4

Эта трещина в жизни четы Миссон стала лишь одним из бесчисленных последствий публикации романа Анри Пика. Роман влиял на человеческие судьбы. И разумеется, известность книги повлекла за собой известность библиотеки отвергнутых рукописей.



Магали на протяжении многих лет не уделяла им внимания, но теперь ей пришлось заново организовывать пространство, отведенное этим пасынкам литературы. И если вначале она столкнулась всего с несколькими горе-писателями, то скоро работы стало через край, как будто каждый француз носил под мышкой рукопись. Многие считали, что свое произведение не обязательно приносить самолично, и теперь почта ежедневно доставляла в библиотеку десятки увесистых бандеролей, словно в большое парижское издательство. Захлебнувшись в этом потоке, Магали воззвала о помощи к мэрии, и та открыла пристройку к библиотеке, специально предназначенную для неопубликованных книг. Крозон превращался в Мекку писателей-отказников.



Странно было видеть, как этот провинциальный городишко, с его вековым спокойствием, заполонили призраки писателей, мужчин и женщин, горевших любовью к Слову. Тех, кто привез сюда свою рукопись, легко было распознать с первого взгляда. И кстати, далеко не у всех был побитый вид. Некоторые просто считали «шикарным» оставить здесь хоть какую-то писанину, будь это даже личный дневник. Город принимал все подряд у всех подряд, и этот безумный поток был неиссякаем. Иногда писатели приезжали из совсем уж дальних краев: так, в городе однажды увидели двух поляков, специально прибывших из Кракова, чтобы вручить Магали то, что они считали непонятым шедевром.



Молодой человек по имени Жереми явился в Крозон со сборником новелл и несколькими поэтическими опусами – плодами его творчества за последние месяцы. Ему было лет двадцать, и внешне он слегка походил на Курта Кобейна[45] – та же высокая сутулая фигура, те же светлые волосы, длинные и сальные; однако этот незавершенный alter ego обладал какой-то волнующей аурой. Казалось, Жереми отстал от современности: такие лица можно было увидеть в фотоальбомах 1970-х годов. В его текстах чувствовалось влияние Рене Шара или Анри Мишо. А поэзия, претендующая на звание «ангажированной и интеллектуальной», была непонятна до слез – всем, кроме него самого. Жереми отличала хрупкая незащищенность тех, кому никак не удается найти свое место в жизни и кто вечно скитается в поисках уголка, где можно приклонить голову.



Магали до того устала принимать бесчисленных авторов с их рукописями, что ей случалось проклинать Гурвека за его идиотскую затею. Чем дальше, тем больше она убеждалась в бесплодности этого проекта, видя, что он выливается только в дополнительную работу, которая свалилась на ее плечи. Увидев Жереми, она подумала: ну вот, еще один псих, непризнанный гений, сейчас будет надоедать, как все прочие. Но он вручил ей свой текст с ангельской улыбкой. Его кроткий взгляд никак не сочетался с дикой, запущенной внешностью. В конечном счете Магали смягчилась и, приглядевшись, обнаружила, что паренек необыкновенно хорош собой.

– Я надеюсь, вы не станете читать мою рукопись, – сказал он почти шепотом. – Это… очень личное.

– О, не беспокойтесь! – ответила Магали, слегка покраснев.



Жереми, конечно, понимал, что эта женщина прочтет его рукопись, и прочтет именно из-за его просьбы. Но что с того?! Эта библиотека была островком, где чужое мнение его уже совершенно не волновало. Здесь юноша чувствовал себя легко. Невзирая на внешнюю уверенность, он был по натуре очень робок, но сейчас все же решил остаться еще ненадолго и понаблюдать за Магали. Смущенная пристальным взглядом его голубых глаз, она попыталась принять непринужденную позу. Хотя сразу же, с того момента, как Жереми вошел в библиотеку, почувствовала, что с ним такие фокусы не пройдут. Почему этот парень так на нее уставился? Может, он психопат? Да нет, с виду вроде кроткий, безобидный. Достаточно посмотреть, как он ходит, разговаривает, дышит – словно извиняется за то, что живет на свете. И все-таки в нем чувствуется какая-то притягательная сила. От него трудно оторвать взгляд, он похож на падшего ангела[46].



Молодой человек все еще стоял в зале, не говоря ни слова. Время от времени они с Магали обменивались улыбками. Наконец он подошел к ней:

– Может, посидим с вами где-нибудь в кафе, когда вы кончите работать?

– В кафе?

– Да. Я здесь совсем один. Приехал издалека, чтобы оставить у вас мою рукопись. Я никого тут не знаю… и вот… вы не согласились бы?..

– Хорошо, – сказала Магали, сама удивляясь тому, как быстро, ни секунды не колеблясь, она ему ответила. Ну что ж, назад хода нет: раз она так сказала, значит придется пойти с ним в кафе и выпить по рюмочке. Просто из чистой вежливости, ведь он тут ни с кем не знаком. Впрочем, именно по этой причине он ее и пригласил, а что тут такого? «Ему грустно и одиноко, это сразу видно, вот он и хочет посидеть в кафе со мной вдвоем», – подумала Магали, всесторонне проанализировав эту ситуацию.

5

Несколько минут спустя она послала мужу эсэмэску: «Задержусь, накопилось очень много работы». Она впервые солгала ему – не потому, что раньше могла выбирать между правдой и обманом, просто до этого у нее не было никаких поводов скрывать правду. Но вот незадача: Крозон – город маленький, здесь все у всех на виду. Может, им лучше остаться в библиотеке, после закрытия? У нее есть кабинетик, там они и могли бы… выпить. И все же почему она согласилась? Да потому, что ее соблазнила сама возможность прожить по-настоящему хотя бы один короткий миг. Если она откажется, в ее жизни ничего хорошего больше не будет. Разве она не мечтала о таком вот случае? Она и сама не понимала, что с ней творится. Знала только, что давно уже распрощалась со своими желаниями, со своей сексуальной жизнью. Муж перестал ее волновать; иногда он возбуждался и удовлетворял свое вожделение чисто механически, это было приятно, но напоминало животное спаривание, не отмеченное никакими высокими чувствами. И вот явился красивый молодой человек, который хочет выпить вместе с ней. Сколько же ему лет? Он выглядел моложе, чем ее сыновья. Двадцать? Магали надеялась, что не меньше. Иначе это вообще позорище. Но она не собиралась это выяснять. Ничего не хотела знать о нем, пускай их встреча будет тайной, чем-то нереальным, что не оставит никакого следа в ее последующей жизни. И вообще – что тут страшного, они просто выпьют вместе, вот и все, просто выпьют вместе.



Жереми допивал свое пиво, не спуская глаз с Магали, и она слегка отвернулась, пытаясь скрыть смущение и через силу выдавливая из себя какие-то пустяковые слова, лишь бы нарушить это невыносимое молчание. Но Жереми попросил ее не церемониться: она вовсе не обязана его развлекать. Они могут посидеть и молча, так даже приятнее. Он презирал всякие условности в отношениях между людьми, и в первую очередь вот эту необходимость беседовать, когда остаешься с кем-то наедине. Тем не менее он же и заговорил первым:

– Странная у вас библиотека.

– Почему странная?

– Да вот ваш закуток для отвергнутых книг, разве это не странно? Прямо какое-то про́клятое место, чуть ли не книжная преисподняя.

– Это была не моя идея.

– Ну а ты-то сама что думаешь об этом?

– Ой, я вообще об этих рукописях начисто забыла. А потом вдруг появился роман Пика…

– И ты уверена, что его действительно написал он?

– Ну конечно! Почему бы ему не написать книгу?

– Да потому. Представь себе: вот ты с утра до ночи готовишь пиццы, никогда не читаешь книг, а после твоей смерти вдруг выясняется, что ты накропала целый роман. Разве это не странно?

– Н-ну… не знаю…

– Вот тебе приходилось когда-нибудь делать то, о чем никто не знает?

– Нет…

– А эта библиотека отвергнутых книг – кто ее выдумал?

– Жан-Пьер Гурвек, он и взял меня сюда на работу.

– А сам он писал что-нибудь?

– Не знаю. Я не так уж близко была с ним знакома.

– Сколько же вы проработали вместе?

– Чуть больше десяти лет.

– Значит, на протяжении десяти лет вы с ним сидели бок о бок в четырех стенах, а теперь ты утверждаешь, что не знала его?!

– Ну, в общем… мы, конечно, беседовали. Но о чем он думал… это мне неизвестно.

– Я так понимаю, ты прочтешь мою рукопись?

– Не знаю. Разве что ты сам меня попросишь. Я никогда не заглядываю в книги, которые мне приносят. Надо тебе сказать, многие из них очень плохие. Теперь все воображают себя писателями. Ну а после успеха Пика тексты стали еще хуже. Послушать этих авторов, так все они непризнанные гении. Так мне и объявляют. Меня уже тошнит от всех этих неприкаянных.

– Ну а я?

– Что – ты?

– Что ты подумала обо мне, когда увидела?

– …

– Не хочешь говорить?

– Я подумала: «Какой красавчик!»



Магали сама себе дивилась: неужели она способна так выражаться – просто и откровенно?! А ведь ее вполне мог шокировать этот допрос – но нет, ей хотелось говорить с ним еще и еще и пить до самого утра, в сумасшедшей надежде, что эта ночь не приведет к новому дню, а затеряется в какой-нибудь фантастической петле времени. Магали была человеком прямым и открытым, но никогда не говорила вслух о своих чувствах. Так почему же сейчас она призналась, что считает его красавчиком? Наверно, потому, что это было самое главное ощущение, подавившее все остальные. Беседа с ним доставляла ей удовольствие, но это было ничто по сравнению с желанием, которое поднималось в ней. Как давно она не испытывала такого? Она и сама не помнила – может, вообще впервые в жизни. Желание было таким же мучительным, как эротическая пустота предыдущей жизни. А Жереми все смотрел на нее, смотрел неотрывно, с еле заметной улыбкой, – казалось, он испытывает удовольствие оттого, что тянет время, не торопит события.



Наконец он встал и подошел к ней. Опустил голову ей на плечо. Магали постаралась затаить дыхание, боясь, что он услышит смятенное биение ее сердца. Потом он провел рукой по ее телу, сверху вниз, приподнял подол юбки и прежде даже, чем поцеловать, проник в нее пальцем. Она свирепо стиснула его плечи; одно только это прикосновение унесло ее в давно забытый волшебный мир. Вот тогда-то он и впился ей в губы властным поцелуем, крепко надавив на затылок; Магали откинулась назад, легкая, почти невесомая, словно ее тело растаяло от блаженства. Жереми взял ее руку, прижал к своему члену, и она подчинилась его воле, не рассуждая, действуя с неловким усердием, хотя он и без того был уже достаточно возбужден. Он велел ей встать, повернуться спиной и бесцеремонно овладел ею сзади. Магали даже не сознавала, сколько времени это длилось, – каждый миг заслонял предыдущий в остром наслаждении, которое затмевало память о реальности.

6

Теперь они оба лежали на полу, в полутьме, – Магали с задранным подолом и Жереми в спущенных брюках. Она услышала телефонный звонок: наверняка это муж, ну и пусть. Ей все было безразлично, хотелось только одного – отдаться еще раз, сегодня же вечером; и вдруг ее пронзило удивление: как она могла столько времени жить без мужских тел?! Но все-таки она встала и привела в порядок одежду, стыдясь своей наготы. Неужели он мог хотеть ее? И отчего именно ее? Ему, наверно, ничего не стоило поиметь любую женщину. Прямо наваждение какое-то… или встреча из тех, что бывают только в фильмах. Нет, ни в коем случае нельзя принимать это всерьез, но почему бы не насладиться красотой этого мгновения; он ведь потом уйдет, ну и прекрасно, а она сможет вспоминать и вновь переживать каждую секунду их встречи, и это позволит ей верить, что жизнь еще не кончена.

– Зачем ты одеваешься?

– Я… не знаю…

– Тебе пора домой? Тебя ждет муж?

– Н-нет… то есть… да.

– Мне бы хотелось, чтобы ты осталась; ты можешь? Я-то уж точно здесь заночую, если позволишь. Не успел снять комнату.

– Да, конечно.

– И я опять хочу тебя.

– А ты не считаешь меня…

– Что?

– Ну… слишком полной?

– Да вовсе нет. Я люблю женщин в теле, мне с ними как-то спокойнее.

– Значит, тебе так сильно хотелось успокоиться?

– …

7

Встревоженный Жозе прислал Магали вторую эсэмэску: он сейчас приедет за ней в библиотеку. Она написала в ответ: «Извини за опоздание, засиделась над инвентарными списками, скоро вернусь». Потом кое-как сгребла в кучу свои вещи, исподволь бросая взгляды на мужчину, с которым только что занималась любовью.

– Так… значит, я – инвентарный список, – вздохнул он.

– Мне надо идти, иначе…

– Не беспокойся, я понимаю.

– А ты… будешь здесь завтра утром? – спросила Магали, заранее зная ответ. Он, конечно, уйдет, такие мужчины всегда уходят. Однако Жереми уверенно сказал, что да, будет, – и, похоже, не обманывал. Он поцеловал ее на прощание, ничего больше не добавив. А Магали чудилось, будто она слышала нежные слова. Может, он и впрямь их произнес? Ее смятенные чувства преображали эту минуту в одну из тех коротких галлюцинаций, когда нужно крепче уцепиться за партнера, чтобы убедить себя в реальности происходящего. Наконец он все-таки шепнул: «Завтра утром приходи до открытия библиотеки, разбудишь меня губами…» Магали не стала раздумывать над точным смыслом этой эротической просьбы; сейчас ей хватало счастливого сознания, что через несколько часов, когда они снова будут вместе, ее ждет такое же дивное плотское наслаждение.



Сев в машину, Магали не торопилась уезжать, хотя ей давно пора было вернуться домой. Неспешно включила фары, потом мотор. Каждый из этих обыденных жестов обретал почти магическое значение, словно то, что случилось, озарило нездешним светом всю ее жизнь. Даже дорога, по которой она ездила каждый день, из года в год, показалась ей преображенной.

Часть седьмая

1

Еще несколько лет назад Жан-Мишель Руш оказывал реальное влияние на литературный процесс. Все побаивались его статей, особенно когда это были передовицы в «Фигаро литтерер». Ему нравилось выступать в роли властителя дум, почетного гостя на обедах с пресс-атташе, куда его приходилось долго заманивать и где он многозначительно молчал, прежде чем высказать свое мнение о том или ином романе, непреложное, как пророчество оракула. Он единолично правил этим эфемерным королевством, полагая, что так будет вечно. Но стоило газете сменить директора, как Руша вежливо выставили за дверь. Отныне уже другому автору редакционных статей было суждено упиваться своим престижным положением – до тех пор, пока, через несколько лет, не уволят и его; таков бесконечный круговорот этой хрупкой власти.



За годы своего могущества Руш, сам того не подозревая, нажил себе множество врагов. Критикуя сверхуспешных авторов и прочих влиятельных лиц, он вовсе не считал себя злобным или несправедливым – напротив, искренне верил, что действует как честный интеллектуал. Никто не мог бы обвинить его в низменных карьерных соображениях. Но теперь ему никак не удавалось найти область применения: радио, телевидение и уж тем более печатные органы в нем не нуждались. Ему грозило скорое забвение, когда само это имя – Руш – сгладится из людской памяти.



Как ни странно, этот трудный период не ожесточил его, а сделал, напротив, почти благожелательным. Теперь он выступал в роли ведущего на круглых столах в провинции; наконец-то до него дошло, что за каждым писателем, даже самым посредственным, стоит тяжкий труд и мечта о создании произведения искусства. Он не брезговал и шведскими столами, курил «косячки» в компании свидетелей своего падения. А по вечерам, сидя в гостиничном номере, разглядывал в зеркале свои волосы, уныло констатируя неумолимое их выпадение, особенно на макушке. И проводил грустную параллель между нынешним состоянием своей карьеры и своей шевелюры; вывод напрашивался сам собой: он начал терять волосы с момента увольнения.



Едва роман Пика вышел в свет, как Руш развил бешеную деятельность, докапываясь до истины. Брижит, его подруга, с которой он жил три последних года, недоумевала: отчего эта история, которую он называл сомнительной, не сходит у него с языка? По словам Руша, здесь пахло литературной мистификацией.

– Тебе всюду мерещатся заговоры, – возражала Брижит.

– А я не верю, что художник, кто бы он ни был, хочет остаться безвестным. То есть это, конечно, случается, но крайне редко.

– Вовсе нет! В мире полно людей, наделенных каким-нибудь талантом, который они предпочитают держать при себе. Взять хоть меня: вот ты знаешь, что я люблю петь под душем? – объявила Брижит, очень гордая своим полузвуковым, полуводяным аргументом.

– Нет, я не знал. Вообще-то, не в обиду тебе будь сказано, мне кажется, это нельзя назвать талантом.

– …

– Слушай, я прямо нюхом чую, что там не все чисто. И когда правда выйдет наружу, все ахнут, поверь мне.

– А я нахожу эту историю очень красивой, что бы ты там ни говорил! Просто ты уже во всем разуверился, как ни печально!



На эту заключительную и, честно говоря, жестокую реплику Жан-Мишель не нашел достойного ответа. Он чувствовал упрек в тоне Брижит. И подозревал, что она начинает уставать от него. Он терял волосы, прибавлял в весе, не участвовал в прежней светской жизни и зарабатывал все меньше и меньше, а потому не мог уже водить ее по ресторанам, как раньше, по первому ее желанию. Теперь ему приходилось экономить буквально на всем.



По правде говоря, это обстоятельство не так уж огорчало Брижит: главное, она хотела, чтобы Жан-Мишель стал прежним – пылким любовником, как в начале их романа, остроумным рассказчиком, человеком, способным увлекаться всем на свете. Он и сейчас почти всегда был нежен и внимателен к ней, но она чувствовала: его что-то грызет, он готов уступить надвигающемуся отчаянию. Вот почему ее не удивило, что он не верит в историю бретонского автора. Однако тут она ошибалась. Все было иначе: именно теперь Жан-Мишель встрепенулся. Ему давно уже не подворачивалось такой интересной темы. И он решил провести расследование, в полной уверенности, что результат будет в его пользу. Благодаря этому Пику он сможет вернуться на олимп литературной жизни. Нужно только прислушаться к собственной интуиции и выяснить мотивы этого подлога. Так вот, для начала он поедет в Бретань.



Он выпросил у Брижит ее машину. Она уступила неохотно, зная, что водитель из него никакой. Но она ничего не имела против его отъезда: пускай проветрится, несколько дней разлуки пойдут на пользу им обоим. И она согласилась, приказав ему вести машину очень осторожно: теперь она не настолько богата, чтобы платить за ремонт, не предусмотренный страховкой. Он торопливо собрал вещи, сел за руль. И, не проехав двухсот метров, на первом же крутом вираже ухитрился зацепить чужой «вольво» и поцарапать крыло своего.

2

Посмотрев телеинтервью с Мадлен, Руш сразу понял, что не выжмет из нее никакой новой информации. Лучше было обратиться к ее дочери, – той явно нравилось разглагольствовать перед аудиторией. До сих пор ее просили рассказывать только истории из прошлого, в которых не было ничего обличительного, но Руш решил сделать все возможное, чтобы выудить у нее как можно больше документов. Он был уверен, что найдет в них подтверждение своим интуитивным догадкам. А Жозефина тем временем упивалась этой новой, неожиданной известностью. И никогда не упускала случая упомянуть о своем магазинчике, заодно делая ему рекламу, что было немаловажно. Готовясь к поездке, журналист изучил в Интернете всю информацию об этой женщине: она была явно глуповата и произвела на него отрицательное впечатление.



По пути в Ренн он печально размышлял о царапине. Брижит воспримет это очень плохо. Конечно, он может изобразить дело так, будто виноват другой водитель. Это его оправдало бы в ее глазах. Он якобы отошел от машины, а вернувшись, обнаружил ее уже в таком виде, а тот вандал даже не оставил номер своего телефона, вот и все. Но он знал, что Брижит ему не поверит. Он был из тех, кто вполне способен поцарапать машину, которую ему одолжили. Конечно, он охотно привел бы ее в порядок за свой счет, но где взять деньги? Бедность так усложняет отношения с окружающими! Начать с самого этого факта – просьбы одолжить машину. Будь у него средства, он бы взял автомобиль напрокат, оплатив все страховые случаи, включая и этот – «царапина на корпусе».



Сидя за рулем, он вновь и вновь перебирал последние месяцы своей жизни, спрашивая себя, до каких пор его будут преследовать неудачи. Ему уже пришлось оставить большую, уютную квартиру и перебраться в комнатку на последнем этаже парижского жилого дома, правда вполне респектабельного и с престижным адресом, – так еще можно было делать хорошую мину при плохой игре. И никто не знал, что ему теперь даже лифт недоступен и он вынужден ходить вверх-вниз по черной лестнице. Единственным человеком, кому он сказал правду, была Брижит. После трех лет их любовной связи он уже не мог скрывать от нее правду. Сначала он так упорно отказывался пригласить ее в свою каморку, что она заподозрила худшее: не иначе как ее друг женат. И вздохнула с облегчением, когда ей открылась совсем другая история: Жан-Мишель был всего-навсего разорен. А это в ее глазах не имело большого значения. Она ведь и сама всю жизнь боролась за существование, одна растила сына и никогда ни на кого не рассчитывала. Узнав правду, Брижит горько улыбнулась: вечно она влюбляется в мужчин-неудачников. Однако с течением времени это становилось все тягостнее.



Подъезжая к Ренну, Руш попытался выбросить из головы злосчастную царапину и общий итог своих жизненных поражений: нужно было сосредоточиться на предстоящем расследовании. Сидя за рулем, он чувствовал, что оживает. Иногда человеку полезно смотреть на пейзаж, мелькающий за окном машины: это убеждает его в реальности существования. Конечно, его поиски не преследовали раскрытие какого-нибудь убийства или серии похищений в Мексике[47] – он готовился разоблачить всего-навсего литературную мистификацию. Поскольку ему давно уже не приходилось так долго сидеть за рулем, он решил, что невредно бы сделать паузу, и, довольный собственным благоразумием, выпил банку пива на автостанции. Потом долго прикидывал, не купить ли плитку шоколада, но их там было слишком много, он никак не мог выбрать и вместо этого взял вторую банку пива. Он уже не раз давал себе зарок пить меньше, но нынче ситуация была особая.



Руш приехал в Ренн во второй половине дня. Поскольку навигатора у него не было, он потратил больше часа на поиски магазинчика Жозефины. И, обнаружив свободное место для парковки как раз напротив, счел это скорее добрым предзнаменованием, нежели простой удачей. Он прямо в себя не мог прийти от радости: на протяжении многих лет всякий раз, как ему случалось вести машину, он долго колесил по улицам, чтобы в конце концов припарковать ее на служебной стоянке для поставщиков, и это портило ему настроение на весь вечер. Зато сегодня все шло иначе. Растроганный этим нежданным подарком судьбы, он слишком резво крутанул руль и снова оцарапал машину.



Ну вот, не успеешь порадоваться, как жестокая реальность тут же напомнит о себе! Хуже того, теперь он уж точно не сможет доказать Брижит, что это случилось по чужой вине. Вероятность подставить крыло машины в один день сразу двум вандалам почти равна нулю. Разве что… изобрести другую версию – сознательную порчу автомобиля. За ним, мол, охотился некто, желавший помешать его расследованию. Жан-Мишель никак не мог решить, убедительна ли такая гипотеза. Ну кто мог ополчиться на него за намерение выяснить имя подлинного автора, этого призрака, стоящего за хозяином бретонской пиццерии?!

3

Слегка приуныв, Жан-Мишель решил зайти в ближайшее кафе и взять пивка, чтобы взбодриться перед тем, как приступить к первой части своего расследования. Осушив кружку, он тут же заказал «младшую сестренку» – ласково-ироничное выражение, милое сердцам выпивох, коим они маскируют тягу к спиртному.



Несколько минут спустя журналист вошел в магазинчик. Выглядел он скорее старым извращенцем, любителем перебирать девичьи трусики, чем мужем, желающим подарить своей половине изящное белье. К нему подошла Матильда, новая продавщица. Окончив с отличием коммерческую школу, она долго искала постоянную работу, но ей подворачивались только временные заработки. И вот наконец повезло: она подписала контракт с хозяйкой магазина дамского белья. Своей удачей она была обязана роману Анри Пика: многочисленные интервью создали магазину такую громкую рекламу, что Жозефине пришлось нанять помощницу. По этому случаю Матильда, конечно, прочитала «Последние часы любовного романа» и даже поплакала над ним, правда она была слезлива от природы.



– Добрый день, месье, чем я могу вам помочь? – спросила девушка.

– Мне хотелось бы поговорить с Жозефиной. Я журналист.

– К сожалению, ее сейчас нет.

– А когда она придет?

– Не знаю. Но я не думаю, что сегодня.

– Вы предполагаете или знаете?

– Она сказала, что будет отсутствовать некоторое время.

– Это не очень-то определенно. А можно ли связаться с ней по телефону?

– Я уже пыталась, но она не отвечает.

– Гм… все-таки это странно. Еще несколько дней назад ее видели повсюду.

– Ничего странного тут нет, она меня предупредила. Просто ей, наверно, нужен отдых, вот и все.

– Отдых? – тихо повторил Руш, заинтригованный этим внезапным исчезновением.



В этот момент в магазин вошла женщина лет пятидесяти. Продавщица спросила, что она желает, но та замялась, смущенно поглядывая на Руша. Он понял: ее молчание объясняется его присутствием. Покупательница явно стеснялась называть перед незнакомым мужчиной предметы нижнего белья. Он коротко поблагодарил Матильду, вышел и от нечего делать снова расположился на террасе бара, через улицу.

4

В это же время Дельфина и Фредерик заканчивали обед; сегодня он тянулся дольше обычного. Дельфина так много работала в последние несколько месяцев, что решила наконец уделить хоть немного времени себе и своему любимому автору. Он давно упрекал ее в том, что они почти не видятся (впрочем, это не мешало ему наслаждаться периодами одиночества – вот одна из многих парадоксальных черт его характера). По убеждению Фредерика, жизнь вдвоем не должна была сводиться ко времени, проводимому вместе.



А Дельфина сосредоточила все усилия на собственной карьере. Теперь она была востребована все больше и больше; одни стремились поздравить ее с успехом, другие пытались переманить к себе. Издатели видели в ней одну из тех будущих королев книжного рынка, которые прежде других чуют шансы на успех той или иной публикации. Иногда ей было даже страшновато: находясь в центре всеобщего внимания, сама она чувствовала себя глупой девчонкой и боялась, что ее вот-вот разоблачат. А продажи романа Пика тем временем достигли цифры триста тысяч экземпляров – результата, далеко превосходившего все ожидания.



– Через десять дней «Грассе» устраивает праздничный вечер в честь этого триумфа, – объявила Дельфина.

– Да уж, в честь моих продаж коктейля устраивать никто не будет.

– Потерпи, я уверена, что ты получишь премию за свой второй роман.

– Ну, спасибо, это очень мило с твоей стороны. Но, увы, я не бретонец, не умею готовить пиццу, а самое худшее – это то, что я еще жив.

– Прекрати!

– Я целых два года писал «Ванну». И что же – на сегодняшний день ее приобрели тысяча двести человек, и это считая моих родных и друзей, плюс экземпляры, что я купил сам, для подарков. Добавим сюда и тех, кто купил роман чисто случайно. И тех, кто сжалился надо мной, когда я подписывал книги в магазине. Словом, если считать только реальные продажи, они, вероятно, сведутся к двум книжкам, – с усмешкой заключил он.



Дельфина невольно расхохоталась. Ей всегда импонировала самоирония Фредерика, хотя в его голосе нередко сквозила горечь. Он продолжал:

– А ажиотаж по поводу Пика все растет и растет. Тебе известно, что многие издатели посылают в Крозон своих стажеров? Они надеются обнаружить в библиотеке еще один шедевр. А ведь ты видела, сколько там всякой дряни, смотреть не на что!

– Ну и пусть себе тешатся. Это не имеет значения. Для меня сейчас самое важное – твоя следующая книга.

– А кстати, совсем забыл тебе сказать: я придумал для нее название.

– Правда? Как здорово! И ты мне сообщаешь это вот так, между прочим?!

– …

– Ну, говори же! Какое?

– Она будет называться «Человек, сказавший правду».

Дельфина молчала, пристально глядя на Фредерика. Неужели ей не понравилось это название? Наконец она пробормотала, что сначала нужно ознакомиться с текстом, а потом уж судить о названии. И Фредерик ее успокоил: она скоро прочтет его роман.



Они посидели еще несколько минут, и он попросил Дельфину провести с ним послеобеденное время. Ему хотелось, как и при первой их встрече, прогуляться с ней, а потом лечь в постель. Дельфина сделала вид, будто колеблется (именно эта притворная нерешительность его особенно злила), но все же сказала, что у нее слишком много работы, особенно из-за подготовки праздничного вечера. Он не стал ее уговаривать (а именно этих уговоров она особенно ждала), и они расстались посреди улицы, обменявшись беглым поцелуем – предвестием более жарких ласк, чуть позже. Фредерик смотрел ей вслед, сверля глазами ее спину в надежде, что она обернется. Ему очень хотелось, чтобы Дельфина помахала ему на прощание, – этот жест помог бы ему дождаться их следующей встречи. Но она так и не обернулась.

5

Руш просидел на террасе кафе до вечера, безостановочно осушая, одну за другой, кружки пива. Его расследование зашло в тупик, еще не начавшись; он не знал, что теперь делать. Еще накануне он воображал себя рыцарем без страха и упрека, защитником французской литературы; казалось, жизнь снова обернулась к нему светлой стороной. Увы, сегодня он столкнулся с жестокой реальностью: Жозефины нигде не было, и никто не знал, когда она появится. Он не мог назвать себя скверным расследователем – ведь ему не удалось даже приступить к своей задаче; пока что он уподоблялся всего лишь автогонщику, засидевшемуся на старте[48]. Земля уходила у него из-под ног, удача изменяла – вот уже несколько лет судьба упорно наносила ему удар за ударом. Алкоголь производит двоякий эффект: он либо пробуждает в человеке более или менее бурную общительность, либо низвергает его в адскую пропасть черных, трагических видений. Таким образом, поглощенная жидкость должна выбрать в теле одну из двух дорог; у Руша она пошла по второму, скорбному пути, омраченному еще и самоуничижением.



К счастью, он вдруг получил мейл от пресс-службы издательства «Грассе», с приглашением на коктейль в честь триумфа Пика. В первый момент он подумал: ну и умора, я читаю их послание именно в тот день, когда отправился по следу этого жулика! Однако главным чувством, которое он сейчас испытывал, было совсем другое – счастливое сознание, что его включили в список гостей, а это означало, что он еще не совсем забыт. С каждым месяцем Руша все чаще обходили при таких церемониях; конец его могущества повлек за собой конец общественной жизни; его больше не приглашали на званые обеды, некоторые пресс-атташе, которых он считал друзьями, отвернулись от него – не по злобе, а из чисто прагматических соображений: к чему терять время на встречи с журналистом, чье медийное влияние сошло на нет, съежилось подобно шагреневой коже. Ликующая мысль – его пригласили! – вызвала у Руша усмешку: прежде он всегда сетовал на то, что его «буквально рвут на части»; увы, приходит день, когда ты становишься пасынком судьбы и начинаешь безумно любить то, чего раньше совсем не ценил.



Потягивая пиво, Руш наблюдал за бесконечным мельтешением входивших и выходивших покупательниц в дверях бельевого магазина. Он пытался представить себе каждую из них в примерочной кабине, полураздетой, но это были мысли не похотливого старца, а скорее мечтательного подростка. А еще он подумал, что если проследить, как женщина выбирает нижнее белье, то можно постичь ее тайные желания, ее психологию. Это была одна из его бесчисленных послеполуденных (то есть алкогольных) теорий. Но вот последняя клиентка удалилась, Матильда вышла из магазина и заперла дверь. И тут она заметила на террасе кафе, через улицу, того самого мужчину, который выспрашивал у нее про хозяйку. Он приветствовал ее фамильярным взмахом руки и широкой дружеской улыбкой, словно они были знакомы целую вечность. Девушка удивилась: какой резкий контраст с мрачным, неприветливым типом, который недавно скупо цедил слова.



Руш сопроводил свою улыбку жестом, который мог означать и просто дружеское приветствие, и приглашение подойти. Матильде оставалось выбрать одно из двух. Но до того как сообщить о ее реакции, нужно уточнить одну важную деталь: она никого не знала в этом городе. Родилась она в маленькой деревушке департамента Атлантическая Луара, училась в Нанте и лишь потом нашла свою удачу в Ренне. Чем шире распространялась безработица, тем активнее народ передвигался по стране; таким образом, во времена экономического кризиса в города хлынули целые полчища одиноких людей, покинувших родное гнездо. Вот почему Матильда решилась подойти к Рушу, а подойдя, с ходу спросила:

– Вы все еще здесь?

– Да. Я подумал: а вдруг ваша хозяйка заглянет в магазин ближе к вечеру, – добавил он.

– Нет, она не приходила.

– Может, звонила?

– Тоже нет.

– А вы не хотите выпить со мной за компанию?

– …

– Ох, я надеюсь, вы не скажете «нет» три раза подряд?

– Ну ладно, так и быть, – с улыбкой ответила Матильда; ее рассмешила эта последняя фраза.



Журналист взглянул на девушку почти с испугом. Давненько такого не случалось – чтобы незнакомая женщина согласилась выпить с ним просто так, не по легкомыслию и не из профессиональной обязанности. Он-то всего лишь пошутил, даже не надеясь на успех; значит, нужно взять это на вооружение: когда нечего терять, можно позволить себе быть добреньким. Вот и свое расследование он проведет тем же манером – пойдет напролом, не делая ставки на результат. Однако сейчас у него возникла небольшая проблема: девушка уже тут и, значит, с ней нужно о чем-то говорить. Ведь не для того же он ее приглашал, чтобы сидеть, набрав в рот воды. Н-да, говорить… но о чем? Что обсуждают в такой ситуации? В довершение всего девушка показалась Рушу красавицей с того момента, как приняла его приглашение, и это усугубило его растерянность. Однако назад хода не было: теперь ему нужно выглядеть остроумным, очаровательным, интересным собеседником. Невозможная триада! Господи, и зачем только он ее подозвал?! Какой идиот! Да и девица тоже хороша – выпивать с человеком, способным в один и тот же день дважды поцарапать свою машину! В общем, она несет свою долю ответственности за сложившуюся неловкость. Раздумывая надо всем этим, Руш пытался скрыть свои страхи за притворно-любезными улыбочками. Но ясно чувствовал, что Матильда обо всем догадывается по его лицу: он был уже не способен притворяться.



На его счастье, мимо пробегал официант. Матильда выразила желание взять пиво, а Руш заказал бутылочку «Перье», дабы сделать разворот на пути к опьянению и вернуть себе ясность мысли. А пока, стараясь подавить замешательство, решил продолжить свои расспросы:

– Значит, вам неизвестно, где ваша хозяйка?

– Нет, я же вам сказала.

– Вы уверены, что не знаете?

– Послушайте, вы журналист или сыщик?

– Не беспокойтесь, я журналист.

– Да я и не беспокоюсь. Или… вы считаете, что мне есть о чем?..

– Нет… конечно же нет!

– Жозефина сказала, что дала слишком уж много интервью, хватит с нее. Но для магазина это было очень даже полезно.

– …

Когда Руш не находился с ответом, он просто многозначительно замолкал посреди разговора. Жизненные испытания стерли с его лица маску притворства. Теперь оно полностью преобразилось: циничное выражение уступило место растерянному, былая жесткость исчезла, преобразившись в боязливое смирение, которое вызывало у окружающих доверие, почти жалость. И Матильда, растроганная этим робким незнакомцем, решила рассказать ему все, что знала.

6

Это началось примерно дней десять назад. Как-то утром Жозефина ворвалась в магазин, возбужденная до крайности; внешне это выглядело весьма странно: она вроде бы и не двигалась, а казалось, будто воспаряет к потолку.



До сих пор девушка знала свою хозяйку как веселую, приветливую женщину, отнюдь не склонную к бурным проявлениям чувств, и теперь с удивлением открывала для себя новую грань ее натуры: казалось, Жозефину переполняют бурные чувства, больше свойственные юным подружкам Матильды. Она была не в силах молчать о случившемся, словно девчонка, пережившая потрясающий любовный опыт. И доверила свою тайну первым попавшимся ушам, а именно ушам своей молоденькой продавщицы:

– Это просто невероятно: я провела ночь с Марком! Нет, ты представляешь? После стольких лет…

Матильда, неспособная оценить важность ситуации, все же подыграла хозяйке: вытаращила глаза и вполне натурально изобразила величайший восторг. По правде говоря, ее реакция была продиктована главным образом удивлением: с чего это вдруг хозяйка пустилась в интимные признания, ведь они так мало знакомы. Но она заставила себя выслушать длинный монолог Жозефины, старательно изображая восхищенный интерес.



Так Матильда узнала, что Марк – это бывший хозяйкин муж, который когда-то внезапно бросил ее ради другой женщины. И вот она осталась одна, потому что обе их дочери уехали в Берлин и открыли там ресторан. Теперь, задним числом, она понимает, что тяжелее всего было именно это одиночество. Но она сама виновата – не захотела общаться с подругами, а со свидетелями ее прошлой семейной жизни и того меньше. Все, что напоминало о Марке, было мучительно больно. А он, за почти тридцать лет их совместной жизни, отметил своим присутствием чуть ли не весь Ренн. Поэтому она избегала посещения кварталов, где они бывали вместе, и город свелся для нее к совсем крошечной дозволенной территории. Так что к ее отчаянию добавилось еще и это горькое ощущение, будто она в тюрьме.



Но вот он позвонил, и все началось снова. Когда она сняла трубку, он просто сказал: «Это я». Как будто законность этого «я»» была неоспоримой. Как будто это местоимение возрождало их супружескую близость. Ведь только у супругов не принято называться друг другу по имени. После нескольких банальных фраз типа «ах, как бежит время» он ей признался:

– Я видел твое фото в газете, это ж прямо невероятно! Оно меня так взволновало, до сих пор в себя не могу прийти!..

– …

– Да, невероятно – вся эта история с романом, написанным твоим отцом. Вот уж никогда бы не подумал…

– …

– Алло! Ты слушаешь?

Да, она слушала.

Но не могла произнести ни слова.

Марк позвонил ей!..

В конце концов он предложил встретиться.

И тут она пролепетала, что согласна.

7

Увидеться вот так, после долгих лет разлуки, – это походило на первое свидание. Жозефину волновало, как она выглядит: что он подумает о ней? Она ведь несомненно постарела. Но, внимательно изучив себя в зеркале, с удивлением нашла, что в нем отражается вполне красивая женщина. Странно: она ведь никогда не считала себя таковой, скорее наоборот – часто с горьким удовольствием предавалась самоуничижению. Однако в последнее время снова ощутила вкус к жизни, и вот, пожалуйста, результат – лицо выглядело явно помолодевшим. Как же она могла убить столько лет, горюя понапрасну?! Сейчас ей было почти стыдно за свои страдания, как будто они объяснялись не плотским голодом, а сознательным отказом от любви. Жозефина думала, что все кончено, что теперь она сможет встретить Марка на улице, не ощутив боли. Но это было не так: услышав в трубке его голос, она тотчас поняла, что никогда не переставала его любить.



Марк назначил ей встречу в кафе, где они часто обедали в годы их совместной жизни. Жозефина решила прийти пораньше: лучше ей сидеть за столом, когда он войдет. Иначе придется ходить по залу, отыскивая его взглядом, а это рискованно: тогда он сможет как следует рассмотреть ее фигуру. Жозефина даже рассердилась на себя: ну что за страхи, ей ведь уже нечего терять! В кафе за эти годы ничего не изменилось, обстановка была прежней, и это окончательно повергло ее в смятение: настоящее оборачивалось прошлым. Жозефина заказала бокал красного вина, предварительно изучив весь список предлагаемых напитков, от травяного чая до абрикосового сока, не считая шампанского. Красное вино показалось ей надежным компромиссом, оно подчеркнет всю значимость их встречи, не выглядя при этом слишком уж празднично. Ох, до чего же сложная ситуация – непонятно, как себя вести, куда девать руки и ноги, на что смотреть. Нужно ли принять нарочито беззаботный вид или же выразить ожидание, сидя в напряженной позе, словно в засаде. А Марк все еще не показывался, и это было мучительно.



Наконец он вошел – тоже чуть раньше назначенного часа. И с широкой улыбкой бросился к ней:

– Ты уже здесь?

– Да, я… у меня тут поблизости была назначена встреча, – ответила Жозефина, покривив душой. Они тепло обнялись и так постояли с минуту, улыбаясь и разглядывая друг друга. Марк заговорил первым:

– Странно все-таки, вот так встретиться…

– Ты, наверно, думаешь: как она ужасно выглядит!

– Вовсе нет. Я же говорил, что видел твое фото в газете. И тогда еще нашел, что ты совсем не изменилась. Уж скорее я сам…

– Нет, ты все тот же. Как всегда, такой…

– Да ладно тебе, вон смотри, какое брюхо наел, – возразил он.



Марк тоже заказал красное вино, и они разговорились так, словно и не было этой долгой разлуки. Беседа текла гладко, без сучка без задоринки: они благоразумно избегали опасных тем. Это ведь очень удобный выход: поладить друг с другом, обсуждая самые невинные, нейтральные сюжеты – новые фильмы или последние события в жизни людей, некогда бывших их общими друзьями. Они выпили еще несколько бокалов вина в этой вновь обретенной легкости – только была ли она искренней? У Жозефины не выходила из головы мысль о той, другой женщине. Этот вопрос буквально жег ей язык, грозя вылететь наружу, его невозможно было сдержать, как нельзя удержать человека, бегущего из дома, объятого пожаром:

– А…. она? Ты все еще… с ней?

– Нет. Там все кончено. Еще несколько месяцев назад.

– Вот как? Почему же?

– Ну… это сложно объяснить. Мы с ней в последнее время плохо ладили…

– Она, верно, хотела ребенка? – предположила Жозефина.

– И это тоже. Но главное, я ее не любил.

– И когда же ты это понял?

– Довольно скоро. Но поскольку я разрушил нашу с тобой жизнь из-за нее, то какое-то время обманывал себя, до того момента, когда твердо решил уйти.

– А со мной почему захотел встретиться?

– Я уже говорил: увидел твое фото в газете. Это был словно знак какой-то. Если помнишь, я газет никогда не читаю. Вначале я долго колебался, думал: а имею ли я право тебе звонить? Ты ведь так настрадалась из-за меня. И потом, я ведь не знал, как ты теперь живешь…

– Вот в это я не верю. Девочки наверняка тебе все рассказывали.

– Ну, по их словам, ты не замужем. Но я подумал: может, ты не все им говоришь…

– Нет, я от них ничего не скрываю. После тебя у меня никого не было. Я, конечно, могла бы… но нет, так и не смогла.

– …

8

За ужином Жозефина не могла отделаться от мысли, что этот вечер принимает какой-то странный оборот. Он совсем не походил на классическую встречу бывших супругов, которые подводят итог годам, прожитым в разлуке; здесь было что-то другое. Марк все яснее давал понять Жозефине, что желает вернуться. А может, ей это просто чудилось? Но нет, он упорно твердил о том, как ему одиноко без нее, как ему дорого их прошлое, как он сожалеет о своих ошибках. Временами, понурившись, он несмело выражал надежды на будущее. Обычно самоуверенный, а иногда и нахрапистый, он сейчас держался точно робкий проситель. Зато в Жозефине, при виде его потерянности, взыграли былые чувства, укрепилась вера в себя. Она сама этому дивилась – неужели ей хорошо? Но ей и впрямь было хорошо, потому что все теперь стало ясно. Она провела долгие годы в одиночестве лишь потому, что ждала этого момента. Взяв салфетку, Жозефина стерла капельки пота со лба своего бывшего мужа, и все началось сначала.



Позже они занялись любовью в квартире Марка. Странное было ощущение – вновь почувствовать рядом, после стольких лет, такое знакомое тело. Жозефине было страшно, как в первый раз, даром что к этой боязни примешивалось доскональное знание партнера. Вот только одно изменилось коренным образом – теперь Марк старался доставить ей наслаждение. Жозефине всегда нравилось спать с ним, но в последние годы их совместной жизни его объятия были какими-то равнодушными. И все реже сопровождались эротическими изысками. А вот нынче вечером он обращался с ней совсем по-другому. Жозефина обнаружила в бывшем супруге новую любовную энергию, новую готовность к любовному сражению. Он хотел, чтобы плотское слияние стало залогом перемен в их жизни. Жозефина и рада была бы дать себе волю, но ее сковывало осознание самого акта. Ей еще требовалось время, чтобы привыкнуть к мужу, отдаться ему бездумно, безоглядно. И все же она испытала настоящий оргазм, а потом они оба долго лежали бок о бок, оглушенные случившимся. В конце концов Жозефина уснула в объятиях Марка. А утром, открыв глаза, убедилась, что все пережитое не было сном.

9

В последующие дни эта идиллия продолжилась. Они встречались по вечерам, ужинали вместе, перебирали свои воспоминания и ошибки, планы и счастливые события, а кончалось все это постелью в квартире Марка. Он выглядел счастливым и беззаботным и только изредка вспоминал, как та, другая, душила его порывы, лишала свободы, хотела контролировать каждый его шаг. И потом, она требовала, чтобы он осыпал ее подарками, ублажал деньгами. Жозефину коробили эти излияния, они возвращали ее к собственным душевным мукам, оставляя в душе горький осадок. Поэтому она старалась отвлечь его от прошлого:

– Давай не будем об этом, ну прошу тебя, не надо об этом говорить.

– Да, ты права, извини меня.

– С тем покончено.

– А скажи, ты считаешь своего отца способным написать такую историю? – спросил Марк, внезапно сменив тему.

– Что-что?

– Я о книге твоего отца… Ты могла предвидеть что-нибудь в этом роде?

– Нет. Но я точно так же не могла предвидеть и то, что случилось с нами. А значит, в жизни все возможно.

– Да, это уж точно. Ты права. Разница в том, что мы с тобой в результате не продаем столько книг!

– Верно.

– Они называли тебе цифры?

– Цифры чего?

– Ну как же… цифры продаж… продаж книг твоего отца. Я читал в газетах, что продано уже триста тысяч экземпляров.

– Да, кажется, так. И это еще не конец.

– Колоссально! – воскликнул Марк.

– Я, конечно, не могу сказать точно, во что это выльется, но думаю, цифра будет солидная.

– Да, это так, ты уж поверь мне.

– А главное, вот что странно: мои родители всю свою жизнь работали как про́клятые, жили скромно, и вдруг оказалось, что отец написал книгу, которая сделает мою мать богатой. Но что толку: ты же ее знаешь, она плевать хотела на деньги. Не удивлюсь, если она пожертвует все до гроша на благотворительность.

– Ты думаешь? А жаль. Тебе надо бы потолковать с ней об этом. Ты ведь могла бы наконец осуществить свою мечту – купить себе катер…

– Ох, неужели ты помнишь…

– Ну конечно, я все прекрасно помню. Все…



Жозефину и впрямь удивило, что он не забыл такую подробность – мечту о катере, которую она лелеяла в молодости. Для нее подлинная свобода была возможна только на воде. Родившись на Атлантическом побережье, она с детства полюбила море и волны. И позже, возвращаясь в Крозон, первым делом – даже не зайдя к матери – бежала поздороваться с океаном. Вот и теперь она заснула с мечтой о катере, который могла бы купить. До сих пор она не обсуждала с матерью вопрос об авторских правах и доходах от продажи книги ее отца. Но теперь их жизнь неизбежно должна была измениться.

10

А в настоящее время последствия этой истории были в основном медийными. Жозефине по-прежнему названивали журналисты, желавшие взять у нее интервью и получить какие-нибудь новые сведения об отце. Она обещала им предпринять поиски, но не очень-то понимала, чем может им помочь. Они настаивали: разве у нее нет писем отца или других документов, написанных его рукой? И вдруг Жозефине пришло на память одно событие. Она была почти уверена, что получила письмо от отца в тот год, когда ей исполнилось девять лет. Письмо пришло в летний лагерь на юге Франции, куда ее отправили на каникулы. Это было единственное отцовское послание, потому-то она его и запомнила. В те времена люди еще не звонили друг другу, расставшись на какое-то время. Поэтому, чтобы связаться с дочерью, Анри поневоле взялся за перо. Как же она поступила с тем письмом? И о чем он ей там сообщал? Нужно его найти во что бы то ни стало. Наконец-то у нее будет какая-никакая память об отце, листок с его почерком. Чем больше Жозефина думала об этом, тем больше убеждалась, что он нарочно не оставил после себя никаких письменных документов. Человек, способный написать втайне от всех такой большой роман, точно знал, что делает.



Так куда же она его задевала? Жозефина не могла вспомнить это наяву, зато она обладала даром видеть по заказу вещие сны. Вот и в эту ночь она попыталась мысленно отыскать место, где хранила письмо. Она знала: ей понадобится одна-две ночи, чтобы найти решение этой загадки. Люди с неглубоким сном либо сами страдают от этого недостатка, либо причиняют страдания окружающим. Жозефина жила именно в таком биполярном ритме, чередуя дни, когда она еле таскала ноги, с днями, когда ее обуревала бешеная энергия. Приходя по утрам в магазин, Матильда никогда не знала, кого она там застанет – вялого моллюска или электрического ската. В последнее время все чаще имел место второй вариант: Жозефина говорила без умолку. Ей не терпелось поведать о своих переживаниях целой вселенной, иными словами – маленькой планете, находившейся в поле ее зрения, а именно юной особе по имени Матильда. Молодая продавщица выслушивала – надо сказать, не без удовольствия, – подробные отчеты о воссоединении Марка и Жозефины. Ей было приятно видеть, как эта женщина, к которой она питала искреннюю симпатию (и которая вдобавок взяла ее на работу), взахлеб рассказывает о своем романе, бурно жестикулируя, точно влюбленная школьница.



На следующую ночь Жозефина снова произвела вылазку в закрома своей памяти, стараясь выяснить, куда же она засунула письмо. После развода она отвезла много коробок с вещами в Крозон, но ясно помнила, что оставила у себя коллекцию пластинок. Она долго не могла решить, стоит ли их хранить, ведь проигрывателя у нее уже не было, но эти виниловые диски напоминали ей о временах отрочества. Достаточно было взглянуть на любой конверт, чтобы сразу ожило какое-то воспоминание. И вот теперь, в глубоком сне, она вдруг явственно увидела, как вкладывает отцовское письмо в один из конвертов; она сделала это тридцать лет назад, с мыслью: «Когда-нибудь я захочу послушать этот альбом и найду там папино письмо; вот будет сюрприз!» Да, она была абсолютно уверена, что поступила именно так. Но что это за конверт? И она объявила Матильде, что должна съездить домой и послушать свои старые виниловые пластинки. Молодая продавщица ничуть не удивилась, – за последние дни она уже привыкла к странному поведению хозяйки.

11