрос вопросов. Особенно – где. И теперь \"благодаря\" этому сукиному сыну дагестанцу одна из ветвей канала эксфильтрации оказалась \"засвеченной\". Но самое страшное, что здесь была и моя вина, пусть и косвенная.

Как они на нас вышли? Неужто чеченцы постарались? Очень сомнительно – для них кровавая месть вопрос чести. И перепоручать ее кому-либо они не будут ни под каким соусом. Значит, \"воины шариата\" отпадают. Тогда кто?

И тут меня осенило, будто по башке дубиной кто врезал. Моб твою ять! Эх, Волкодав, какой же ты после этого ликвидатор-\"борзой\"?! Ты просто старый, загнанный осел. Не увидеть бревно в собственном глазу, не понять того, что усек бы самый заурядный пацан, толькотолько окончивший нашу спецучебку…

Дерьмо собачье! Мать твою!..

Я ругался сквозь зубы до самого \"фольксвагена\", не забывая внимательно зырить по сторонам. Я был уверен, что за мной никто не следит (зачем? все и так ясно), но привычка – вторая натура.

Теперь я знал, что утреннее посещение нашего бивака \"папашей\" с \"дочкой\" – вовсе не случайная удача турецких контрразведчиков. Скорее это была глупость или самонадеянность руководителя операции, решившего лично убедиться, что птички уже в клетке и нужно только закрыть дверцу. Для таких целей обычно посылают женщину или старушку, а лучше отделение бойскаутов с сачками для ловли бабочек. Выход напрашивался однозначный…

– Ты еще живой? – беззаботно поинтересовался я у Акулы, краем глаза наблюдая за реакцией на мое появление нашего пленника.

Глаза турка остро сверкнули и вновь потухли, едва я посмотрел в его сторону. Артист…

– Фифти-фифти… – вымученно улыбнулся Акула. – Пятьдесят на пятьдесят. Скорее жив, чем мертв. Болит, бля…

– Я тебе \"лекарство\" принес. Извини, лучшего не нашлось… – С этими словами я всучил ему бутылку виски.

– Спасибо, брат… – Акула жадно прильнул к горлышку и не отрывался, пока не вылил в себя почти половину литровой бутылки.

– Силен… – Я сочувственно улыбнулся; на его месте – тьфу, тьфу! – я выпил бы не меньше. – Пожуем?

– Что-то не хочется…

– Надо! – отрезал я. – Нам здесь еще торчать и торчать. Как самочувствие? – поинтересовался я у турка.

– Бывало и получше… – хмуро буркнул он, изображая отчаявшегося человека.

– Все познается в сравнении. – Я говорил, а сам шарил в нашей походной аптечке. – Иногда то, что казалось самым большим несчастьем в жизни, через некоторое время видится как светлое безоблачное прошлое…

С этими словами я заклеил ему рот лейкопластырем. Турок от неожиданности на некоторое время застыл, выпучив свои и так большие глаза, а затем заерзал и попытался замычать, за что тут же получил от меня по челюсти.

– Зачем?.. – От удивления Акула едва не подавился куском лепешки.

Я быстро приложил палец к своим губам и продолжил:

– Так уж устроен человек… – Я трепался, а тем временем торопливо писал на листке найденного в бардачке блокнота печатными буквами: \"Где находится микрофон и радиомаяк?\"

Прежде чем показать текст турку, я дал посмотреть мои упражнения в чистописании Акуле. Турецкий язык он знал неважно, но не настолько, чтобы не понять смысл вопроса. Подогретый доброй дозой спиртного, он едва не приложился к челюсти турка с другой стороны, но, наткнувшись на мой взгляд, лишь злобно пробормотал:

– Бля…

Турок прочитал и недоуменно пожал плечами. Я выразил мимикой глубокое сожаление и, достав свою \"беретту\" с глушителем, кивнул Акуле. Недобро ухмыляясь, от ткнул свой сжатый кулак едва не в лицо Хафызу Нихаду и с демонстративной медлительностью отогнул один палец.

Турок гримасами и ужимками изобразил непонимание и отчаяние. Имей я возможность побиться с Акулой об заклад, то поставил бы весь свой месячный заработок на то, что наш пленник сейчас выдавит и горькую слезу.

Но я только нахмурился, покачал с осуждением головой и снова продемонстрировал ему свой \"вопросник\".

Как я и предполагал, турок заплакал. Интересно, что за горе ему пришло на ум? Мне было известно, что на сцене некоторые особо одаренные актеры именно так выжимают из себя слезу. Но цедить по капле – это одно, а рыдать едва ли не взахлеб – совершенно иное. А у нашего хитреца слезы лились в два ручья.

Я снова кивнул Акуле. Он опять разогнул палец – уже второй.

Турок задергался, словно паяц, изображая ужас. Правда, при этом плакать он почти перестал – наверное, начал соображать, что воспоминания о горе не идут ни в какое сравнение с тем, что вотвот преподнесет ему действительность.

Тогда я приставил ему к виску пистолет и щелкнул флажком предохранителя. А в это время Акула, гнусно скалясь, медленно-медленно, будто выполняя тяжелую работу, начал разгибать третий палец.

Конечно же турок не выдержал. Он точно знал, кем мы являемся на самом деле, а поэтому иллюзий насчет нашего человеколюбия не питал. Он закивал утвердительно с такой скоростью, что я даже испугался за целость его шеи.

Я убрал пистолет, и турок показал все, что нам было нужно. Оказалось, что, кроме трех микрофонов и мощного радиомаяка, машина была оснащена и космической спецсвязью, искусно замаскированной в тайнике, который находился в передней левой двери \"фольксвагена\". К сожалению, пользоваться этим чудом радиотехники двадцатого века мы не могли, так как система была жестко привязана к одной волне, и любое ее включение тут же фиксировалось специальными приборами, и разговор записывался, а также локализовались местонахождение радиотелефонной трубки и абонента.

Естественно, я не удовлетворился \"чистосердечным\" признанием турка, потому что уже знал, кто он на самом деле. Я обшарил машину с таким тщанием, будто от этого зависела по меньшей мере моя жизнь. Хотя, по здравом размышлении, так оно и было. Но больше ничего не нашел. Или турок решил не рисковать и ответил на вопрос чистосердечно, или остальные \"жучки\" были так хорошо запрятаны, что их можно было отыскать, только разобрав \"фольксваген\" по винтику.

Сообщив в микрофоны для тех, кто держал нас на прослушке, что не прочь скоротать время под музыку, я врубил радиоприемник и вытащил турка наружу – чтобы побеседовать. Еще раз обыскав его на предмет \"клопов\", я грубо усадил лже-Нихада на землю, а сам расположился напротив, повосточному скрестив ноги.

– Как твоя \"контора\" вышла на нас? – отклеив лейкопластырь, спросил я прямо, чтобы не разводить лишний базар-вокзал.

– Эфенди, клянусь Аллахом, меня просто использовали! – жалобно заскулил турок.

И он завел свою волынку. Похоже, этот сукин сын считал нас лохами. Забавы ради можно было подождать, пока он опять не начнет реветь. А что лже-Нихад способен повторить такой трюк еще раз, я совершенно не сомневался. Но, увы, времени было настолько в обрез, что мне казалось, будто я сижу на раскаленной сковородке.

– Заткнись, мать твою! – рявкнул я на него по-русски. – Поговорим как профессионалы. Хватит корчить из себя дурочку.

– Извините, не понимаю… – пробормотал с деланным недоумением турок.

– Азраил, не лепи горбатого. Кругом все свои. – И я изобразил \"голливудскую\" улыбку; правда, только на миг – веселье в моей душе уже не ночевало недели две.

Едва отзвучала моя последняя фраза, пленник прогнал с лица скорбную мину и сел прямо. Я едва не присвистнул от удивления – на моих глазах происходила метаморфоза, которая при иных обстоятельствах могла бы служить образцом сценического искусства. Лицо турка неожиданно утратило рыхлость, его черты заострились и приобрели каменную твердость, а в застывших немигающих глазах вместо слезной поволоки образовался лед.

Теперь у меня сомнений уже не оставалось – передо мной сидел один из лучших ликвидаторов турецкой военной разведки Мухаммед Джабир-бей по кличке Азраил. И я наконец понял, откуда мне знакомо его лицо. Перед каждым заданием \"на холоде\" диверсанты-ликвидаторы моей квалификации – \"борзые\" – в обязательном порядке освежали память в картотеке спецзоны, где проходили последние приготовления перед заброской или внедрением. В электронном досье, связанном пуповиной с компьютерным мозгом штаб-квартиры ГРУ, были представлены фотографии и данные на всех действующих специалистов нашего профиля. Естественно, в той или иной мере \"засвеченных\", в основном асов. Только они могли быть нам серьезными противниками, потому что и их и нас учили одному – науке уничтожать, за многовековую историю существования человеческой цивилизации возведенной в искусство. Вычислить местонахождение \"объекта\", незаметно войти с ним в контакт, бесшумно ликвидировать и бесследно исчезнуть – вот четыре кита, на которых держится жестокий мир профессиональных ликвидаторов. Не так много гуляло нас, настоящих профи, по белу свету. И одним из нашей когорты как раз и был Азраил. Его фоторобот попал в картотеку совсем недавно, хотя Джабир-бей свою кличку заработал лет пятнадцать назад. Там я и видел физиономию Азраила. К сожалению, фоторобот мало походил на оригинал, но так уж случилось, что те, кто встречался с ним лицом к лицу, сразу же отправлялись на небеса, минуя все земные канцелярии. А подлинную фотографию удалось добыть только одну, и то на ней он был изображен в младенческом возрасте.

– Не понимаю, – еще раз повторил Джабир-бей.

– Мухаммед, мне недосуг тут с тобой устраивать прения по языковым проблемам. Ты проиграл. Как профессионал, надеюсь, ты понимаешь, что это значит. Поэтому лови свой шанс. Пока он еще есть.