Глава 7
Январь 2014 года
Джози приходит в студию, где Роб с Гаем сочиняют материал, чтобы сообщить новость: город Сток-он-Трент хочет сделать его Почетным горожанином, но это звание он должен получить лично. Церемония станет частью программы в городе, уже спланированной и посвященной его сорокалетию, которое наступит в следующем месяце. Роб читает детальное описание, которое она ему отдала, — а там есть и конкурс тортов — и некоторое время ничего не произносит.
«Вот какая-то часть меня говорит „не хочу идти“, и она очень сильна, — говорит он. — Но другая кричит: „ох, это ж так приятно, я, сука, готова“. Но есть и третья часть, которая — „а что это вообще все значит?“ Ну в смысле — медальон какой-то, ок, я доволен».
Голубой медальон вешают на ворота Тунстолл-Парка, что близ его старого дома.
Он принимает принципиальное решение, что он не знает, что как ему следует поступить.
* * *
Он работает над песней с названием «The Cure», думая, какой там нужен текст.
«Может, она у нас будет о девяностых?» — интересует он.
«Какого периода?» — спрашивает Гай.
«Периода, в котором я побеждаю», — отвечает Роб.
Гай предлагает несколько иное направление песни: «А как насчет вашего с Айдой первого свидания?»
Роб думает. «О да», — одобряет он.
«И диалог, — продолжает Гай, — ну, знаешь, такая песня-диалог, что было сказано».
Роб запевает: «Все меня бесило…»
«Вечер был не слишком позитивный, скажу тебе честно», — говорит он.
«Можешь вспомнить, как вы поговорили, о чем?» — спрашивает Гай.
«А как же, — отвечает Роб. — Началось все нехорошо. Я закинул ее обратно на вечеринку».
«Ну ты расскажи историю совсем по-простому, — предлагает Гай. — Сделаем так? Ну и посмотрим, куда нас заведет».
И Роб начинает:
Ты пьяная пришла, я пьяным был уже, довольно-таки, но
Но все ж не так, как ты.
И дальше:
И я тебя отвез
Откуда ты пришла.
* * *
Какой-то фрагмент кармы восстановлен.
«Я уладил с Профессором Грином», — поясняет он. В прошлом году он записал песню «I Need Church» с Профессором Грином и пообещал ему, что его запланированный совместный трек с Диззи Раскалом не будет выпущен первым. Но, что бы его там ни оправдывало, слова своего он не сдержал. После чего Профессор Грин послал ему имейл, в котором проклинал его такими словами, которых Роб даже не знал. Но в последнюю свою поездку в Британию, когда Роб был на одном событии радиостанции в Манчестере с Rizzle Kicks и было упомянуто, как люто Профессор Грин его ненавидит, он решил, что надо бы возобновить общение. И посылает имейл с темой «Компенсация».
«Я написал, что когда меня у врат рая спросят о поступках, о которых сожалею я более всего, то случай с тобой войдет в первую пятерку, — объясняет Роб. — Я сказал, что у меня есть оправдания и все такое прочее, трали-вали, но суть в том, что я тебе обещал, обещание не сдержал и подвел тебя, и вот в этом я искренне раскаиваюсь».
По словам Роба, Профессор Грин ответил очень изящно: «Он сказал, если уж мой случай в верхней пятерке, то не много ж плохого».
Я спрашиваю его об остальных четырех.
«Джерри Холлиуэлл», — начинает он. Он имеет в виду не ту шутку про Spice Girls. Он и другими фразочками бросался, со сцены обычно, причем к полнейшему восторгу публики, но очень о них сожалел. И он знает, что их не оценили.
Ну, вот одна. А список полный он не дает.
«Я говорю только о случаях с селебрити», — проясняет он.
* * *
Молодой певец и автор песен по имени Тайо Крус приехал к Робу домой, чтоб целый день писать песни. Крус — из мира современных авторов песен, где песни из готовых кусков, созданных разными другими авторами-рабочими-пчелками, собираются с почти математически точным расчетом. Крус знает массу важных музыкантов, кто делает это, — его мягкий голос в разговоре то и дело упоминает не только Доктора Люкеса, но и массу других соратников по записям, о которых ни Роб, ни Гай ничего не слыхали.
В определенный момент Крус останавливается и говорит с настойчивостью: «Это надо упростить».
«Это что, мантра твоя?», — замечает Гай.
«Да, это мантра моя, — подтверждает Крус. — Еще я всегда говорю: назовите мне сложную песню, и я вам назову простую, которая ее превзошла».
Гай разражается хохотом: «Есть в этом дьявольская логика!» Под этим он, мне кажется, подразумевает: дьявольская логика противоречит моим базовым инстинктам автора песен. Роб ничего не говорит, но я более чем уверен, что ему не хочется думать о творчестве в таких категориях.
Это не сказать, что Роб и Гай закрыты для новых идей и обучению методу Круса. И вот когда Роб и Тайо вместе поют поверх какого-нибудь трека, бывают моменты магии — именно того, чего и ожидаешь от коллабораций: появляется нечто такое, что ни один, ни другой поодиночке не сотворят. Но тут возникают определенные проблемы. Во-первых, эти моменты исчезают слишком уж быстро, отчасти потому, что представления Круса о том, что ценно, сильно отличается от суждения Гая и Роба. Во-вторых, Крус явно сбит с толку бессистемным методом сочинения песен, и вообще кажется, что в голове у него все время крутится одно предложение, которое он из всех сил старается не выболтать: «Не понимаю, как вы, старики, вообще что-либо сделали, если вы все время так работаете». Вот такая, а может быть еще и другая, с тоской летчика, разговаривающего с машинистом паровоза: «Вы, старики, не знаете, что ли, что время идет и мир меняется?» И в-третьих: прогресса они достигают в инструментальных треках, которые Крус собирает на своем компьютере, но оказывается, что Крус и не может их свободно использовать, и разрешение от тех, кто их создал, можно и не получить. И в творческом отношении, и в финансовом это не то сотрудничество, на которое Роб с Гаем рассчитывали.
Гай особенно раздражен. Но в конце дня договорились, что Крус снова появится насчет треков и пришлет составные части для одного из них, на который они написали рудименты довольно перспективной песни.
«Тайо объявился?», — спрашивает Роб на следующий день.
«Нет, — говорит Гай. — Думаю, и не объявится».
До сих пор ждут.
* * *
Работа ждет, пока Роб не вернется из банка спермы, или, как он называет его, «дрочь-крио-банк».
«Это так унизительно», — говорит он, объясняя, что потом еще немного почитал, чтоб не подумали, что он слишком быстро оттуда убрался. Еще он говорит, что мужчина, которому свой вклад передаешь, спрашивает, не пролил ли ты.
В студии Роб и Гай говорят о премьере нового сезона «Американского кумира» (American Idol).
«Так скучно, что я выключил», — говорит Роб. Некоторое время назад ему довольно серьезно предлагали войти в число судей, и он действительно забавлялся с этой идеей, но отклонил ее. Они рассуждают, как такое шоу повлияет на твою карьеру, если она у тебя уже есть.
«Иногда полезно побыть загадочным, — считает Гай. — Люди слишком много видят».
«Да уж, риск велик», — соглашается Роб.
«Настоящие рок-звезды, мне кажется, вообще должны быть неприкосновенными», — высказывает мнение Гай.
«Да, — соглашается Роб. — Или пусть платят огромные деньги. Гигантские деньги. Тогда я буду прикосновенным».
Чай готов. Ричард Флек за микшерным пультом — с кружкой «Папа Тедди». Спрашивает Роба, можно ли ему из такой пить.
«Тебе не странно?», — уточняет он.
«Нет, — пренебрежительно замечает Роб и через паузу добавляет. — Если это правда».
* * *
Вчера вечером Роб пошел на вечеринку в доме актрисы Кристен Джонстон, где к своему удивлению обнаружил сигарету у себя в руке.
«Айда сразу взяла сигарету, потому что чувствовала себя не в своей тарелке, и я — „опа, я тоже так хочу“, и всю почти выкурил, и тут Айда повернулась и такая: „Ты что это…?“ Гм, ну давай без сцен. Некрасиво получится».
Это первая твоя сигарета после того, как ты завязал?
«Ага».
«И как на вкус?» — спрашивает Гай.
«Классно. Не думаю, что могу только одну себе позволить — я знаю это, но мне было очень некомфортно».
* * *
Работая над песней «Pentatonic», Роб предлагает такой текст:
О, она ведь слышит голоса, когда все звуки, кажется, заснули.
«А тебе не кажется, что она будет звучать как-то глуповато?», — спрашивает Гай.
«Нет, это ее собственный голос», — говорит Роб и объясняет, что суть идеи в том, что часто ему трудно заснуть, хотя он старается. «И вот голос такой невротический появляется — „Радио Роб“. Или все, что тебе слышно, это „Радио Айда“, которая твердит: „Ну тебе ж надо было та-да-дам, а если ты не то-то то тебе нельзя то-то… тогда тебя они возненавидят, хотя они по-любому тебя ненавидеть будут… короче, не делай так, ибо слишком ты жирный…“ Я вот про эти голоса».
Вы спросили — мы ответили.
Потом между Робом и Гаем разворачивается небольшой спор о терминах — что такое «восемь тактов» и «бридж». Что сбивает с толку — одно и то же называют по-разному в Британии и Штатах. (Если кратко: в Британии бридж — между куплетом и припевом, а в США это называется «пре-корус». Бридж в США — это вариация в песне, обычно после второго припева; в Британии это называют middle eight, «серединные восемь тактов».) Также, как отмечает Гай, «часто в этих срединных восьми тактах на самом деле тактов не восемь, что всех путает».
По мере развития данной дискуссии Гай придумывает метафору, что бридж (bridge по-английски «мост») «простирается над озером радости».
Я возражаю: над озерами обычно мосты не строятся, ну или если кто знает обратный пример — приведите.
Не ту аудиторию выбрал.
«Было такое рядом со Стоком, — говорит Роб. — У меня там был участок. Вот там был мост над озером».
«Не знал, что у тебя есть участок у Стока», — говорит Гай.
«Ага. Купил, а потом найти не смог», — говорит он.
«Найти не мог?», — удивляется Гай.
«Никак».
«Это ты в каком смысле? — спрашивает Гай. — У тебя что, водителя не было? Он, что ль, не мог найти?»
«Да нет, я туда отправился с приятелями лондонскими и не нашел».
* * *
Роб решил, что не поедет в Сток на то, что они называют «День Робби». Там в новом районе-поселке три улицы назовут по его песням: проезд Ангелов, переулок Кэнди и улица Суприм. Туристический маршрут — по 11 местам детства артиста. Также запланирована выставка «Портрет поп-звезды керамики» (Сток-он-Трент — один из центров английской керамики с XVII века. — Прим. пер.), благотворительный концерт с участием двойника артиста, дискотека 80–90-х в пабе «Красный лев» и Robbioke.
Официальная версия отказа Роба участвовать — он только что узнал, что Айда организовала для него день рождения-сюрприз в Палм Спрингс (где он на самом деле будет находиться). И в качестве компенсации Роб пишет в блоге смесь благодарности, извинений и поздравлений:
Может показаться, что я отметаю нечто фантастическое и сюрреалистическое, что будет в моем родном городе на следующей неделе… У меня такое чувство, как будто все это ради кого-то другого из нашего города, кого-то гораздо более достойного… Я всегда гордился тем, что я из Стока, и всегда буду — это как орден… Вообще говоря, с тех пор, как я уехал из нашего города, я нигде не чувствовал себя дома. Я родился в Стоке, вырос там… Могу себе только представить, что бабушка Берта и дедушка Джек подумали б по этому поводу. Надеюсь, что я как им, так и вам всем даю повод для гордости. И пока я не начал блеять в слезах — пойду к этим местным мерзляками-дуракам лос-анджелесским. (В этой фразе в оригинале Робби нарочито использует диалектные словечки своего графства: blarting — плакать, nesh — мерзляки. — Прим. пер.) За вас — с любовью и овсяными лепешками.
Роберт с Грин Бэнк Роуд, ST6 7HA.
* * *
Очередной день в студии.
«Ты знаешь это?», — спрашивает Роб и напевает какую-то странную фигуру из двух нот, донг-а-лонг-а-лонг-а-лонг-а-лонг-а-лонг. «Это вот что в голове долбит, когда впервые занюхаешь бензин».
Он продумывает это снова.
«Вот только об этом я тогда мог думать, а потом, когда эффект ослаб, не мог вспомнить, что это».
Этим он еще подростком занимался, в школе еще учась. Они в парк ходили.
«Там вот бензинчик и нюхали. И жидкость из зажигалки, — рассказывает он. — А сейчас там медальон повесят».
* * *
Октябрь 2016 года
Объявлено, что следующим лауреатом премии «Икона Brit Awards» станет Робби Уильямс. Он всего лишь третий, кто получит эту награду, причем до него ее удостоились только Элтон Джон и Дэвид Боуи. Награду вручат на концерте, который будет в ноябре в прайм-тайм транслироваться по ITV. В передачу также включат фрагменты, в которых Роб рассказывает о себе, своей жизни и своем прошлом. По идее его должны снимать так, как будто он берет интервью у самого себя, и поскольку другие люди будут говорить о них только хорошее, как и полагается в таких случаях, так что диалог двух Робби Уильямсов создаст необычно реалистический контрапункт.
Сегодня встреча в номере Роба в Soho Hotel, где Воэн Арнелл, режиссер этих «фрагментов-прокладок», должен наметить, что Роб скажет в этой беседе с самим собою. В назначенное время Роб выходит из спальни, еще типа пошатываясь, протирая глаза, и когда Воэн начинает задавать ему вопросы — очень прямые и на которые можно отвечать бесконечно, — то кажется, что вопросы эти, возможно, из-за того, что Роб еще не полностью проснулся, попали в ту часть мозга Роба, которую редко тревожат; как будто он слишком устал и самое легкое для него — просто открыть все шлюзы и позволить литься потоку воспоминаний. А вообще-то беседу Воэн начинает вот с чего: «На каких бы моментах своего детства вы бы хотели, чтобы мы остановились поподробнее?»
Вот лишь часть ответа на этот единственный вопрос:
«Ну, отец мой выиграл в шоу „Новые лица“. Отец мой был полицейским. Но ходил в кабаре на комедиантов, в шестидесятые и семидесятые множество таких мест было: The Talk of the Midlands, Jollies… Я ребенком читал папины дневники — сто лет уже не перечитывал — и понимал, что все те люди на киноэкране и в телевизору для него были богами просто, он обожал всю их мифологию и вообще все, что там происходит на том конце трубы, так сказать, и на экране кинотеатра… он из газет фотографии Дорис Дэй вырезал и все такое прочее, и о них обо всех говорил и говорил… Так вот отец смотрел на выступающих на сцене и думал: и я так могу. Короче, он позаимствовал несколько шуток, пошел на конкурс талантов в паб „Золотой холм“ в Стоке и — выиграл. Это еще до моего рождения произошло. И его стали приглашать выступить там-сям, так что со службы он уволился и стал комиком. А чтоб лишнюю пятерку заработать, надо было быть ливерпульским комиком — по ним все тогда с ума сходили. Так что папа мой и стал этим „скаузом“, комиком как бы ливерпульским. Вот так оно и было: из полицейского в комики.
Папа говорил о Френке Синатре как о святом. И так же про Дина Мартина, Сэмми Дейвиса-младшего. Это все прям боги для него, а он делал нечто, что они, и это передалось мне. Не думаю, что было вообще какое-то время, когда я не знал или не чувствовал, что буду заниматься тем же. Не было такого прекрасного дня или какого-то момента просветления, как, допустим, общаешься с алкоголиком и понимаешь, что зашел далеко. Это все просто было моей жизнью. Таким я и хотел быть всегда — ну не было бы „Робби Уильямса в Небворте“ — был бы „Роберт Уильямс в Haven Holidays“ (Haven Holidays — сеть кемпингов. — Прим. пер.). Или в Ladbroke Holidays. Или в лагерях Butlin. Дошло бы до „Роберт Уильямс в Скегнессе“ или „Роберт Уильямс в Грейт-Ярмуте“. Было бы или то, или это, или нечто среднее. Потому что папа мой так работал.
Когда все эти кабаре повымерли и отцу стало негде работать, именно в это время ему предложили работать в лагерях отдыха Ladbroke. И он там стал развлекать отдыхающих — как певец, комик, конферансье. Именно там я проводил все каникулы, там вырос. Я там проводил по три недели с отцом моим среди артистов, которые развлекали массы, если можно назвать массами автокемпинг, заполненный представителями рабочего класса. Так что я обитал рядом с группами Paper Lace, The Dallas Boys, The Ivy League, также коллективом под названием The Mad Hatters, где четверо играли на инструментах, как Barron Knights…» Он возвращается к теме. «Простите, только что проснулся… — и продолжает. — Мое начальное образование в мире развлечений получено в общении с этими группами семидесятых и шестидесятых, которым некуда было девать свое мастерство, у них не было дома, так что они играли в этих вот стоянках для отпускников. И поклон моего отца Голливуду… Ну я гоню просто…»
Сегодня утром такой у него способ поздороваться.
* * *
Довольно скоро становится ясно, что из этой затеи, в которой Роб вносит коррективы в розово-очечный взгляд на его жизнь, ничего не выйдет. «Правда в том, — осознает Роб, — что в ту пору моей жизни особого противоречия между всем этим не было. Оно начало появляться когда я типа попал в Take That».
Но все равно в его мозгу уже открылся подвал с историями про детство:
«Ох! Я знаю, что я все-таки делал! Когда мне было три года, мы проводили каникулы в Бенидорме, и там я потерялся. А, как мне кажется, в семидесятые за детьми присматривали как-то либерально: уходили они куда-то, потом возвращались иногда. А меня вот нигде не могли найти. А я включился в конкурс талантов. И в нем победил. То есть я выиграл конкурс, спев „Summer Nights“ из мюзикла „Бриолин“. В три года. Так вот — победив, я стал ходить там вокруг бассейна и всем протягивать шапку, а люди туда денежку бросали. Меня, кстати, никто не учил так делать».
Он смеется.
«Собрал полную шапку денег. Второй такой возможности пришлось ждать четырнадцать лет».
Он вспоминает иллюстрацию в газете в Джерси — они вчетвером: он, отец, мать и сестра — так продвигают комедийные выступления отца. Еще Рой Орбисон там выступал, говорит Роб, входной билет 50 пенсов стоил.
«Мы переехали жить в паб, когда мне еще трех не было. Я знаю, что выделывался перед музыкальным автоматом, джукбоксом, для всяких шатавшихся там игроков, под „Summer Nights“, господи, — рассказывает он. — Правда в том, что дискомфорт от актерства, которое я с рождения считал для себя совершенно естественным, происходил только тогда, когда его считали чем-то, чем выпендриваются, отличаются, и что вообще некая странность. Потому что ровесники мои ничем таким не занимались. „Ты кем себя возомнил?..“».
В следующие несколько недель Воэн поинтервьюирует мать Роба, Джен, которая подкорректирует некоторые детали — например, не Бенидорм, а Торремолинос, — но про почти все остальное расскажет то же самое. Роб прятался, когда она посещала 80-летнюю тетю Бет, — «она была настолько же медленна, насколько он быстр» — и она сошла вниз по лестнице, когда он изображал выступление под «Summer Nights», двигаясь так, как на подиуме у джукбокса в пабе: «Он танцевал точно так же, как Джон Траволта по телевизору. Над этими его штучками смеялись, потому что с таким уж энтузиазмом он это проделывал. Но я тогда уже знала. Думала: „Знаешь, а ведь пойдет он в этот шоу-бизнес“».
* * *
Почти все ею сказанное сегодня Роб повторит и дополнит в интервью Воэну на камеру. А его родители и другие люди дадут некоторые детали, но лишь очень краткие фрагменты этих интервью подойдут для телешоу. Вот некоторые детали о детстве Роберта Питера Уильямса, которые не были показаны:
Джен: Нам сказали, что мы не сможем иметь детей, потому что у Питера нет сперматозоидов. Ну, мы и решили, что так тому и быть. Так что он был чудо-ребенком в прямом смысле.
Роб: Я родился в среду, а дети, рожденные по средам, приносят горе. Но я был приятным.
Джен: Он родился в местной больнице. До срока, примерно недели на три. А Питер, пока я рожала, шесть часов шутки шутил, и все покатывались.
Питер: Неправду сообщали, что он родился в Бурслеме в пабе — это не так. На нем, кстати, ответственность за такие репортажи. Мы в паб переехали, только когда ему уже было почти два года.
Джен: Он был самым приятным ребенком. Просто радостью, никогда плохим не был.
Роб: Я родился в мире, в котором мои родители не очень хорошо жили друг с другом, не очень ладили. Есть вроде история, как папа поехал на финал Кубка Англии по футболу, где ливерпульские игроки играли, — и типа не вернулся домой. Что, понятно, маму расстроило. Моя мама по происхождению — ирландская католичка, и когда мама с папой развелись, дедушка Фаррелл, отец мамы моей, испытывал из-за этого такой стыд, что заставлял ее ходить за ним на пять шагов позади, чтоб в городе никто не видел их вместе. Нормально вообще?
Пит: Он копировал артистов, которых видел по телевизору. Еще не говорил толком, в ползунках, а уже Брайана Клауга изображает. И по-моему, Мэгги Тэтчер тоже.
Роб: «Счастливые дни» и Фонц… «Чудесная женщина» — Линда Картер, моя первая любовь… Фрэнк Спенсер в «У некоторых мамочек есть это»… «Морк и Минди»… Не помню, когда впервые меня ударила эта мысль: хочу быть таким же. Всегда во мне жило. Просто смотрел телевизор и думал: вот какая у меня работа будет.
Пит: В парках отдыха большими звездами были Билл Уэйн и Тони Траффорд, и они его на сцену поставили лет в девять. Он вышел с горящими глазами. Уверен, он думал: «Вроде, мне нравится, это мне годится. Что б то ни было, хочу еще».
Джен: Он провалил всего одно прослушивание. А так что ни пробовал — все получалось.
Пит: В одиннадцать лет Роб участвовал в театральной постановке Chitty Chitty Bang Bang — играл роль Джереми, главного героя-подростка. У него хорошо получалось, и вот оттуда он пошел дальше. В 14 лет играл Артфула Доджера.
Джен: Артфул Доджер — его главная роль.
Роб: Я был толстеньким — подходящая по типажу роль — в «Пиквикском клубе».
Джен: Ну не настолько ж он толстым был — им пришлось подушку ему на живот привязать.
Пит: Он играл в «Скрипаче на крыше», довольно много постановок в театрах Сток-он-Трента. Сильная склонность к актерству была у него в то время.
Роб: Вообще ничто не предвещало, что я стану певцом. Всегда хотел быть только актером. Думал, им и буду. Певцом быть и не мечтал даже — полагал, что у меня голоса певческого нет.
* * *
Во время съемок этого интервью Роб расскажет еще одну невероятную историю про прабабушку своей матери.
Он начинает с обращения на камеру:
«Задам тебе вопрос, уважаемый зритель: есть ли в твоей семье убийца с топором? У меня — есть».
На самом деле нет, но кое-что здесь правда. Он рассказывает историю, которую тогда в студии поведал Руфусу Уэйнрайту — про то, как муж его прабабушки прорубил ей голову топором и, решив, что убил ее, утопился в реке. А она выжила, но на всю жизнь остался шрам на лице. Сейчас он называет ее, к сожалению — хоть и не без причины — именем Прабабушка-Полголовы.
«Ну, — вздохнула Джен, когда ее об этом спросили, — очень некрасиво с его стороны называть ее Прабабушкой-Полголовы. Но это его слова. Никакой Прабабушкой-Полголовы она не была. Она — моя прабабушка. Мы ирландцы по происхождению, по обеим линиям. Ее отец приехал из Ирландии, и поговаривали, что он в ИРА участвовал. В этих байках ирландских никогда не понятно, что правда, а что нет. Но правду про прабабушку Райли я знаю точно. Она вышла замуж семнадцати лет, и они с мужем решили переехать в Америку».
Остальное в ее версии — почти то же самое, как Роб рассказывал.
«Отец ее отправился туда морем и привез ее с сыном Джорджем обратно в Сток-он-Трент. Я ее помню очень живо, потому что мы с бабушкой к ней ходили в гости. В то время она жила в Тунстелле в доме с террасой, а через дорогу напротив был паб White Hart, куда меня посылали с кувшином ей за пивом. Она еще трубку курила, белую такую трубочку. И нюхала табак. И на лице у нее был шрам».
* * *
Август 2015 года
Пит, отец Роба, к жизни относился легко и беззаботно. Завидное, в общем, качество. (В молодости у этого человека были визитки с надписью «Звоните в любое время, но не когда „Star Trek“ по телевизору».) Но иногда оно простирается до тревожных пределов.
Однажды днем он и его сын сидят, смотрят футбол, и вдруг он решает поделиться информацией. Он решает, что это достаточно интересно, чтобы сказать вслух, хотя и не столь важно, чтоб упоминать до сегодняшнего дня.
«Ты знаешь деда своего?» — спрашивает он Роба.
«Ну».
«Ну вот он — приемный сын».
«Он усыновленный?»
«Ага. Не Уильямс».
«Так значит, — рассуждает Роб, — если он не Уильямс, то я, значит, тоже не Уильямс».
«Ой, — удивляется Пит. — Я не предполагал, что мы… Никогда об этом не задумывался».
«Ну то есть настоящая моя фамилия, возможно, и не Уильямс?..» — говорит Роб.
Его личность — не говоря уже об имени Робби Уильямса, которое он прославил по всему миру, — основана на том, что теперь случайно оказалось темным и шатким. А он и не подозревал.
* * *
После такого открытия Роб проводит настоящее расследование. Он хочет знать. Оказывается, что его ветка семейного дерева не так уж сломана, не критично. Оказывается, что мать прадедушки умерла от туберкулеза, когда тому было шесть лет, и вырастила его мачеха. То есть никаких доказательств, что кого-то усыновили.
То есть Роб до сих пор точно тот, кем он себя считал. В этом отношении, по крайней мере. Что касается «Робби Уильямса» — что ж, вариант его настоящего имени «Робби», взятый по приказу менеджера Take That в 16 лет, так и останется с ним навсегда. Но «Уильямс», похоже, останется его собственностью.
* * *
Июль 2012 года
Когда память сама не подкидывает воспоминания, то самый надежный способ узнать что-либо новое о жизни Роба — это попросить рассказать про какую-нибудь песню.
У людей восприятие неправильное. Расхожее мнение насчет артиста вроде него и его песен, особенно с мощными мелодиями, суть не более чем попсовые слова, соединенные так, чтобы вроде как означать нечто эмоциональное и не слишком ясное. Некоторые песни действительно таковы. Но далеко не все. А если спросить про конкретную песню — кстати, характерно, что когда люди разговаривают с артистом уровня Робби Уильямса, они спрашивают все, что угодно, только не про это, — то выяснится, что корни у песни гораздо более глубокие и личные.
Вот, например, Роб рассказывает про «Gospel», одну из лучших песен альбома Take The Crown и, кроме того, портал в его жизнь до того, как он прославился.
«Очень просто, — говорит он, — она о том, какие ожидания от грядущей взрослой жизни. Я лет в тринадцать-четырнадцать-пятнадцать хотел быть актером или поп-звездой и мечтал: что я буду чувствовать, когда таким стану. Или, еще проще, я размышлял: а что почувствую, когда сдам на права и перестану жить с родителями. Такие вот простые вещи. А потом в припеве…»
Он прерывается, молчит, затем начинает объяснять тот конкретный момент, о котором писал. Именно тот самый конкретный момент, эдакий свет маяка, что соединяет дни, недели, месяцы и годы нашей жизни, но при этом почти ни в каком другом контексте вспоминать его причин почти нет.
«Да, верно, я пообнимал ту девочку, мне тогда было четырнадцать, — объясняет он. — Дело было на каникулах, и мы с ней познакомились только прошлым вечером. И она мне позволила такое поделать, что оказалось просто изумительно совершенно, так что я подумал, что, блин, влюбился. Но она уехала из лагеря, не оставив ни телефона, ни попрощавшись толком, а я сидел на ступеньках фургона, весь подавленный, жалея, что она уехала. Вот такой у меня образ, когда я пою этот припев. Такой вот момент сладостной горечи. Это о той девочке, которая далеко не из моей лиги, но которая все ж разрешила мне себя потрогать. Думаю о ней с нежностью и грустью».
* * *
Октябрь 2016 года
Этим неясным утром, в номере отеля, побуждаемый Воэном к рассказу о годах в Take That, Роб объясняет, чем именно напугал его на первом прослушивании Найджел Мартин-Смит. Но случился один момент, ключевой, из-за которого-то, похоже, Роб и получил работу: «Он часто говорит, что в группу по результатам прослушивания он меня брать не собирался, и не взял бы, если б не один момент — я когда выходил из зала, вдруг обернулся и подмигнул ему. Вот если б не подмигнул — в группе бы не оказался». Они цитирует самого Найджела Мартина-Смита: «Было в нем эдакое нахальство…»
Я спрашиваю его — а сам-то он помнит этот момент?
«Ага. Я такое делал потому, что чувствовал себя неуютно. Не знаю — может это просто нервный тик, что я посмотрел на него, уходя, а он на меня смотрел. Ну и вот на ровном месте я решил того… — он подмигивает, — так вот. И это подмигивание решило все…»
Далее он переходит к более знаменитой истории, про второе прослушивание, настоящее, которое целый день проходило в ночном клубе La Cage. «Я умел немного типа в стиле Эм Си Хэммера, — рассказывает он Воэну. — И я знал движение „бегущий человек“».
Он говорит, что понимает напряжение Гари Барлоу из-за того, что создавалось вокруг него. «Глядя назад, я понимаю, что Гари думал. Газ с двенадцати лет выступал по клубам и зарабатывал денег больше, чем его учителя в школе. Он как бы артист сам по себе. К моменту того прослушивания он уже профессионально работал почти десять лет. И ни в какой группе он быть не хотел. Он хотел быть „Гари Барлоу, певец и автор песен“. А тут его запихнули куда-то, где он быть не хотел. „С какой стати у меня должно быть что-то общее с этими профанами?“. Вот так вот».
Это было, по его словам, озарение, инсайт Найджела Мартина-Смита: «Он типа знал, что у Гари талант певца и автора своих песен, но что ему нужно еще какое-то дополнение. Потому что его умение делать шоу на сцене было на тот момент, мягко говоря, не на высоте. Так что требовалось дополнение на сцене в виде нас — марионеток. Оглядываясь назад, я понимаю, что Гари не виноват в том, что его баловали, или в том, что мы все получили психологическую травму. Он как бы все равно был частью процесса. Для Найджела Мартина-Смита он был таким мальчиком с постера. Был Найджел Мартин-Смит, затем был Гари, а уж затем только — мы, все остальные».
Как известно, Робу позвонили в тот день, когда он провалил все школьные выпускные экзамены (кроме английского языка, за который получил оценку D, «удовлетворительно»). «До момента реюниона, — говорит он, — это был лучший момент в Take That — момент, в который мне сказали, что меня возьмут в группу».
Роб описывает дискомфорт, который он испытывал с самого начала. «Вот в эти первые дни в группе впервые в жизни я оказался в ситуации, что меня никто не любит. Ну, помимо психов городских, у которых единственный талант — это быть психами, до того вот только такие меня не любили. Но они вообще никого не любили, себя в том числе. А теперь я оказался в группе, где люди просто всем напуганы и где у меня нет, кроме Марка, родственной души. Не было там ни родственных душ, ни дружбы, ни какого-то подбадривания. Прям с первых дней царило чувство отделенности и завоевания, и оно не от нас исходило. Было некомфортно: все время боишься, что тебя уволят, и издевательства из-за всего, из-за чего можно издеваться. Мы все из-за этого боялись за свою работу, а нам же вручили золотой билет».
Роб фантазировал о группе, в которой он был, но это была лишь фантазия. «Я представлял, что мы в Take That такие: один за всех и все за одного, — говорит он. — А ничего подобного не происходило. Я думал, что я в группе, но группы как таковой и не было. Был певец-фронтмен и мы, в общем и целом, просто подтанцовка, и все это — ступенька для чьей-то музыкальной карьеры, так нас и рассматривали. Меня, понятно, все это начало бы терзать неизбежно, потому что мои амбиции и мечты вроде как узурпировали».
* * *
У него масса историй про Take That.
«Мы выступали в гей-клубах примерно… наверное, год. Мне кажется, он надеялся на то, что мы-де группа для геев. Неохотно, как мне кажется, принял он тот факт, что мы должны выступать в клубах „до 18 лет“, и вот там-то началось безумие. Дело было в Халле. Короче, помимо гей-клубов первый клуб, который организовал наше выступление, был один на Острове Уайт — клуб для натуралов старше восемнадцати. Мы выступили, и все там с ума посходили просто, а там еще по контракту, наверное, мы обязаны были принять участие в мит-энд-грит, потому что после концерта куча народу пришла к нам в гримерку. Мне едва исполнилось семнадцать, вообще и шестнадцать могло быть, а в комнате полно девок, я сижу в уголке, и тут вдруг одна подходит, поворачивается ко мне спиной, потом трется задницей мне об член, потом берет мой член в руки и дрочит мне, в уголке комнаты все это. Я такой… джекпот… господи боже… невероятно… вот оно как, как я и думал. Моя земля обетованная, я тебя нашел. Вот потому-то я в группе, и все это прилагается, господи… но если Найджел Мартин-Смит увидит, что происходит, — все, я уволен.
А она такая гибкая и крепкая. Очень подтянутая. Мне прям не верится. И признаюсь, больше ничего такого не происходило с тех пор. А я все думаю: ну все, попал в неприятности. И тут Найджел такой: ну все, мальчики, на выход.
Мы пошли на пляж, а у нас несколько банок с собою было, и Найджел с нами идет, мы все болтаем, от клуба отошли не очень далеко, а клуб уже опустел, а девочки увидали нас на пляже и к нам идут. Найджел их увидал и сразу такой: „Так, парни, по койкам!“. Так что мы пошли в нашу гостиницу, бэд-энд-брекфаст, где хозяев не было в тот момент. А та девочка за нами пробралась, и я ей первым в коридоре попался, так что она спустила штаны мои, повторюсь, больше такого не было! Я такой: ну и что я делаю-то? Она спряталась на улице, я пошел в свой номер, где Марк Оуэн тоже. Найджел лег уже, а тут стук легкий в окно — та девочка. Я к Марку: слушай, говорю, ну мы ж молодые парни, у нас там потребности всякие, это ж нормально, короче, давай я Найджелу скажу. Так что я набрался храбрости пойти в номер Найджела и такой ему: Найджел, там на улице девочка, она мне подрочила только что, а я хочу с ней спать и, уверен, все будет хорошо.
А у него привычка такая была — когда о чем-то раздумывал, накручивал волосы на палец. И он такой: „Ну тогда ладно“. И вот в тот момент, оглядываясь назад, думаю: ну все, уволит он меня. Я вернулся в наш с Марком номер и говорю: ну, он сказал, давай, все окей. А Марк: ну а мне-то что делать? Я говорю: а ты в шкаф спрячься. Ну Марк и спрятался в шкафу. Тут стук в дверь, я открываю — на пороге Найджел: „Ну, понимаешь, дело в том, что…“ А тут Марк в шкафу заржал. Мы открываем: „Так, Марк, ложись спать…“
У меня, короче, проблемы. Во-первых, я безработный. Мне кажется, он про увольнение ничего не говорил, но я понял, что все, изгнан я. Марк лег и заснул, я в нашем номере в майке и трусах, и меня вся эта ситуация дико злит: „Нет, блин, все не так“. Так что я выхожу, а дверь за мной захлопывается. А у меня ключей нет, а хозяева гостиницы этой где-то неизвестно где. Ну, и я, в общем, уже хотел постучать в номер Найджела, но забоялся: не надо, думаю, стучать к нему, не надо его испытывать. А в номер свой вернуться не могу. Черт. Я вышел из гостиницы, обошел ее, встречаю ту девочку, а она уже с себя трусики снимает, и я ей: блин, ты чо, не понимаешь, у меня из-за тебя проблемы, иди на х..! Она ошеломлена. Я иду по участку к своим окнам, а там окно над окном, и оно — открыто. Я подтягиваюсь, влезаю, и короче, половина меня в помещении, половина на улице, короче — я застрял. К себе в номер попасть не могу, разбудить никого не могу, потому что за такое уж точно уволят. Еще и задвижка мне в пах давит. А я ж не знал, что через участок за мной наблюдают Хауард и Джейсон, давясь от смеха. В общем, я в таком застрявшем виде проторчал там минут двадцать пять, в общем, ничего не оставалось, кроме как просто впихнуть себя в комнату, травмировав пах. Я свалился на полкомнаты — к счастью, был я тогда молодым и гибким и ничего себе не сломал. Так и сидел там, кровью истекая, ожидая увольнения. А в паху у меня шрам до сих пор».
* * *
Я чувствую себя обязанным заметить, что у него уже две истории, где «и тут она мне подрочила…»
— Ага, — сухо соглашается он. — Фразочка излюбленная моя.
* * *
Сегодня напоследок еще одна история про Take That. В которой он на сей раз не жертва. Ранние дни группы. Все участники едут в вэне на фотосессию для журнала My Guy. Джейсон опоздал, Найджел Мартин-Смит разозлился, сказал ему, что тот уволен, и уехали без него.
«В молчании», — говорит Роб.
До тех пор, пока он не задал вслух вопрос, который его волновал больше всего: «А можно мне его куртку?»
И на самом деле, на обложке My Guy Роб в куртке Джейсона, а Джейсон, которого все-таки не уволили, пристроен сбоку к общему фото как леденец на палочке.
Куртку-то ты ему вернул?
«Ага».
Он вообще как к этому отнесся?
«Ну… мы до сих пор об этом ржем».
«Звучит очень некрасиво», — замечает Майкл.
«Да это и было очень некрасиво, — подтверждает Роб. — Я, собственно, потому и перестал травить байки про Take That — отчасти потому, что место им, скорее, в нашей с парнями памяти, но также и потому, что я это все снова переживаю и, рассказывая заново, я получаю травму снова, причем чувствую себя так, как будто это все случилось вчера. Но в то время все было, сука, ужасно совершенно».
* * *
Ноябрь 2012 года
Роб дома, делает разные дела, слушает песни на своем компьютере, потом смотрит кусок документального фильма о легендарном американском рекорд-лейбле Sun (прославившем, в частности, Элвиса Пресли. — Прим. пер.). В фильме старые артисты сидят за столиком в кафе, рассказывая, что было и чего не было в их карьерах.
Один из них изрекает мудрость: «Как я говорил, музыкальный бизнес — это курица сегодня, а перья завтра».
Скоро будут показывать «X Factor». Роб, Айда и Гвен все вместе садятся на софу, но пропускают 20 минут от начала трансляции — чтобы потом проматывать рекламу. В этом году в судьях — Гари Барлоу. Поэтому, дабы проиллюстрировать то, что его подопечный Кристофер Малони будет выступать во Франции, на экране показывают фото — Take That на открытии «Евродиснея» в 1993 году.
«Ах, это ж мои бухарики!» — восклицает Айда.
Роб ставит телевизор на паузу.
«Почему, — задает он вопрос таким тоном, как будто не поздно еще передумать, — я там в шортах?»
«А ты вообще что помнишь из той поездки?» — спрашивает Гвен.
«Ничего, — отвечает он, покачивая головой. — Я в шортах этих дрищ просто. А вообще на мне куртка „Планета Голливуд“ и футболка Stussy».
«Ну и шорты, как для спортзала, — говорит Айда. — К тому же, похоже, на тебе вот эта штука для очков, которая удерживает очки на шее».
«Наверное, так и есть, — говорит он, словно защищаясь. — А что такого?»
«Да выглядит хреново», — отвечает она.
«Так это ж задолго до выступления, — объясняет он. — Не волнуйся! Ты ж выросла в Беверли-Хиллс, могла себе позволить шмотки. А на мне тут вся одежда — халявная».
«Лучшее тут, — сухо замечает Айда, — это куртка из „Планеты Голливуд“».
«Халявная, — повторяет он. — Мы на седьмом небе от счастья были, когда получили куртки эти. Правда. Давай расскажу. Мы прям такие: ох, спасибо вам большое-пребольшое. Мы были благодарными и скромными. Верны своим корням выходцев из рабочего класса. Да уж».
Он снимает трансляцию с паузы. Но тут же снова нажимает на паузу.
«Да уж, я знаю, у тебя в злость припрятана, — обращается он к Айде. — Помню, когда мы только познакомились, я тебе показал „Do What U Like“, и ты все про то да про то…»
«Да я на самом деле тебя защищала, — возражает она. — Я боялась, что эксплуатировали тебя как юного».
«Да, но до того, как мы дошли до этого, были всякие „о-май-гады!“. Я пробыл с тобою примерно полчаса — „Я знаю, знаю, знаю“ — и потом часа два постоянного „Ну все, все нормально, остановись уже…“».
* * *
Октябрь 2016 года
Остров Шеппи, съемки клипа «Love My Life». Прекрасный, хотя безлюдный и продуваемый ветрами английский приморский пейзаж возвращает Роба в прошлое. «Если б мне было восемнадцать и мы все в Take That, вот так и было б. Определенно, журнал Smash Hits в Кэмбер-Сэндс, мы все в шортах и футболках, потому что пляж ведь. Но погода именно такая была — мы же в Англии».
Он говорит, что напоминает также съемки клипа «I Found Heaven» на Острове Уайт в такую же погоду. «А такого не предполагалось», — говорит он. Следуют другие воспоминания: «Ты в курсе, что в этой песне я и двух нот не спел? Не смог спеть те хвосты фраз, для меня приготовленные. И вроде за меня спел Билли Гриффин».
По какой-то причине это напоминает ему, сколько ужинов им приходилось почтить присутствием по всему миру, в разных странах, с людьми из местных рекорд-компаний: «Третий раз на неделе есть с южнокорейской рекорд-компанией без возможности лечь спать, потому что у тебя джетлаг». — Отсюда его вечное отвращение к таким вещам.
В машине по пути обратно в Лондон он находит в интернете фото начала одного концерта Take That.
«Вот здесь мы все проходили по середине сцены, и однажды вечером я там прям и заснул. А проход этот во время первой песни концерта. А я заснул стоя — так, сука, устал зверски. Никаких наркотиков, алкоголя не принимал, ничего, просто в середине того тура даже шанса не было».
— Что тебя разбудило?
«Крики массы глоток. Я сразу засмущался, понял, что случилось. Я забыл маршировать, а парни уже дошли до противоположной стороны сцены».
* * *
Сентябрь 1993 года
Когда вот-вот должен выйти второй альбом Take That, Everything Changes, я пишу статью о них в журнал The Face. Самые первые слова, которые Роб мне говорит, — это: «Я месяц в завязке. А то раздувался тут вот, — он оттягивает кожу щек. — Если у меня была одна пинта, я бы и восемь».
Ему 19 лет. В тот первый день проходит фотосессия группы Take That в студии Click в городе Лондоне. До приезда группы часы студийные слегка замедлили, чтоб музыканты оставались тут насколько возможно долго. Потому что мальчуковые группы всегда на бегу. Их физические параметры прикноплены на стену и, согласно этим листочкам, в Робе шесть футов два дюйма, объем груди 38–40 дюймов, длина ног (по внутренней стороне) 34 дюйма, носит ботинки 11–12 размера, талия — 32 дюйма. Следующие его слова, что я записываю, — это: «Мне сделали укладку, и я теперь чувствую себя знаменитостью настоящей». Когда по радио звучит песня Элтона Джона «Bennie And The Jets», он кричит «Настройся!»
Фотограф предлагает Робу заправить рубашку в брюки.
«У меня пузо», — возражает он.
«Да все у тебя в порядке», — говорят ему.
«Брюхо — жуть», — настаивает он.
Переодевшись, он говорит: «Зеленое с красным — носить опасно, признак дурака, — и обращается ко мне. — Это аналогия? Правильное слово?» Ему действительно это интересно, и он просит меня объяснить. «То есть если я скажу, что вот это кресло — чудище из конфет „Шугар-Пафф“ года примерно 1972, — проверяет он, правильно ли понял, — то это — аналогия?»
Они позируют фотографу. На цепочке вокруг шеи у него подвешена пуля.
«Хотел бы я, чтоб мы пораньше стали заниматься серьезными вещами, — говорит он, — когда я был в депрессии».
Он закуривает. «Раньше курил B&H и „Ротманс“. А сейчас только Silk Cut. Вообще собираюсь бросить, но не прямо сейчас — слишком уж нравится».
* * *
Несколько дней спустя в редакции Daily Star, чуть к югу от Темзы, Take That общаются по телефону с читателями. На улице у здания — не меньше ста девушек толпится. Наверху пятерых музыкантов угощают шампанским. Они сидят за телефонами, общаясь каждый с отдельным фаном. Я брожу рядом, прислушиваясь:
Роб: «Кто это? Сиди? Как в фильме? Ах, Сэди…»
Гари: «Тиффани, какое прекрасное имя…»
Роб: «Надень завтра клевые трусики, чтоб бросить ими в меня…»
Хауард: «Наш сингл вы купили?..»
Роб: «Я на тебе в Порсмуте смотрел? А ты блондинка?.. А, каштановая, помню! А ты была с подругой-блондинкой?.. Точно!»
Марк: «Скажи „привет“ по-немецки…»
Роб: «Приди с плакатом „Ты со мной по телефону разговаривал“…»
Джейсон: «Марк слушает. Не любишь меня?..»
Роб: «Добрый день, Макдоналдс, свободная касса, здесь, с собой?»
Хауард: «Альбом наш хорош, но уверен, ты думал — я скажу, что…»
Роб: «Вряд ли я смогу это сделать. Но на всякий случай захвати двойной спальный мешок, я с тобой туда… алкоголя нет у тебя?.. Ну тогда чего-нить из этого, окей?»
Марк: «Мы будем вместе столько, сколько захочешь…»
Роб: «Я говорил о змее в штанах…»
Хауард: «Я только что купил шапку теплую, как в России носят, так что не замерзну».
Роб: «Ты дозвонилась до Робби. Я забавный. Что значит „слишком молод“, для чего я молод, интересно?..»
Марк: «Если сваришь мне хорошего чайку — я зайду…»
Роб: «Ты алкоголик? Давай поговорим об этом, я тебе кое-что посоветую…»
Гари: «Любимая песня, которую я написал, — она на новом альбоме, называется „Love Ain’t Here Anymore“ — „Любви здесь больше нет“…»
Роб: «Откуда звонишь? Из Халла? Рыбой пахнешь?»
* * *
В следующем месяце я встречаю их в Мейдстоне, где они выступают на утренней телепрограмме «Доктор, что случилось?».
А предыдущим вечером мы с Робом встречаемся в баре отеля, где он остановился, чтобы дать мне интервью. Присаживаясь, он заявляет мне: «Ничо ты от меня, свинья, не получишь». А вскоре уже подробно рассказывает мне про кастинг в группу Take That, что на прослушивании том он спел сносно, а станцевал дерьмово. «Думаю, попал я в группу из-за Эм Си Хэммера, храни его господи, потому что я умел делать вот это движение, „бегущий человек“, что тогда считалось уличным танцем и вообще крутым очень. Так что спасибо Эм Си Хэммеру за то, что я сейчас в группе Take That».
Он рассказывает мне о своих актерских амбициях. «Во мне же есть чуть Бонни Ленгфорд, да? — говорит он. — Хоть я и не рыжий. Мне так кажется. Никогда я не хотел поп-звездой быть, и танцором тоже». Он рассказывает, как однажды осветлил волосы и пошел на прослушивание в «Моя семья и другие звери». «Там не сказали, что я слишком маленький, но вероятно, я просто сыграл дерьмово. А потом восемь месяцев выглядел как лобок».
А сейчас все еще хочешь быть актером?
«Ага. Очень. Причем серьезно…»
Я спрашиваю, бросит ли он группу ради этой мечты.
«Нет. Потому что я делаю свое дело. Я должен это делать, чтобы гордость каждого школьника… ты понимаешь, о чем я? Каждую амбицию. И вот моя амбиция в том, чтобы достичь всего, чего я хочу достигнуть, с группой. А после группы — ну, если существует такое „после группы“ — или еще в группе, но если вдруг выдастся у нас некий отпуск, я бы хотел сыграть что-нибудь. Очень хочется играть».
А ты вообще хороший актер?
«Да наверное, не очень. Скорее всего, нет, но я же Робби из Take That. Я не понтуюсь, просто, знаешь, есть такие ведущие с большими сиськами, и как ведущие они говно полное, но у них сиськи большие. Ты понимаешь, что я говорю? Может, я сам буду играть дерьмово, но люди будут смотреть все равно, потому что у меня имя уже есть. Это, кстати, к несчастью, потому что я уже ногой в дверь… а люди в десять раз лучше меня не смогут войти в эту дверь. Хотя кто знает, может, я отлично сыграю».
А какие роли предпочтительнее — смешные или серьезные?
«Да любые. Любую, которую мне дать захотят… кто знает? Ну, наверное, комедийные в основном, потом, может, продвинусь, буду слегка таким Кеннетом Браной, аффектированным, много шума из-за всего».