Ф. Б. Чтобы написать продолжение романа, вы, наверно, перечитали «Меньше, чем ноль»?

Б. И. Э. Нет, я перечитал «Меньше, чем ноль», чтобы написать «Лунный парк»… Тогда я вообще перечитал все свои романы. И единственное, что у меня осталось в голове, — это тихий голосок, который говорил: «А Клэй? Где теперь Клэй?»

Ф. Б. Ваш мир находится в постоянном движении — как у Марселя Пруста или Жанны д’Арк. Соответственно, надо ожидать, что Патрик Бэйтман вернется в одной из ваших будущих книг…

Б. И. Э. Не знаю. Не могу себе представить, почему бы он мог вернуться. Хотя во время той вечеринки, про которую я вам говорил, один из моих друзей заметил: «Ты знаешь, пятнадцать лет назад ты мне сказал: „Если я вздумаю писать продолжение „Меньше, чем ноль“, пристрели меня!“» А потом добавил: «У меня с собой пушка». Реплика, достойная Патрика Бэйтмана.

Ф. Б. Между вашими книгами проходит много времени. Вы лентяй или перфекционист?

Б. И. Э. Возможно, и то и другое. Но я же пишу романы. Роман — это не то, что надо кровь из носу закончить к определенному сроку. Это не работа. Роман — это ваш спутник на какое-то время. Мне нравится, когда он лежит у меня на столе, когда я могу открыть папку и окунуться в ворох страниц или включить экран… Я не назначаю себе никакого дедлайна, не слежу по календарю.

Ф. Б. Но у вас он занял пять лет! Что еще вы делали в это время?

Б. И. Э. Сценарии писал, телесериалы. Это съедало львиную долю моего времени. «Императорские апартаменты» писались параллельно.

Ф. Б. Вы прямо как Фрэнсис Скотт Фицджеральд или Уильям Фолкнер: живете в Лос-Анджелесе и ишачите на киноиндустрию. Вы в курсе, что кино убило Фицджеральда?

Б. И. Э. На самом деле его убил шоколадный батончик. Он ел, кажется, не то «твикс», не то «сникерс», когда у него сердце прихватило. Больной был человек!

Ф. Б. Пил он больше вашего. Но он был моложе.

Б. И. Э. Нет… Он был приблизительно моего возраста. Сколько ему было, когда он умер?

Ф. Б. Сорок четыре. На год моложе вас. Он умер в одном квартале отсюда… Так что будьте осторожны!

Б. И. Э. Фицджеральд приехал в ЛА в расчете на деньги. Я же здесь поселился по причинам сентиментального порядка, а еще потому, что хотел писать и делать фильмы. Романтические фильмы… Не такие, как «Железный человек — 2» или «Хищники». Но мои идеи так и не реализовались. Да и наплевать, зато рабочие обеды давали мне возможность пить сколько угодно первоклассного вина.

Ф. Б. Вот я и волнуюсь.

Б. И. Э. Не с чего тут волноваться!

Ф. Б. Как же! Ведь именно спиртное сгубило Фицджеральда и Фолкнера! А я не хочу вашей смерти… У вас в «Императорских апартаментах» есть фраза, которая объясняет разницу между фильмами и книгами. Вы пишете: «Фильмы требуют сопереживания, а книги — черта с два».

Б. И. Э. Это в самом деле так. Фильмы по своей природе, в силу своей массовости, упирают на эмоции. Они должны представлять собой модель, соблазнять — а для книг это не обязательно. Это проблема нового типа культуры, постимперской эпохи. Я скачиваю много фильмов или же смотрю их на дисках. Но мне больше нравится ходить в кино, потому что восприятие фильма в темном зале становится более ярким, чувственным. Фильм требует вашего стопроцентного присутствия, вам никуда от него не деться, не укрыться, он вами управляет — в то время как если вы смотрите фильм дома, то вы сами им управляете: можете поставить на паузу, можете вовсе выключить, если вам страшно или вы раздумали смотреть. Это совершенно другой способ восприятия, потому что в кино вы полностью погружаетесь в фильм, переноситесь в другое измерение…

Ф. Б. Многие писатели тоже пытаются соблазнить читателя: строят диковинные фразы, развлекают, смешат. У вас этого нет. Чтение ваших книг требует усилий. А почему вы решили перейти в индустрию кино?

Б. И. Э. На самом деле меня больше всего привлекает телевидение. Я смотрю огромное количество сериалов. «Клан Сопрано», «Прослушка», «Безумцы»… Это настоящие романы. Когда я два полных дня потратил на то, чтобы посмотреть третий сезон «Безумцев», я решил, что брошу читать романы! Ни один из американских романов, которые я прочел за последнее время, по силе воздействия даже близко не стоит с этим тридцатичасовым сериалом. Возможности телевидения просто невероятны…

Ф. Б. Какой из сериалов лучше всего описывает Лос-Анджелес? «Californication», «Красавцы» или «Умерь свой энтузиазм»?

Б. И. Э. «Голливудские холмы».

Ф. Б. Я его не знаю. Когда в сериалах «Красавцы» или «Californication» я замечаю циничный юмор, я осознаю, что это вы оказали влияние на сценаристов Голливуда.

Б. И. Э. Без сомнения. В конце первого сезона «Californication» агент Хэнка говорит Муди: «Помнится, Брет Истон Эллис рекомендовал мне молодого автора…»

Ф. Б. А вы помните, какой лейбл упоминается в вашей первой книге «Меньше, чем ноль?» На странице три.

Б. И. Э. «Рэй-Бан»? «Уэйфарер»?

Ф. Б. Нет. «GQ»!

Б. И. Э. Мои герои читали в самолете этот журнал?

Ф. Б. Нет. Вырванные из «GQ» страницы были приколоты на стенах в комнате младшей сестры.

Б. И. Э. Совершенно не помню. Наверное, я сам был без ума от «GQ» в то время. Ничего удивительного, что они мной заинтересовались!

Ф. Б. Какую киноверсию ваших романов вы считаете лучшей?

Б. И. Э. «Правила секса».

Ф. Б. Абсолютно с вами согласен. Вы влюблены?

Б. И. Э. Нет, я счастлив.

Ф. Б. Прокомментируйте, пожалуйста, этот нашумевший пост в «Твиттере» по поводу смерти Сэлинджера. Цитирую: «Ура! Слава богу, он наконец помер. Как долго я ждал этого дня. Устрою сейшен». Это ваш пост? Или это написал кто-то другой от вашего имени?

Б. И. Э. Нет, это мое.

Ф. Б. Как! Это написали вы? А я так переживал, когда он умер. Потому что во Франции «Над пропастью во ржи» не является, как у вас, национальным достоянием. А «Меньше, чем ноль» расценивается как «Над пропастью во ржи» эпохи восьмидесятых.

Б. И. Э. И что из этого?

Ф. Б. Я думал, вы любите Сэлинджера.

Б. И. Э. Вы не ошиблись! Я люблю Сэлинджера. Кто же его не любит?

Ф. Б. А, понятно. Значит, когда умирают те, кого вы любите, вы устраиваете вечеринки?

Б. И. Э. А что это, по-вашему, значит?

Ф. Б. Когда я это прочел, я сначала подумал, что это шутка и что вы, наверно, рады, что теперь получите доступ к его тайным архивам.

Б. И. Э. А вот и нет. Может, это просто перевели неправильно, потому что половина людей, ответивших на этот пост, покатывалась со смеху, а другая половина возмущалась. Этот твит касался сентиментальности. Я думаю, сам Сэлинджер нас бы поддержал.

Ф. Б. Так это была панковая реакция?

Б. И. Э. Вот именно!

Ф. Б. О’кей, о’кей, о’кей. Я въехал наконец.

Б. И. Э. А знаете, как отреагировал Джей Макинерни? Он написал: «О, трагический день, затмивший будущее! О, Джей Ди, упокойся с миром! Грустный смайлик».

(Смеемся.)

Ф. Б. Вы по-прежнему дружите?

Б. И. Э. Мы с Джеем виделись две недели назад, он приезжал в Лос-Анджелес. Снова встретимся, когда я поеду в Хэмптонс. Думаю, он счастлив, во всяком случае, таким радостным я его никогда прежде не видел. Он по-прежнему женат.

Ф. Б. Кстати, Джей сказал, что вы с ним ходите в тренажерный зал, интенсивно занимаетесь спортом, качаете мышцы. Это что, шутка?

Б. И. Э. Ага!

Ф. Б. А то я уж испугался… Кто ваш любимый автор, писавший о Лос-Анджелесе? Я перечислю, а вы выберите: Джеймс Эллрой, Джеймс Фрей, Чарльз Буковски, Скотт Фицджеральд, Раймонд Карвер.

Б. И. Э. Моего любимого в этом списке нет.

Ф. Б. Брюс Вагнер?

Б. И. Э. Нет… Рэймонд Чандлер. А на второе место я бы поставил Джоан Дидион. Но она, я знаю, в Европе малоизвестна.

Ф. Б. Кое-что из ее книг и статей было переведено. Но знают ее и в самом деле мало.

Б. И. Э. Кстати сказать, мне нравятся все перечисленные вами авторы.

Ф. Б. Есть еще один вопрос, который задают мне все молодые женщины: вы гомо- или гетеросексуал?

Б. И. Э. А что они сами думают по этому поводу?

Ф. Б. Это покрыто тайной.

Б. И. Э. Но чего они хотят: чтобы я был традиционной ориентации или нет? Чтобы я был гомо или гетеро? А вдруг я бисексуал? Они хотят со мной на тусовки ходить?

Ф. Б. Да, я думаю, они хотят знать…

Б. И. Э. Я не свободен.

Ф. Б. Правда? Вы не свободны?

Б. И. Э. Не свободен.

Ф. Б. Думаю, всех сбивают с толку герои ваших романов. Они все…

Б. И. Э. Очень ветреные.

Ф. Б. Они би.

Б. И. Э. Это правда, они все бисексуальны. Мне кажется, я на них не похож. Однако это любопытно. Вот чего люди хотят на самом деле: чтобы это была правда. К тому же меня трудно причислить к гей-культуре, вот мне и норовят приклеить этикетку бисексуальности. Это просто, потому что я и в самом деле не пишу о гомосексуалистах. Мне это как-то неинтересно. Думаю, проблема в этом.

Ф. Б. Да нет тут никакой проблемы.

Б. И. Э. Да, проблемы никакой нет. Если и есть проблема, то у американской гей-прессы, которая бы хотела, чтобы я был тем, кем не являюсь. А я так даже и не понимаю, о чем речь. Я ничего не смыслю в гей-культуре, она меня нисколько не интересует, и это их проблема, поскольку это они чего-то от меня хотят.

Ф. Б. Так даже загадочней получается. В этом есть доля расчета?

Б. И. Э. Я думаю, если бы с моей стороны был какой-то расчет, то я не стал бы отвечать на этот вопрос так скрупулезно. А то я что-то чересчур серьезно взялся за объяснения. Пусть лучше остается тайна.


Июль 2010 г.


Пауль Низон[320]

Пауль Низон — величайший швейцарский немецкоязычный писатель. Он согласился участвовать в моем фильме «Любовь живет три года», за что я ему несказанно благодарен.



Ф. Б. Вы — автор романа «Год любви», поэтому я хотел бы вас спросить: как вы думаете, насколько ограничены во времени любовные чувства? Действительно ли любовь длится три года?

П. Н. Нет, не думаю. Для меня любовь длится вечно. То, что длится три года, — это, возможно, физическое притяжение или притирка характеров, противоречивость которых была незаметна, когда двое только нырнули в омут любви. Но мне кажется, что любовные волны передаются на нескольких уровнях и никогда не иссякают. Возможно, вы просто теряете способность их улавливать. Ваш радар либо слаб, либо вышел из строя. Мне иногда кажется, что каждая женщина, с которой у меня были любовные отношения, остается в моей сфере и продолжает на меня воздействовать. При этом я могу забыть ее, забыть ее физический облик. Но я чувствую, что она где-то во мне. Я бы ответил, как в фильме «Потоки любви» Кассаветиса, что любовь никуда не исчезает. Она вечна. Но тот, кто является ее носителем или объектом, не в силах ее вместить или жить по ее законам, потому что это великая сила, которая все себе подчиняет. Особенно это трудно для таких людей, как я, которые пытаются творить.

Ф. Б. А может, это не любовь быстро иссякает, а желание?

П. Н. Я в своей жизни не умел хранить верность. Меня соблазняли тысячи женщин, причем постоянно и мгновенно. При этом я искренне восхищаюсь людьми, которые пытаются продлить любовь, дать ей возможность развиваться. Я был на это не способен. Однажды я слышал реплику Генри Миллера, которого лично не знал. Кто-то обратился к нему со словами: «У нас теперь свобода секса! Все следуют вашим принципам!» Миллер ответил: «Для меня это был не секс, это была любовь!» Вот что он хотел сказать всеми своими любовными похождениями: это была любовь…

Ф. Б. Ваше отношение к любви сродни миллеровскому. Вас больше интересовали чувства, чем физические переживания, верно?

П. Н. Меня завораживало преображение, возрождение всего существа через зов или акт любви. Это страшная сила. Правда, она не очень совмещается с творчеством. Любовь ввергает нас в растерянность, заставляет страдать, выбивает почву из-под ног, что гибельно для работы. Зато мы чувственно оживаем, мы как будто прорастаем новыми усиками-антеннами, новыми органами восприятия.

Ф. Б. Вспоминая свою жизнь, вы говорите, что у вас были периоды распыления, которые чередовались с периодами, когда вы всерьез пытались строить отношения. Какие пришлись вам больше по душе: периоды мимолетных наслаждений или периоды совместной жизни?

П. Н. Затрудняюсь ответить. С одной стороны, влюбленность — это саморазрушение. Ты смертельно боишься потерять свою половину. Посмотрите на эти парочки, которые льнут друг к другу и твердят: «Я тебя люблю, я тебя люблю…» Потому что они всеми фибрами чувствуют, что это состояние не продлится долго. Они уже загодя ревнуют, уже загодя рвут отношения и одновременно цепляются друг за друга: «Люблю, люблю… Целую, целую…» И так до бесконечности…

Ф. Б. (Смеется.)

П. Н. Влюбленные очень одиноки в этом мире, но не очень-то счастливы. Увы, это так. Быть влюбленным не значит быть счастливым. Но с другой стороны, это состояние может продлиться какое-то время — я, например, был трижды женат и трижды развелся. Я, можно сказать, чемпион по разводам…

Ф. Б. (Смеется.) Я разводился дважды! И что же надо делать?

П. Н. На этот вопрос я не могу ответить. У меня ничего не вышло! Кажется, и с работой не вышло. Так что рецептов нет! (Смеется.) Что самое загадочное в этой ловушке — это что влюбляешься, как правило, в кого-то, кто тебе совершенно не подходит, а вон та блондинка или вон та брюнетка наверняка подошла бы! Кто угодно, только не эта! Так почему же ты ею болен? Нет, это состояние душевнобольного весьма далеко от счастья. Это тяжелая болезнь, и ты не знаешь, почему наваждение исходит именно от этой женщины. Тут можно говорить о химии, об алхимии — однако на самом деле все гораздо сложнее.

Ф. Б. В вашей последней книге «Записки рассыльного», которая представляет собой дневник 1990–1999 годов, вы рассказываете, как встретились в автобусе с одной дамой. Не хотите ли рассказать об этой встрече?

П. Н. Это была не встреча!

Ф. Б. Да, вы с этой дамой не обмолвились ни словом. Но вы, однако, пишете: возможно, она могла бы стать женщиной моей жизни.

П. Н. Влечение, соблазн — они сопровождают нас всегда. Как только они иссякнут, кончится и жизнь. Уже в юности я был подвержен двум мощным источникам искушения: во-первых, эротика и секс, во-вторых, потребность писать, строить фразы. Для меня это были синонимы. И оба этих соблазна действовали на меня одновременно. Они были как-то между собой связаны.

Ф. Б. Значит, всю жизнь творчество и секс были для вас слиты воедино. Среди молодых писателей многие сталкиваются с той же проблемой. Не могли бы вы дать им совет? Как быть в том случае, если проклятие вас настигло и вы мешаете секс и литературу?

П. Н. Затрудняюсь ответить… Но чтобы смотреть на мир соответствующим образом, чтобы возникла непреодолимая тяга и готовность писать, надо испытывать возбуждение — любовное ли, эротическое, сексуальное. С другой стороны, когда находишься в таком состоянии, когда ты болен любовью, ты не можешь писать. Я лично не могу! Я просто жил и страдал. О любви я мало что читал, но мне представляется, что эта тема вообще недостаточно изучена…

Ф. Б. Значит, все рассуждения о любви, все существующие книги, романы, фильмы напрасны и ничему нас не учат?

П. Н. Все в этом мире напрасно. Литература ничему не учит. Кино ничему не учит. Хотя кино я все равно люблю… Кассаветиса, например, — это один из самых ценимых мной режиссеров. То состояние души, когда ты одержим любовью, физической страстью или даже дружбой — вот тема его фильмов. Замечательные фильмы. Ты абсолютно в них погружаешься. Кроме того, я бываю одержим чувством братства. Не важно с кем, даже с проститутками. Это какое-то очень целомудренное чувство. То, что они выставляют напоказ свое тело, весь свой интимный пейзаж, не оставляя никаких тайн, они этим преодолевают страх соприкосновения с другим человеком, это акт доверия, который мне кажется сродни божественному состоянию. Это прямо противоположно тому, что принято думать о проституции. Принято считать, что проституция — это форма потребления, да еще на скорую руку, извращенная. Но это представление ошибочно. Мне она всегда или почти всегда виделась актом гуманизма, даже чрезмерного гуманизма. Стремление через эротику, через секс преодолеть барьер, привычку быть чужим по отношению к другому — эта потребность сопровождала меня всю жизнь. Я не понимаю, как можно жить иначе.

Ф. Б. Да, это источник вдохновения. Кроме того, это источник счастья, радости, братства. Но литература и искусство в целом не предлагают никаких решений.

П. Н. (Улыбается.) Нет, не предлагают…

Ф. Б. Решительно никаких? И вы не можете помочь моему герою Маронье спасти свою любовь?

П. Н. Я не только не могу — я не хочу ему помогать. Почему? А зачем? Если следовать чужим советам, превратишься в робота.

Ф. Б. (Смеется.)

П. Н. За то, чтобы оставаться человеком, надо платить. А это значит страдать.

Ф. Б. Vielen Dank!

П. Н. (Смеется.) Bitte schön!


Апрель 2011 г.


Фрэнсис Скотт Фицджеральд[321]

Во время своего последнего визита в Париж господин Вуди Аллен рассказал нам, как можно встретиться с американскими писателями двадцатых годов прошлого века. Для этого надо в полночь встать на углу улицы Деламбра и бульвара Монпарнас и распить бутылку виски. Вы немедленно окажетесь за одним столиком с писателем Фрэнсисом Скоттом Фицджеральдом — наплевать, что он скончался в 1940-м в Голливуде. Итак, эксклюзивное интервью.



Ф. Б. Господин Фицджеральд, перейдем напрямую к делу: что вы думаете о фильме База Лурмана, снятого по «Великому Гэтсби»?

Ф. С. Ф. Черт побери, он очень австралийский. Актер, исполняющий роль Джея Гэтсби, не в меру упитан, а тот, что играет Ника Каррауэя, слишком женствен. Мне больше понравилась предыдущая экранизация, она не такая сентиментальная.

Ф. Б. Та, что снята в 1974-м, где играют Роберт Редфорд и Миа Фэрроу?

Ф. С. Ф. Да нет же, экранизация 1926 года, режиссер Герберт Бренон, с Уорнером Бакстером, косящим под Эррола Флинна, с усиками и квадратным подбородком. Это единственный удачный Гэтсби из всех экранизаций.

Ф. Б. К несчастью, этот фильм канул в Лету и к настоящему времени никаких следов от него не осталось.

Ф. С. Ф. (Смеется.) Вот видите, именно поэтому я предпочитаю литературу — кино! Это был слащавый, но забавный фильмец. Роман же был задуман как печальный и феерический. А новая версия ни в какие ворота не лезет. Обратите внимание, я не чураюсь смешных сцен, но временами от всего этого бедлама мне хотелось вызвать полицию.

Ф. Б. Что вы думаете по поводу любви французов к вашим книгам? Вас только что выпустили в «Библиотеке Плеяды», это огромная честь…

Ф. С. Ф. Для меня это несказанное удовольствие. Не такое, правда, как если бы я имел возможность распилить бармена «Динго-Бара» пополам, чтобы посмотреть, что у него внутри, но близкое. Некоторые переводы, должен признаться, показались мне чересчур сложными. Не забывайте, что я специально учился краткости в рекламном агентстве «Бэррон-Колльерс»: сочинял объявления для трамваев.

Ф. Б. Не так давно один издатель, Шарль Данциг, перевел и опубликовал ваши интервью.

Ф. С. Ф. (Смеется.) Черт знает что такое! На обложке его имя напечатано едва ли не крупнее, чем мое.

Ф. Б. Мне заглавие понравилось: «Книги и роллс-ройс». Вы и вправду хотели купить роллс на свои авторские гонорары?

Ф. С. Ф. Ну, роллс довольно скоро закончил бы свои дни в бассейне. Что касается книг… Людям интересней моя жизнь, чем книги. А жизнь у меня, поверьте, была не такой уж веселой. Если бы это было в моих силах, я изменил бы конец.

Ф. Б. Чтобы не умереть в сорок четыре года?

Ф. С. Ф. Разве? Я что, уже умер? А что ж тогда мы тут делаем?


21 мая 2013 г.


Джей Макинерни III

В плане литературной стилистики и потребления спиртного Джей Макинерни вдохновляется примером Скотта Фицджеральда. У нас с ним стало традицией, всякий раз, как он приезжает в Париж, заглядывать в ресторанчик «Дружище Луи». Американцы в восторге от этого заведения, оно напоминает им дни Освобождения: по виду это нелегальная лавочка, закупающая провиант на черном рынке, которую содержат контрабандисты. С возрастом начинаешь усваивать привычки старого холостяка: ценишь, когда тебя встречают при входе гарсоны в белых пиджаках, отмечаешь, как легко подхватывают они твое пальто и, минуя головы посетителей, ловко швыряют его на полку, какие бывают в поездах дальнего следования; заказываешь всегда одни и те же блюда: улиток, лягушек, фуа-гра, испанский хамон «пата негра», бресскую пулярку, жареную говядину на косточке; а по части вина колеблешься между бордо лучших лет и неожиданными открытиями, — правда, первые всегда побеждают. Моя дружба с Макинерни восходит к 2003 году, когда, беря у него интервью, я вытащил его из претенциозного ресторана «Китчен Гэлери» и, можно считать, силой привел в «Аллар» (еще до того, как это заведение выкупил Ален Дюкасс). Как оказалось, звезда нью-йоркского литературного авангарда был безмерно рад оказаться в старом парижском бистро, где тебе без всяких выкрутасов подадут и лягушек, и улиток и зальют это все старым добрым «живри». Полуночники, независимо от того, кто они — французы или американцы, нуждаются в сытных и питательных блюдах для восстановления сил. Обитатели Сен-Жермен-де-Пре, как и жители Гринвич-Виллидж, любят старые камни, запах плесени, опилки на полу, в которых шныряют мыши; традиции, которые излечивают от комплекса вины после загульной ночи и убеждают, что все хорошо и жизнь удалась. Последствия неумеренных возлияний мгновенно исчезают от вида старых стен и ко всему привыкших гарсонов. И нет ничего хуже для поглощенного саморазрушением писателя, чем стальной табурет, треугольная тарелка и музыка лаунж. Ему нужны глубокие кресла, огонь в камине, оленьи головы по стенам, тишина и забвение. Что еще сблизило меня с Макинерни — это щенячий восторг от Скотта Фицджеральда, угрюмый цинизм, замешенный на сарказме, вечеринках с танцами и пьяными женщинами в длинных платьях, а также другие мелочи, от которых невозможно излечиться.

В своих хрониках дегустатора для «Уолл-стрит джорнэл», собранных воедино и переведенных на французский Софи Бриссо, Макинерни пишет, что «пойяк» источает «аромат свежезаточенного карандаша», а «кондрийе» напоминает «таитянские полотна Гогена», в то время как «о-брион» — и этот образ представляется мне самым ярким — «пахнет коробкой из-под сигар, в которой хранятся сигара „монтекристо“, черный трюфель и раскаленный добела кирпич, балансирующий на старом потертом седле». Так что я возлагаю на него ответственность по выбору первой бутылки.



Дж. М. «Бран-кантенак» 2005 года чудо как хорошо, но оно слишком дорогое! Предлагаю взять «виржини-де-валандро» 1998 года.

Луи, хозяин заведения. Виржини была добрая, она работала медсестрой в Бордо, лечила воспаление ногтя. Bonita, bonita!

Дж. М. Это второе по качеству вино замка Валандро, очень любопытное. Его делает мелкий производитель района Сент-Эмильон. (Дегустирует.)

Луи. Это лучшее домашнее вино в мире. Оно восхитительно. Его вкус все уже давно забыли.

Дж. М. It’s fantastic! Зачем переплачивать и выкладывать целое состояние, если это вино великолепно? Двойное удовольствие.

Луи. Bob Parker[322] likes it.

Дж. М. Я хорошо знаю Роберта. Вы в курсе, что он ушел на пенсию?

Ф. Б. Давайте не будем о грустном.

Дж. М. Поздравляю тебя с новой женитьбой. Это уже третья, да? (Обращаясь к Лоре, моей невесте.) У меня удачным оказался четвертый брак.

Лара. У меня это первый!

Дж. М. Тогда не страшно, имеешь право на ошибку!

Ф. Б. А не поменять ли нам тему? В последний раз мы виделись в Нью-Йорке, на встрече Нового года, 2013-го, дома у Брук Шилдс. Помню, там была красивая пара, оба актеры: Оливия Уайлд и Джейсон Судейкис, которых ты попытался разлучить. Ты тогда в стельку напился и закончил ночь у Кортни Лав… Вот как надо сыпать именами, чтобы задать тон ужину!

Дж. М. Брук живет со мной по соседству, мы добрые друзья. Что касается Кортни… она вообще никогда не спит! Мм… Это вино подобно хорошенькой библиотекарше.

Ф. Б. Читая твою книжку, я обратил внимание, что ты любишь сравнивать вино с актрисами.

Дж. М. Попробуй-ка его… Некоторые вина изящны, как Кейт Мосс, иные пышны а-ля Памела Андерсон. Но это напоминает мне… Фредерика Бегбедера. Это мужественное вино! Эротичное и при этом интеллектуальное! Сексуальное — и с бородой! Знаешь, сегодня в вестибюле отеля я нашел журнал со статьей, посвященной твоей бороде! Клянусь тебе!



Моя невеста и Джей без зазрения совести надо мной потешаются и хихикают, как гиены. Да будет вам известно, дорогой друг и читатель журнала «Люи», что эти мои ежемесячные интервью — сущий ад, закамуфлированный россыпью роз. Я вынужден постоянно терпеть нелицеприятные шуточки моих гостей. Но статус журналиста подобен духовному сану. В обмен на членский билет Международного союза журналистов я дал торжественную клятву и не отступлю перед трудностями, до последнего вздоха исполняя свой журналистский долг, даже если для этого мне придется съесть лишнюю порцию телячьих почек. Но слава богу, вот наконец и Виктория Оллокуи, явившаяся составить нам компанию. Для самых преданных читателей сообщаю, что Виктория — актриса баскских кровей, которая в третьем номере журнала «Люи» выступила в роли «девушки из соседнего подъезда».



Ф. Б. Джей, позволь представить тебе Викторию, она позировала нагишом для нашего журнала. Виктория, а где твой жених?

В. О. На Мартинике.

Дж. М. Это значит, что он вряд ли вернется к вечеру?

(Смеются.)

В. О. Джей, а где ваша жена?

Дж. М. О! Очень далеко отсюда! В Нью-Йорке.

(Смеются.)

Ф. Б. Какая печальная история, две одинокие души, затерянные в недрах ночного Парижа…

Дж. М. Так, значит, вы разделись для журнала «Люи»?

В. О. Ну да. Если хочешь, я пришлю тебе этот номер.

Дж. М. Это будет, наверное, мой единственный шанс увидеть вас обнаженной!

(Смеются.)

В. О. О, я всерьез вошла в роль! Фотограф (Оливье Зам) бурно дышал. И все время повторял: «Секси, секси…»

Ф. Б. «А ну-ка, выгнись!» Как это сказать по-английски?

Дж. М. «Arch your back». Мне нравится ваш журнал, потому что фото там не такие порнушные, как в «Пентхаусе» и «Хастлере». Эти два журнала мне не очень нравятся. Когда их листаешь, чувствуешь себя гинекологом.

Ф. Б. А мне интересно, почему «Дружище Луи» пользуется такой популярностью у американцев. В Нью-Йорке что, нет таких ресторанов?

Дж. М. Ни одного. «Дружище Луи» неподражаем. А в Нью-Йорке и фуа-гра имеет другой вкус, и цыплята не те… Есть какие-то рестораны, которые пытаются воссоздать парижскую атмосферу, например «Уэйверли-Инн» (помнишь, мы вместе ходили?), но только и они ни в какое сравнение не идут. Здесь, в Париже, один журналист из «Монда» повел меня в «Репер де Картуш» — тоже оказалось недурно. Кроме того, тут у вас есть одно хорошее заведение, открытое американским поваром, «Спринг-а-Пари» называется, там очень креативная кухня…

Ф. Б. Да, «Спринг», судя по всему, скоро получит свою звезду в мишленовском путеводителе. Но я малость побаиваюсь экспериментов. В плане еды я как-то не готов выступать в роли подопытного кролика.

Дж. М. Я читал твою статью в «Люи», где ты говоришь, что искусство — это многотысячелетняя череда обнаженных женщин. Я смеялся до слез!

Ф. Б. Но ты во время нашей беседы имеешь право сидеть одетым. Вернемся к твоей книге: французы будут от нее в восторге, потому что ты говоришь, что наши вина лучшие в мире. А в Калифорнии что, хороших вин нет?

Дж. М. Ничего, что могло бы сравниться с вашими. Американские вина из долины Напа похожи на американское высокобюджетное кино: тебя развлекают, а думать не заставляют. Французские вина гораздо сложнее.

Ф. Б. (Смеется.) Так вот почему я так люблю американское кино!

Дж. М. А я по той же причине люблю французское кино. Америка сегодня слишком изолирована от мира в культурном плане. Я выдерживаю баталии, чтобы у нас переводили больше французских, немецких, итальянских романов. Америка мне сейчас очень не нравится. Я вообще хочу, чтобы Манхэттен стал независимым государством! Иначе я перееду во Францию.

Ф. Б. Забавно, потому что многие французы, наоборот, хотят уехать из Франции — по причине огромных налогов… А еще из-за общей депрессивной атмосферы, из-за кризиса, конца которому не видно… И тут вдруг к нам в гости намылились американцы, как в сорок четвертом!

Дж. М. По правде говоря, в настоящее время мне немного стыдно быть американцем. Это уже было не слишком приятно при Джордже У. Буше. Сейчас история повторяется.

Ф. Б. Почему?

Дж. М. Прежде всего из-за «шат-дауна», этой идиотской истории с остановкой работы правительства. Несколько недель подряд страна была парализована. ФБР не работало, научные исследования были заморожены, национальные парки закрыты… Если бы кто-то хотел кого-то убить, это был бы идеальный момент! У вас еще цветочки: ну забастовки что ни день, о’кей, но у вас хоть правительство работает! А сейчас еще выясняется, что наше ни к черту не годное правительство контролирует электронную переписку всего мира, а это уж и вовсе ни в какие ворота.

Ф. Б. Как бы там ни было, ты не вполне американец: ты же ирландец!

Дж. М. Вот потому я и люблю выпить!

Ф. Б. Ты заметил какие-нибудь изменения в Париже по сравнению с твоими предыдущими приездами?

Дж. М. Что меня несказанно огорчило — это закрытие книжного «Виллидж Войс» на улице Принцессы. На левом берегу нет больше ни одного книжного, продающего американские книги!

Ф. Б. Остался один, «Шекспир & компани», перед Нотр-Дам. Но это уже действительно последний. Ты пишешь новый роман?

Дж. М. Мне бы хотелось написать продолжение двух предыдущих: «Угасания огней» (по-вашему «Тридцатник с гаком») и «Красивой жизни». Я взял тех же персонажей, но сейчас дело происходит между 2004 и 2009 годом, между переизбраниями Буша и Обамы.

Ф. Б. А! Значит, мы снова встретимся с Расселом и Корриной Кэллоуэй, этой красивой парой! Ты поступаешь, как Брет Истон Эллис: он в своем последнем романе вывел героев первого романа, «Меньше, чем ноль».

Дж. М. Да, но только мои книжки не разделяет промежуток в двадцать лет. Мне мой замысел видится, скорее, как непрерывное повествование, роман с продолжением. Я не понял роман Брета «Императорские апартаменты», по-моему, он недоработан.

Ф. Б. Эллис не в лучшей форме. Его фильм «Каньоны» с Линдси Лохан несколько озадачивает.

Дж. М. Брет не вылезает из «Твиттера». У него сотни тысяч подписчиков, и это выжимает из него все соки… А с тех пор как он переехал в Лос-Анджелес, он зациклился на кино. Не знаю, напишет ли он еще роман. Последний был неудачным, за исключением первых десяти страниц, где снова погружаешься в его мир.

Ф. Б. А ты не боишься попасть в порочный круг, имея дело все время с одними и теми же персонажами?

Дж. М. Нет, я рад вновь обрести моих героев, я всегда хотел, чтобы это была трилогия. После истории женитьбы я хотел изучить ситуацию измены. Счастливый брак — это хорошо для реальной жизни, но неимоверно скучно для литературы.

Ф. Б. Что опять возвращает нас к Скотту Фицджеральду! Раз уж мы вместе ужинаем, я просто не могу не спросить тебя, что ты думаешь об экранизации «Великого Гэтсби», новой ленте База Лурмана.

Дж. М. Сцены празднеств сняты прекрасно, и Ди Каприо великолепен. Но сам роман невозможно перенести на экран, и новый фильм лишний раз это доказывает. В книге происходит не так много событий, главное в ней — поэзия, мы мечтаем, представляем себе этих героев, Дейзи и Гэтсби, там происходит какое-то волшебство… этот эффект достигается исключительно литературными средствами. Как только книга переносится на экран, волшебство исчезает. Особенно это касается Дейзи. Кэрри Маллиган… по правде, ей, бедняжке, не следовало соглашаться на эту роль.

Ф. Б. Ну как актрисе отказаться от такого заманчивого предложения? Конечно, Джессика Честейн или Дженьюари Джонс подошли бы куда больше для Дейзи Бьюкенен… Воздушные, недосягаемые, загадочные… Может, даже Скарлетт Йоханссон?

Дж. М. Оставь: никто не сможет сыграть волшебную Дейзи. Это женщина-мечта, ее невозможно воплотить. Даже Миа Фэрроу это не удалось.

Ф. Б. Ты смотрел «Полночь в Париже»[323]?

Дж. М. Бог мой, какое фуфло, можешь так прямо и написать в своем журнале. Из Фицджеральда и Хемингуэя сделали клоунов. Но больше всего меня возмутило, что Скотт Фицджеральд говорит «старина»! Он не мог употреблять такое допотопное обращение. Когда в романе «старина» говорит Гэтсби, в этом речевая характеристика персонажа: он выскочка неотесанный, пытающийся через фамильярность затесаться в высшее общество. Когда же Вуди Аллен вкладывает это слово в уста самого Фицджеральда, он совершает грубейшую стилистическую ошибку. У Фицджеральда нет с Гэтсби ничего общего, нельзя путать автора и персонаж! Мне нравятся у Вуди Аллена «Матч-пойнт» и «Вики Кристина Барселона», но «Полночь в Париже» — это полный отстой.

Ф. Б. Ты знаешь, что моя дочь от тебя без ума с тех пор, как ты сыграл в «Сплетнице»?

Дж. М. Это единственное, за что меня будут помнить в Америке. Я тут недавно был в Нэшвилле: ко мне подошла какая-то женщина и, трепеща, попросила фото на память: «Вы ведь играли в „Сплетнице“, правда?» Вот этим-то Париж и отличается от Америки. Сегодня ко мне дважды подошли на улице и спросили: «Вы Макинерни, вы писатель?» В Штатах со мной такого не было ни разу. Хочу во Францию!

Ф. Б. Сейчас я выключу маг и мы пойдем во «Флору», пропустим по стаканчику, но прежде я хочу рассказать конец твоего первого романа «Яркие огни, большой город». Я объясню нашим читателям, где происходит действие: улица, светает, главный герой выходит из ночного клуба, под носом кровь, он не может найти такси, у него начинается паника… И вдруг он чувствует запах только что испеченного хлеба, как в детстве. Тогда он снимает свои очки «Рэй-Бан» и отдает их булочнику за кулек горячих булочек. «Тебе надо остановиться, сделать паузу. Всему придется учиться заново».

Дж. М. Вау, ты помнишь текст! Да, кокс — страшная вещь, особенно при посторонних. Поэтому я перестал нюхать в общественных местах. Очень неприятно встречать кого-то, когда ты не держишься на ногах.

Ф. Б. В ответ мне хочется вспомнить название еще одного твоего романа… «История моей жизни»[324]!

(Все смеются.)


Ноябрь 2013 г.


Мишель Уэльбек II

В дверь звонят. Это Уэльбек, он пришел немного раньше. Я крайне польщен тем, что принимаю у себя величайшего французского писателя, несмотря на то что у него аллергия на моего кота. «Странный у тебя кот, — говорит Уэльбек. — Морда злая. Жутковато смотреть. Надо бы его сфотографировать для твоего журнала, пусть читатели сами в этом убедятся». Я возражаю, что не намерен выставлять фотографии Кокошки: нечего его пиарить, он и так склонен к нарциссизму. Кроме того, уточняю я, это не кот, а кошка, а «кисок» — простите мне вульгарный каламбур — в журнале «Lui» («Он») и без того хватает.

Принимать у себя Уэльбека — это вам не хухры-мухры. Прежде всего возникает проблема стряхивания пепла: надо то и дело подставлять пепельницу под то место в пространстве, куда вот-вот упадет пепел его сигареты. Всему миру известно, что Мишель Уэльбек держит сигарету между средним и безымянным пальцами, но мало кто знает, что он патологически не способен сбрасывать пепел в специально предназначенные для этого посудины. Чтобы представить себе формат нашей беседы, вообразите хозяина дома, пытающегося ловить на лету столбики пепла, готовые сорваться с сигареты на рубашку гостя, либо в его тарелку, либо в бокал. Мы едим кускус, доставленный на дом из ресторана «Бебер», и запиваем его вином «Кот-роти». Затем мы переходим к дегустации сыров, подобранных нарочно для Мишеля специалисткой в этой области Николь Бартельми; в основном это мягкие сыры. Десерт я заказывать не стал, потому что знаю: больше нам ничего не захочется. Мы с Мишелем дружим уже двадцать лет: познакомились в начале девяностых, когда оба были безвестными дебютантами. В 1998-м, после выхода романа «Элементарные частицы», Уэльбек стал социально-культурным явлением. Еще два года спустя я написал «99 франков» — роман, идею которого подсказал мне Мишель. С тех пор наши с ним судьбы сплелись воедино, что избавляет нас от конкуренции. Можно сформулировать это иначе: я изначально предвидел и принял его превосходство. Я всегда чувствовал огромную нежность к этому утонченному, усталому писателю, произносящему (не спеша) только искренние, идущие от сердца слова. Мне нравится его читать, слушать, восхищаться им, я понимаю, что даже просто быть с ним рядом — величайшее благо. Он всегда смешной и трогательный, даже когда волосы прилипают у него ко лбу и он кемарит за столом.



Ф. Б. Итак, официальная часть: собираешься ли ты в будущем году публиковать новый роман?

М. У. Мм… Да, но название я тебе не скажу. Тереза требует эксклюзивности.

Ф. Б. В добрый час! Я так понимаю, что ты по-прежнему имеешь дело с «Фламмарионом» (Тереза Кремизи была в тот момент директором этого издательства).

М. У. Для начала я хотел бы поговорить о тебе. Ты написал несколько книг, одни хороши, другие не фонтан. Но ты, безусловно, лучший литературный критик, и уже давно. Поэтому я отношусь к тебе настороженно.

Ф. Б. Ха-ха-ха! Ты согласился прийти на ужин, чтобы меня умилостивить?

М. У. Мм… Я серьезно: ты критик, которого я боюсь больше всех.

Ф. Б. (Смеется.) Нет, Мишель, ты согласился прийти ко мне, потому что теперь нельзя курить в ресторане.

М. У. Доминик Вуане[325] заявила, что главная опасность для детей — это когда курят в квартире. Вот увидишь, скоро нельзя будет курить даже у себя дома! Когда я пишу, я курю гораздо больше, чем обычно. Сейчас я выкуриваю четыре пачки в день. Похоже, без никотина я не смогу писать. Поэтому и уменьшить дозу в настоящий момент невозможно.

Ф. Б. А можно два слова о твоей проблеме с зубами? Ты внешне от этого меняешься. В последний раз, когда ты был у меня (прости, что раскрываю твои интимные секреты…), ты забыл на обеденном столе свои зубы и поехал на Берлинский фестиваль без них. А без зубов у тебя на фотографиях совсем другое лицо… Тебе на это наплевать?

М. У. Ну… в общем, да… если начистоту. (Смеется.)

Ф. Б. А как вообще здоровье?

М. У. Мм… да так себе. Я думаю, когда закончу этот роман, все же надо уменьшить количество сигарет. Со спиртным проблем нет, разве что когда такси вызываешь. Примерно в половине случаев шоферы говорят: «Не, я вас не повезу! Вы ж мне ща всю машину заблюете!»

Ф. Б. Иначе говоря, твое внешнее преображение — это не попытка стать похожим на сморщенного Поля Леото[326]?

М. У. Понятия не имею, как он выглядел. Меня иногда сравнивают с Генсбуром[327], но это нелестное сравнение, потому что мне больше нравятся Мишель Польнарефф[328] и Джо Дассен.

Ф. Б. Как? «Она в высоких сапогах до верха длинных ног / Над этой чашей — красоты невиданной цветок»[329]. Разве тебе это не нравится?

М. У. Да ну… Я лучше писал. Кстати, хочу уточнить: я очень люблю песню как жанр. Лет в одиннадцать-двенадцать я уже вовсю слушал хит-парады. Но эстетический шок я пережил, когда открыл для себя рок.

Ф. Б. Твой царь и бог по-прежнему Пол Маккартни?

М. У. Да, но Шуберта я люблю не меньше.

Ф. Б. Могу засвидетельствовать, что своими глазами видел, как ты плакал под «Let it be». Это было в Гетари[330]. Слушая Шуберта, ты тоже плачешь?

М. У. Да, помню, когда я слушал «Пастуха на скале», то разрыдался в голос прямо посреди концерта. Это сбило певицу, потому что я не умею плакать тихо. Хотя, может, она была довольна, что кого-то ее пение проняло до слез, но все равно это было страшно неловко. А вступление кларнета — вообще один из самых прекрасных моментов, которые я в своей жизни слышал… Когда я пытаюсь представить, что являет собой гений, я думаю о Бетховене, а не о Шекспире. Еще недавно моим кумиром был Маккартни, а теперь, когда я состарился, это Джими Хендрикс[331]… Встреча с Игги Попом тоже была для меня огромным счастьем. Песня «1969 год» группы «Студжиз» — это первый диск, который я купил в своей жизни.

Ф. Б. Что удивительно — это что твои стихи положили на музыку Игги Поп, Карла Бруни и Жан-Луи Обер[332]. Они все такие разные!

М. У. Мм… Сочинители самого высокого уровня без труда находят меня! (Улыбается.)

Ф. Б. А ты ведь скоро собираешься на открытие улицы, названной твоим именем, в испанском городке Мурсия. Что ты чувствуешь, как это, когда у тебя есть своя улица?

М. У. Мм… Это забавно. По-моему, это произвело впечатление на твою дочь.

Ф. Б. Да, она была потрясена. По-моему, тебе следует там жить. Тогда можно будет писать на конверте: г-ну Мишелю Уэльбеку, улица его же имени.

М. У. Мм… Даже удобно… В этом есть что-то дворянское.

Ф. Б. Тебе понравилось играть самого себя в «Похищении Мишеля Уэльбека» Гийома Никлу?

М. У. Это было весело, потому что похитителям осточертел их заложник. Получилось что-то вроде стокгольмского синдрома наоборот. А я лишний раз подтвердил свою репутацию поверхностного дилетанта! Что касается диска Жан-Луи Обера, должен признаться, что ровным счетом ничего не делал. Проект меня увлек, но делать я ни черта не делал.

Ф. Б. При этом твои стихи вошли в престижную серию «Поэзия» издательства «Галлимар». Агата Новак-Лешевалье, автор предисловия, считает, что ты владеешь искусством «сталкивания». Ты сам формулируешь это так: «Нам требуются небывалые метафоры; нечто вроде религии, принимающей во внимание существование подземных автостоянок»[333].

М. У. Это была безумная затея! Для меня оказалось проблемой выбрать последовательность стихотворений в этой антологии: как только какой-нибудь стих казался мне хорошим — бац! — у меня менялась концепция. Это было как делать монтаж. Сборник «Непримирившийся» — действительно лучшее, что я написал.

Ф. Б. Насколько я знаю, ты писал свой роман (речь идет о «Покорности») на Кубе и в Таиланде. Ты нарочно делаешь это в странах, где не говорят по-французски?

М. У. Мне нужно чувствовать себя один на один с языком. Там я целый день не говорю по-французски. Французский — только для письма, это помогает сосредоточиться.

Ф. Б. Как ты начинаешь новый роман? Подыскиваешь сюжет или просто ждешь вдохновения?

М. У. Мм… Ты думаешь, думаешь над ним, потом приходят первые страницы, потом ты просто продолжаешь. И оп — пошло дело.

Ф. Б. Ты несколько раз говорил мне, что любишь длинные романы, потому что они позволяют переселиться в текст, устроиться поудобнее и из этого положения следить за развитием истории и персонажами…

М. У. Может, я не прав, но с этой книгой еще больше, чем с предыдущими, я стараюсь, чтобы все было идеально, и все время правлю текст. Так что следующий роман будет короче.

Ф. Б. Вот это здорово!

М. У. То есть как это «здорово»?

Ф. Б. Э-э-э… просто я ленив…

М. У. Ну это уж и вовсе свинство! Признайся сразу, что от моих книг тебя воротит!

Ф. Б. (Смеется.) Гонкуровская премия изменила твою жизнь?

М. У. Нисколько. Единственное, что изменилось, — это что мой новый роман не обязательно должен выйти к сентябрю.

Ф. Б. А я публикуюсь как раз в сентябре.

М. У. Конечно, у тебя «Гонкур» еще впереди.

Ф. Б. Никак невозможно, меня просватали премии «Ренодо».

М. У. Каков мерзавец! На кой ты впутываешься в такие истории? (Смеется.)

Ф. Б. После нескольких лет ирландской ссылки ты уже год как вернулся во Францию и живешь у заставы Шуази, в бетонной башне, напоминающей нью-йоркские небоскребы, с видом на китайские идеограммы. Как в фильме «По лезвию ножа»[334].

М. У. Причина двоякая. С одной стороны, мне хотелось вернуться во Францию, но не чувствовать себя во Франции. С другой стороны, до автострады рукой подать, можно в любой момент сесть в машину — и поминай как звали.

Ф. Б. Ты не рад, что вернулся?

М. У. Мне довольно-таки хреново во Франции. Пока меня не было, тут еще больше гайки закрутили. Правительство, похоже, преследует одну-единственную цель: чтобы людям похуже жилось, и это идет по возрастающей. Мне горько за Францию. Сказать тебе? Мне кажется, гражданская война не за горами. Посмотри, какая накаленная сейчас атмосфера. Того гляди взорвется.

Ф. Б. Все знают, что такое «социальный раскол». Тебя считают писателем «сексуального раскола». Что ты думаешь о законе, обязывающем клиентов проститутки платить налог?

М. У. Это совершенное непотребство. Я знаком с проститутками, даже не как клиент, а как приятель. Некоторые из них признавались, что чувствуют себя виноватыми, потому что покупают себе всякие там разные глупости типа тряпок от кутюрье, чтобы поскорей спустить деньги. А так — им очень даже нравится их профессия, и запретить им заниматься проституцией — величайшее свинство. А не хотеть слышать, что думают обо всем об этом сами проститутки, — и вовсе трагическая недальновидность. Теперь по поводу того, чтобы клиенты платили штраф: с человеческой точки зрения это мерзость. Я не в состоянии терпеть правительство, которое творит подобные вещи, это ни в какие ворота не лезет…

Ф. Б. А как избежать гражданской войны, которую ты предрекаешь?

М. У. (С интонацией де Голля.) Я вынашиваю проект новой демократической конституции. Довольно нетрадиционный шаг — начинать политическую кампанию в мужском журнале «Люи», но у меня нет других выходов на серьезное общественное мнение, и потом, привычки надо менять. Я хочу расширить прямую демократию, убрав парламент. На мой взгляд, президент республики должен избираться пожизненно, но с условием, чтобы его можно было лишить полномочий в случае, если так решит народный референдум. Третья важная мера: судьи должны быть выборными (выбирать их, разумеется, надлежит из числа дипломированных юристов, иначе говоря, такого, как ты, нельзя будет избрать). Четвертая мера: государственный бюджет будет распределяться гражданами, которые ежегодно будут заполнять листок, где надо галочкой отмечать соответствующие графы. Таким образом, народ должен решать, какие отрасли в первую очередь нуждаются в финансировании. И прежде чем определить бюджет того или иного министерства, специалисты будут подсчитывать среднее арифметическое. Если мы хотим выйти из кризиса политического представительства, в котором застряли, нужна прямая демократия. Если мы эти меры не примем, то все кончится катастрофой.

Ф. Б. Хочешь быть еще одним Мишелем Дебре[335]?

М. У. Руссо, между прочим, разработал проект конституции для Польши. А это — «мой проект для Франции».

Ф. Б. Что в тебе забавно — это что ты романтик-моралист почти христианского толка, которого все считают декадентствующим нигилистом и атеистом.

М. У. Да. Это очень странно… Мм… загадка. Если ты закуришь в ожидании поезда, тебя в мгновение ока причисляют к нигилистам. Но слово «нигилист» имеет вполне определенный исторический контекст и соотносится с XIX веком в России. Нигилисты были революционерами, которые рассуждали так: что будет дальше, пока неизвестно, но для начала надо все разрушить, а то, что будет, в любом случае лучше того, что есть. Я не нигилист, даже напротив: я консерватор наподобие Бенуа Дютертра[336].

Ф. Б. Между прочим, мы с тобой познакомились благодаря ему. Он в девяностые годы несколько раз приглашал меня на заседания редколлегии журнала «Ателье дю роман», которые проходили в культурном центре «Люсернер». Там я встретил Филиппа Мюрэ[337], Лакиса Прогидиса[338], Милана Кундеру и тебя.

М. У. Да, что этих писателей объединяло — это что они боролись с языковой «политкорректностью». Сегодня это выражение даже произносить никто не хочет, оно стало комичным, но в те времена это имело определенный смысл, да и сейчас снова приходится бороться за свободу выражения. В последние двадцать лет понятие языковой политкорректности развивалось и менялось. Его по-прежнему ругают, но вопреки всему оно продолжает существовать. Я был знаком с Филиппом Мюрэ: когда он был жив, мы с ним много спорили, но сегодня я прихожу к выводу, что он во всем был прав. И с этим надо как-то жить.

Ф. Б. Значит, молодежь, «впаривающая кнелики»[339], — это последствия применения языковой политкорректности.

М. У. Конечно! А ты думаешь, мне весело было, когда против меня открыли судебный процесс, притом что мне никакого дела нет до ислама? Писатель должен иметь возможность работать, не оглядываясь на цензуру. Запреты — это такая вещь, что на всех не угодишь. В наши дни если кто и свободен, так это Гаспар Пруст[340]. Его передачи-пятиминутки — это то немногое, что я всегда смотрю.