– А это, Лилечка, тот самый, у которого ты жену угробила. Елену Ивановну.

Сердце немедленно рухнуло в тартарары. Я опустила глаза. Но успела увидеть, с каким нескрываемым сочувствием на меня взглянул симпатяга-водитель. Похоже, он знал, что судьба мне уготована самая безрадостная.

Вот я влипла! Как же я могла забыть?! У погибшей Елены Ивановны ведь фамилия действительно Тулякова. И меня, получается, сейчас везут к ее вдовцу. Которого она ласково называла Димусик. И Димусик этот, судя по джипу с двумя громилами, является каким-то криминальным авторитетом. Зачем я ему понадобилась? Тут и гадать нечего. Уж на что никогда не сталкивалась с криминалом, а знаю: у блатных полагается не дожидаться возмездия от милиции, а вершить месть собственными руками.

Джип тем временем свернул с шоссе. Несмотря на то, что водитель нарушил все мыслимые правила, его так ни разу и не остановили. У джипа какие-то особые, суперблатные номера? Или кареглазый шофер просто везунчик? Водит он, хоть и дико экстремально, а шикарно. Я вообще люблю мужчин, которые ничего не боятся. В другой ситуации пригляделась бы к нему повнимательней, но сейчас на меня просто ступор напал. И, когда машина на полном ходу ворвалась во двор большого особняка, я даже сопротивляться не пыталась. Покорно вышла из джипа, проследовала в сопровождении потного охранника в роскошную, увешанную огромными картинами гостиную. И, будто кролик перед удавом, предстала перед крепким, с бычьей шеей мужчиной. Лицо его было совершенно бесстрастно, лишь глаза смотрели мрачно. Руки то и дело непроизвольно сжимались в кулаки, ворот белой рубашки был перехвачен траурным черным галстуком. Безутешный вдовец. Человек, на чьих руках остались двое сыновей. Похоже, он твердо решил мстить.

Вдовец хмуро смотрел на меня и молчал. Подходящие случаю слова соболезнования замерли у меня на губах. Да и нужно ли ему сочувствие от человека, которого он считает повинным в гибели супруги?

Потный халдей подобострастно произнес:

– Дмитрий Миронович, вам что-нибудь нужно?

– Сгинь, – коротко цыкнул хозяин, и амбал покорно исчез за дубовыми дверями. Звукоизоляция в комнате отменная, машинально заметила я. На окнах тройные стеклопакеты. Звать на помощь бесполезно. Если только... если только он не совсем зверь... И я тихо произнесла:

– Дмитрий Миронович, у меня тоже есть сын. Его зовут Максимка, ему три годика, он сейчас болеет...

Ни единой эмоции не отразилось на его налитом кровью лице. Лишь буркнул:

– Ты на жалость не дави. Сядь. Не маячь.

«Да, Лилия Леонидовна, – пронеслось в голове, – похоже, ты пропала».

Я покорно опустилась на разлапистый, в позолоте стул и упрямо произнесла:

– Только я все равно ни в чем не виновата.

И с изумлением услышала, как он буркнул:

– А кто тебя в чем винит?

– Как?.. – пролепетала я. – Но это ведь я... это у меня на тренировке... ваша жена скончалась...

– Ну, и что с того? – буркнул Димусик. – Ты-то здесь каким боком?

– А раз никаким, зачем тогда вы меня сюда привезли? – захлопала я глазами.

– Дело у меня до тебя.

Я просто ушам своим не верила. Машинально переспросила:

– Де-ло?

Он вдруг расхохотался:

– А ты что, решила, что я мочить тебя собрался? За Ленку?! Ну, ты даешь!

В этот момент его круглое лицо с приплюснутым носом и плотно прижатыми к голове ушами показалось мне самым прекрасным на свете.

Димусик же небрежно сказал:

– Пургу, что Ленка, типа, спортом перезанималась, мне тоже гнать пытались. Карлик седой ваш, директор, соловьем разливался: она у меня вроде неподготовленная была, а инструктор ей сразу ударную нагрузку, вот сердце и отказало. Полная чухня. Это моя Ленка-то неподготовленная?! Да она по дому всегда, как метеор, носилась. А то, что толстая – кому когда это мешало?

Уголки его губ печально обвисли, и Димусик тихо закончил:

– И чего я, дурак, ее в санаторий погнал?

Я уже обрела присутствие духа и теперь еле сдерживалась, чтоб не заплясать от счастья. Меня ни в чем не обвиняют! Мне ничего не грозит! Но все-таки непонятно, зачем я ему понадобилась. Я осторожно спросила:

– Дмитрий Миронович... Какое у вас ко мне дело?

И в полном недоумении услышала:

– Тебе бабки нужны?

Опять он меня поставил в тупик.

– В смысле? – промямлила я.

– Ну, бабло. Доллары, еврики, тугрики!

– Все равно не понимаю.

– Щаз поймешь. Я хочу, чтоб ты мне помогла Ленкиных убийц найти.

– Я? А как я могу их найти? – опешила я.

– Короче, слушай, что я думаю, Лиля. – Он тяжело поднялся, протопал по гостиной, вернулся в кресло. – Ленкину смерть я прощать не намерен. Но менты все на несчастный случай списали и чухаться больше не собираются. Значит, что мне остается, чтобы найти реально виноватого? Верно. Взять частного детектива. Но только ваш санаторий охраняют круче, чем любую крепость. И народ у вас там работает запуганный, ни с кем толком не перетрешь. Можно сутками головой об стенку биться и ничего не узнаешь. Тогда какой смысл в детективе? Тут я и подумал о тебе. Ты в этом санатории работаешь. Между людьми крутишься. Ты и выяснишь, что они с моей Ленкой сделали. Почему она умерла. Поняла?

Я ошарашенно молчала. Тогда он повторил уже с некоторой угрозой:

– В чем смысл темы, поняла?

– Да поняла, – растерянно проговорила я. – Но как я узнаю? Вам ведь не слухи нужны, факты. А у меня их нет. Сама до сегодняшнего дня считала, что это я в гибели вашей жены виновата.

– Слушай, Лиля. – Он вскинул голову. – Неужели ты действительно в это поверила?

– Своими глазами заключение о смерти видела, – пожала я плечами. – «Острый инфаркт, вызванный чрезмерной физической нагрузкой». Ваша жена ведь действительно, – я помялась, – не очень спортивная была. А я ее приседать заставляла, наклоны делать...

– Ох, Лиля, – вздохнул он. – Может, я бы тоже поверил. Если бы не одно «но». Ленка за день до своей смерти на все свои акции дарственную оформила.

– Какие еще акции? – опешила я.

– Ну, она весь свой капитал в акциях держала, – объяснил он. – В надежных. Если их в деньги обратить, там миллионов на пять. Естественно, баксов.

Ничего себе! А с виду такая простушка! Я уточнила:

– Вы сказали, ее собственный капитал?

– Ну да, – поморщился муж. – У нас с ней брачный контракт. И по нему все недвижимое имущество – ну, дом этот, квартира на Кипре, бунгало в Калифорнии – в случае чего мне отходит. А у нее свои средства, и распоряжается ими она по собственному усмотрению. Счета в банках, правда, там мелочь, тысчонок сто. Но главное – акции. И она их за день до смерти, все акции – заметь! – даже не продала, а подарила.

– Кому?

– Вот в том-то и дело. Я выяснил кому. Человека звать Модест Лапин. Стал я выяснять, кем этот Модест ей приходится? Пусть даже любовник – все равно моя Ленка ведь не дура все свои бабки ему отдать! А сегодня утром узнал: Лапин этот – двоюродный брат карлика. Ну, директора санатория. Сечешь?

– Ничего себе! – ахнула я.

– А ты мне про инфаркт, – хмыкнул вдовец.

...Может, конечно, я эгоистка, но судьба Елены Ивановны меня сейчас волновала меньше всего. Конечно, жаль, что дети остались без матери и тэ дэ, и тэ пэ. Но главным было, что теперь, после всего, что рассказал Димусик, меня уже никто не может ни в чем обвинить! Вдовец прав: у здоровых людей на пустом месте инфарктов не бывает. Значит, я со своими приседаниями и наклонами ни при чем. И смерть Елены Ивановны напрямую связана с теми миллионами, которые она своею рукой подарила какому-то Модесту. Кстати, своей ли?

Я поинтересовалась у вдовца:

– А эта дарственная, на акции, – она точно ее рукой подписана?

– Точно, – вздохнул Димусик. – Лена, оказывается, нашего нотариуса семейного в санаторий вызывала. Я с ним уже пообщался. Говорит, бледная была, и руки слегка дрожали, но вполне в здравом уме. Он заикнулся на тему: «А муж, мол, знает?», но Ленка его отбрила. Не лезь, сказала, не в свое дело. Эти акции ее личные, и распоряжается она ими по собственному усмотрению.

Туляков вновь поморщился. Извлек из ящика стола пузатую бутылку – кажется, коньяк, и дорогой. Открыл, хлебнул прямо из горла. Потом тяжелым взглядом уставился на меня:

– Ну, чего? Поможешь мне?

И совсем удивил – вдруг взглянул почти жалобно и добавил:

– Прошу тебя...

Чего бы и не попробовать? Я ведь все равно ничем не рискую!

– А на каких условиях? – поинтересовалась я.

– Ну... Пару тыщ баксов я тебе в любом случае дам. Как говорится, за хлопоты. А если действительно сможешь этих гадов прижать – тогда пятнарик.

Отказываться было просто глупо.

– Годится, Дмитрий Миронович, – улыбнулась я. – Но две тысячи вперед.

– Не вопрос. – Он достал из ящика и через стол швырнул мне конверт. Деньги, видать, он подготовил заранее. – Как в аптеке. Можешь не пересчитывать.

Значит, все-таки есть в мире высшая справедливость. И, если моему Максимке не стало лучше, я могу без проблем вызвать к нему коммерческую «Скорую помощь». Прямо сейчас.

Мы распрощались с Димусиком, он сказал, что его ребята отвезут меня, куда скажу, и я покинула огромную позолоченную гостиную. Едва вышла из комнаты, немедленно схватилась за мобильник, набрала маму. В ее голосе звучала нескрываемая радость:

– Слава богу, Лилечка. Спала у Максимки температура. Он покушал, на полдник блинов попросил. А сейчас прилег, уснул, я не бужу...

Я взглянула на часы: восемь вечера. Рановато для сна. И подозрительно переспросила:

– Точно нет температуры? Совсем?

– Совсем. Прохладненький. Он, наверно, сегодня просто на солнце перегрелся. Уже ведь жара, почти по-летнему. Утром, когда гуляли, на солнышко выбежал, панамку снял и никак не хотел надевать. Поэтому можешь не приезжать. Только возбудишь его.

– Ну, хорошо... – пробормотала я.

Надавала маме советов, какие в случае чего можно дать Максимке лекарства, и повесила трубку. И только сейчас заметила, что окончания нашего разговора терпеливо ждет кареглазый водитель. Едва я нажала на «отбой», он сочувственно улыбнулся, спросил:

– У вас ребеночек болеет?

– Да, – вздохнула я. – Днем почти тридцать девять температура была.

– У вас ведь сын? А у меня дочечка, – гордо произнес он. – Два года, белые локоны, голубые глазки, настоящая красавица!

– А моему Максимке три, – улыбнулась я. – Самая подходящая разница. Можно будет их познакомить...

– ...Возможно, в один прекрасный день мы с вами станем родственниками! – подхватил водитель. И с притворным ужасом спросил: – Вы будете моей, что ли, тещей?

– При чем тут теща? – улыбнулась в ответ я. – Всего лишь кумой.

– Так может, – его глаза загорелись, – мы начнем налаживать наши родственные отношения... прямо сейчас?

Его карие глаза под шапкой светло-русых волос весело искрились. И весь он был такой ладный, аппетитный...

Что ж, сейчас всего-то половина девятого вечера. Первая тренировка завтра у меня в семь. По всем правилам мне, конечно, нужно возвращаться в санаторий – не дай бог, засекут, что меня нет, и очередной штраф вкатят. Впрочем... Не боюсь я больше их штрафов. Теперь у меня – спасибо Тулякову! – на руках появился реальный козырь. Сообщи я ментам – даже нашим никчемным, местным – про странное завещание Елены Ивановны, и у директора санатория возникнут реальные проблемы.

Так что пошли они все, мои начальники! И про холодного Костю с его непонятным поведением я на сегодня тоже забуду. Совсем мне сейчас неохота добиваться его, обхаживать, применять хитроумные свахины рекомендации... Хочется чего-то простого, бесхитростного, жаркого. Например, провести этот вечер, а то и ночь вместе с симпатягой шофером. Хотя бы заряд бодрости получишь. И будет потом что вспомнить. Да и надо же чем-то ознаменовать мое счастливое спасение – я ведь уже с жизнью прощалась. А главное – выздоровление Максимки.

Я лукаво улыбнулась и спросила:

– В любви вы тоже торопитесь, как на дороге?

Он подхватил меня под руку и интригующе произнес на ушко:

– О-о, нет. К тому же, в любви я куда более виртуозен!

И мы с ним рядышком двинулись в ночь.

Бэла

Когда мы с Костей не встретились на следующий, как он обещал, день, я не беспокоилась. Ну, мало ли, занят человек, все-таки он на серьезной должности, вон и посреди ночи на работу выдергивают. Я убеждала себя: все у нас еще впереди. Было, правда, немного скучно – ни аэробики (после ссоры с Лилией к другому инструктору я так и не записалась), ни сеансов у доктора Старцева... Но я использовала освободившееся время с толком: сходила на маникюр с педикюром, к косметологу и даже решилась наконец осветлить волосы – а то стыдно сказать, до двадцати семи лет доходила со своим натуральным, пегим, цветом.

И на следующее утро на завтраке была если не самой красивой, то, по крайней мере, самой ухоженной – особенно на фоне большинства невыспавшихся, плохо причесанных, в традиционных спортивных костюмах дам.

Хотя народ здесь довольно равнодушен друг к другу, мое преображение не прошло незамеченным. Во всяком случае, Катюха, юная выскочка с Кубани, умудрившаяся подцепить элитного, откуда-то из Жуковки, мужа, не преминула съязвить:

– Во, вырядилась, как на пикник!

– Женщина должна следить за собой, – улыбнулась я.

Но Катя продолжала язвить:

– Да знаю я, чего ты стараешься. Своего Старцева надеешься вернуть?

– Сто лет мне этот старикан не нужен, – усмехнулась я.

– Ага, не нужен! – лукаво улыбнулась Катерина. – А кто на нем неделю вис, вальсы танцевал?

Хотелось похвастаться, что у меня теперь есть мужчина получше – однако я удержалась, лишь пожала плечами. Но Катюха не унималась:

– Впрочем, я тебя понимаю. Твой Старцев хоть и старый хрыч, а ничего. Танцует неплохо. И ужинает щедро.

– Ну, и бери его себе, – буркнула я.

– Так взяла уже, лапонька, взяла! – засияла Катерина. – Мы с ним вчера посидели просто атт-лично! А сегодня в Кирсановку едем, Старцев говорит, там какой-то вполне приличный дансинг имеется. Он тебя туда водил, или только обещал?

Она насмешливо взглянула на меня.

– Да танцуй, Катя, танцуй, я разве против?

Я как можно равнодушнее отвернулась. Но настроение сразу испортилось. Быстро же старичок-доктор нашел мне замену!

С горя я набросала себе в тарелку целую гору свежайшей выпечки, хотя прежде, повинуясь убеждениям Старцева, всегда ограничивалась единственным круассаном.

Полбеды, что доктор мой до обидного легко утешился – но ведь и с Костей мы не видимся третий день, вчерашняя мимолетная встреча не в счет.

И после завтрака я вышла на улицу в твердой решимости якобы случайно встретиться с ним – и получить наконец приглашение на новое свидание.

Однако сколько я ни бродила по парку и вдоль корпусов, притворяясь, что совершаю утренний моцион, Костя мне так и не попался. День выдался сырой, с неба то и дело сыпал дождик-крупа, и моя новейшая укладка быстро приняла довольно жалкий вид, да и лицу, заботливо разглаженному вчерашним косметологом, прогулка яркости не добавила. Когда я, намерзшись, переодевалась в своем номере к обеду, из зеркала на меня взглянула не неуязвимая, преображенная Изабель, а прежняя, одинокая и неуверенная в себе Бэла. Да еще и юбка (два дня назад свободно болтавшаяся на талии) застегнулась с трудом. Не зря, наверно, Лиля мне говорила, что день без спорта сразу прибавляет лишних граммов двести, а я уже сколько на аэробику не хожу... Отправиться, что ли, на рецепцию? Потребовать себе нового инструктора и нового врача?

Но только если окажется, что Костя ко мне охладел, – никакая мне больше не нужна аэробика и никакие врачи.

Однако после обеда, когда я грустно брела по парку, Константин нагнал меня сам. Широко улыбнулся, раскинул руки, жарко проговорил в ухо:

– Ох, Изабель, прости меня! Я настолько замотался, ты не представляешь...

И я уже снова была готова таять от одного его взгляда, от единственного прикосновения его сильных и нежных рук. «И до его коттеджа, – мелькнула мысль, – отсюда всего пару минут хода...»

Однако Костя уже смотрит на часы, болезненно морщится, виновато говорит:

– Изабель, милая, горю! У нас совещание, – снова быстрый взгляд на циферблат, – уже через две с половиной минуты.

Но я (Изабель, не Бэла!) не собираюсь отпускать его просто так. Я требовательно заявляю:

– А что насчет вечера?

– Снова в баре? – подмигивает он. – Или сразу ко мне?

И я опрометчиво выпаливаю:

– Да где угодно!

Костя вновь обволакивающе улыбается и произносит:

– Милая, у меня правда завал, но я постараюсь. Честно. Давай ориентировочно планировать на девять. Я тебе обязательно позвоню. Дождись, ладно?

Он ласково кивает мне и торопливо шагает к административному корпусу, а я лихорадочно гадаю, найдет ли местная парикмахерша окошко, чтоб обновить мою прическу, и не попросить ли косметолога не просто сделать мне массаж с маской, а нанести профессиональный мэйк-ап.

...Я все успеваю, к семи вечера снова в блестящей форме, и влюбленной дурой сижу на диване в своем номере. То и дело поглядываю на дисплей мобильного телефона: не выключился ли случайно звонок? В сети ли аппарат? Однако звонка все нет и нет...

И когда я уже совсем теряю надежду, телефон вдруг разражается трелью. Я смотрю на определитель: но вызывает меня совсем не тот, чьего звонка я ждала. Это всего лишь отец! Первая мысль: до чего же некстати, вдруг, пока мы будем с ним говорить, мне позвонит Костя и наткнется на короткие гудки?

Однако я все же отвечаю:

– Да, папа?

И вместо ответного приветствия натыкаюсь на гневное:

– Слушай, Бэла! Ты что творишь?!

– Я? Творю?!

Мой голос от волнения и от обиды садится, отец сразу сбавляет тон:

– Ладно, извини, извини. Я просто неправильно сформулировал. Я очень за тебя волнуюсь и хотел узнать, все ли у тебя в порядке?

Я его совершенно не понимаю:

– А что случилось?

– Ну как! Все-таки ты еще молода, совсем там одна, а кругом полно, – он делает паузу, – местных героев-любовников.

– Папа, мне двадцать семь лет, – отрезаю я. – И со своими любовниками я вполне могу разобраться сама.

– Ага, – радуется он, – значит, любовник есть!

Голос отца приобретает доверительный оттенок, и он вопрошает:

– Твой мачо, конечно, чертовски красив? Мускулист? И, разумеется, великолепен в постели?

– Откуда ты взял про постель? – бормочу я.

– Ох, Бэла, Бэла, – вздыхает отец, – наивная ты девочка...

– Да объясни, в чем дело! – начинаю злиться я.

В трубке раздается писк – кажется, мне пытается дозвониться другой абонент, и это, конечно, Костя – но прервать разговор с папашей я не могу. Отец спокойно объясняет:

– Бэла, я, конечно, не могу запретить тебе влюбляться и проводить время с мужчинами. Но имей в виду, ко мне сегодня подходил шеф моей службы безопасности. И сказал, что про тебя наводили справки. Про тебя, мою дочь. Причем интересовались тобой, знаешь, откуда? Из твоего санатория.

– Кто интересовался? Зачем?..

– Кто конкретно наводил справки – они не выяснили, – сообщает отец. – А интересовались, собственно, одним. Сколько у тебя денег.

Я пораженно молчу, родитель повторяет:

– Кто-то из санатория очень хочет узнать, каковы размеры твоего личного, не подконтрольного мне, состояния.

– О, боже! – выдыхаю я. И недоуменно произношу: – Но ведь у меня нет никакого состояния... Только те деньги, что ты мне дал с собой...

– В том-то и дело, – жестко резюмирует отец. – Значит, кто-то узнал, что ты моя дочь, и надеется отхватить лакомый кусочек. Поэтому я и предупреждаю, чтоб ты была осторожней со своими любовниками. Предупреди их сразу: никакого приданого я за тобой давать не собираюсь. Ты поняла?

Его тон меня бесит, и я ору:

– Да не нужно мне от тебя ничего!

– А я тебе ничего и не предлагаю, – спокойно соглашается он. – Кроме, конечно, отцовской любви. Ну и, может быть, небольшой суммы в завещании...

– Я уже сказала, что не претендую на твои деньги!

– Очень рад, что не претендуешь, – говорит он. – И, кстати, имей в виду: твой герой-любовник наверняка уже в курсе, что ты вовсе не богатая наследница, за которую он тебя принимал. Мой шеф по безопасности передал интересующимся: лично у тебя – нет ни копейки. И права на обязательную долю моего наследства ты, как совершеннолетняя и трудоспособная, не имеешь. Поэтому, – отец цинично усмехается, – не удивляйся, если твоя страстная любовь вдруг завянет.

Я в полном шоке. Но стараюсь говорить совершенно спокойно:

– Хорошо. Спасибо, что предупредил.

Кладу трубку. В изнеможении откидываюсь на спинку дивана.

Я не сомневаюсь, я просто уверена: это какая-то ошибка.

Костя – совсем не из тех, кто охотится за моими (на самом деле несуществующими) деньгами.

Однако часы показывают восемь вечера... восемь тридцать... девять... девять тридцать... Я плачу, мечусь по комнате... Но... Писк в трубке мне, наверно, просто почудился. Константин мне так и не позвонил.

Лиля

Поспать мне действительно удалось лишь пару часов – на плече у моего кареглазого красавца перед рассветом, когда мы оба были вымотаны до донышка, но безмерно счастливы. Потом я попросила, чтобы он отвез меня в санаторий.

– Когда мы встретимся снова? – требовательно спросил мой искуситель.

Я засмеялась:

– На свадьбе!

Увидела, как вытянулось его лицо, и добавила:

– На свадьбе наших детей. Когда твоя дочка будет выходить за моего Максимку.

Я улыбалась кареглазому шоферу, но думала уже не о нем. Мне предстоял тяжелый день: шесть тренировок при почти бессонной ночи совсем не шутка. Но настроение все равно было прекрасным. Во-первых, с плеч слетел груз вины (ведь я, несмотря на все заверения Константина, думала, что, может, и вправду довела Елену Ивановну до инфаркта!). А во-вторых, в голове проносились соблазнительные планы, как распорядиться огромными деньгами – теми, что мне в случае успеха моего расследования посулил вдовец. Я практически не сомневалась, что мне удастся раскрыть тайну и что Димусик не обманет, заплатит. На пятнадцать тысяч можно многое себе позволить. И Максимку в парижский Диснейленд свозить. И купить машину. А мой кареглазый мачо-водитель научит меня ею управлять... О том, чтобы пустить деньги на отдачу долга – той самой тридцатитысячной кабалы, в которую меня загнал директор санатория – я и не думала. С какой стати я буду платить, если теперь совершенно точно известно, что я к гибели Елены Ивановны непричастна?

Но пока нужно просто затаиться. Притвориться, будто я покорна, со всем смирилась и честно отрабатываю долг. И очень осторожно попытаться выяснить: каким образом, а главное, кто довел до смерти мою толстушку?

Кое-какие мысли у меня на этот счет были. Во-первых, та секретная процедурная – о которой рассказывал Константин. Та, где практиковал мой отставленный воздыхатель Старцев. Интересно, что он там с Еленой Ивановной делал? Может, вколол какое-то лекарство – скажем, ослабляющее сердечную мышцу? А она после укола отправилась ко мне на тренировку. Конечно, в таком случае исход был предрешен...

Но пока это исключительно мои домыслы. За них вдовец не заплатит. Ему конкретные доказательства нужны.

Чтобы их добыть, было два варианта: первый и самый простой – возобновить с Георгием Семеновичем отношения. Вновь приблизить его к себе, обаять, очаровать – и попытаться все разузнать самой.

Однако мне этот путь казался не очень подходящим. Старцев – совсем не дурак и может что-то заподозрить. Почему сперва я его практически послала, причем в грубой форме, а теперь вдруг воспылала горячими чувствами? Да еще и расспрашиваю про работу – хотя прежде, когда мы в Кирсановке с ним встречались, совершенно ею не интересовалась и говорила исключительно о себе? И потом: вдруг дело дойдет до постели? Старцев ведь явно только об этом и мечтает. А мне совсем не хочется с ним близости. Ни для дела, ни просто так. А уж как подумаю, что он с этой жирной мерзкой Бэлой спал – и вовсе противно становится.

Поэтому у меня созрел совсем другой план, и вместо обеда я отправилась на поклон к Машке.

Застала подругу в сестринской. Машка с чрезвычайно довольным видом раскинулась в кресле и попивала чаек. На столе перед ней стояли две коробки дорогих конфет. Открыты были обе, и подруга щурилась на них с видом кошечки, только что разжившейся жирненькой домашней сметаной.

– О, Лилька! – обрадовалась она мне. – Садись. Угощайся. Смотри, какая вкуснотень!

Надо отдать Машке должное: она человек не жадный. Последним куском хлеба, конечно, не поделится, но когда благодарные пациенты заваливают конфетами, в одно лицо под подушкой их есть не будет.

Я не чинясь налила себе чаю и налетела на шоколадное богатство. Когда голова после бессонной ночи тяжелая, сладкое самое оно. Помогает мозгу проснуться.

– Ну, чего, Маш? – спросила я между «Трюфелем» и «Золотой нивой». – Хорошо тебе здесь?

– Хорошо, – кивнула она. Но не забыла подколоть: – Если бы ты мне еще долг отдала, совсем бы замечательно было.

Я ухмыльнулась:

– Держи.

Она в изумлении уставилась на новенькие стодолларовые купюры. Пробормотала:

– Ты что, разбогатела? А говорят, у тебя долг огромный...

Ага. Слухи, значит, уже разлетелись.

Я пожала плечами:

– Ну, мало ли что говорят.

– Хотя да, – задумчиво произнесла Мария. – Ты, Лилька, такая. Из любой ситуации выкрутишься. – И вдруг прыснула: – Помнишь, как в школе? Когда мы себе оценки в журнале исправили?

Эту историю я помнила прекрасно. В конце четверти зануда-химичка вкатила нам с Машутиком по трояку за контрольную, и это было дико обидно, потому что мы едва ли не впервые уверенно шли на четверки. Три балла, да еще за контрольную, разом перечеркивали наши достижения. И тогда Машка предложила: химичка, вон, все равно слепая и почти в маразме, ничего в голове не держит. Давай, мол, трояки в журнале на пятерки переправим – она ничего и не заметит. Сказано – сделано. Но в тот момент, когда Мария уверенно переделывала свой трояк в пятерку, у нее вдруг потекла ручка. И в журнале прямо поверх оценок появилось огромное уродливое пятно. Его любой маразматик разглядел бы. Машка подняла дикую панику. Попробовала замазать пятно «штрихом», получилось еще хуже, начала реветь, стала предлагать, чтобы мы с ней пошли с повинной прямиком к директору... Я, конечно, тоже испугалась. Но только, в отличие от Машки, сразу поняла: повинись мы перед школьным начальством, нам вообще головы открутят. Да как вы посмели! Исправлять оценки в классном журнале! Да еще его испортить!!

Я тогда рявкнула на нее: «Хватит реветь!»

И, не долго думая, схватила журнал и бросила его в свою сумку. Он поместился – в то время в моде портфели огромные были. Мы с Машкой как ни в чем не бывало покинули школу. А с журнала сняли пластиковую обложку и сожгли вечером на пустыре.

Следствие в школе шло долго. Классная и директор потрясали кулаками, угрожали учетом в детской комнате милиции и трясли наших хулиганов. Я наказала Машке: «Не признавайся! Даже если тебя к стенке припрут – все равно не признавайся ни в чем!» И хотя репутация у нас с ней была не ахти, конкретно нас никто не заподозрил. История с исчезновением классного журнала постепенно сошла на нет, в четверти по химии у нас оказались долгожданные четверки. Баллы-то учителя выставляли по памяти, а маразматическая химичка и вовсе попросила, чтоб мы сами записали ей, какие у кого текущие оценки...

Машка, конечно, в той давней истории повела себя, как трусиха и паникерша. Но, с другой стороны, ведь не выдала! Хотя ее, как и всех нас, директриса с классухой пытали в самой жесткой манере. Поэтому, я надеюсь, от Марии и сейчас будет толк.

Я осторожно спросила:

– Маш! У вас там в медблоке доктор Старцев работает...

– Есть такой.

– Ты с ним знакома?

– А то! – хмыкнула она. – Колоритный мужчина. Только медсестра у него, Зойка, дура.

Но медсестра меня не интересовала, и я продолжила допрос:

– Ты когда-нибудь бывала в той процедурной, где Старцев свои сеансы проводит?

– Бывала, – спокойно откликнулась Машка. – Процедурная как процедурная. Кушетка. Письменный стол. Два кресла.

– А никогда не слышала, – не отставала я, – чем конкретно Старцев там с пациентками занимается?

– Понятия не имею, – пожала плечами подруга. – Он всегда запирается. Говорит, что беспокоить его можно, только если война или в корпусе пожар. Я и не лезу.

– Неужели тебе не интересно?

– Да интересно, – призналась она, – но со Старцевым лучше не связываться. Он свою процедурную, как пещеру Аладдина, охраняет. И всех предупреждает: будешь не в свое дело соваться, докладную напишу. Оно мне надо? Чтобы штраф вкатили, типа, как у тебя?

Сдаваться я не собиралась и упорно продолжала расспросы:

– Ну, а как ты сама думаешь, чего там происходит? – И подольстилась: – Ты ведь его коллега, медик, и опыта у тебя побольше, чем у иного врача. Должна же хотя бы предполагать?

– Предполагать-то я предполагаю... – протянула Машка, – но только ты ж сама знаешь местные правила... Чтоб ничего не обсуждать, никаких сплетен...

– Да ладно тебе, Машутик! – ахнула я. – Какие между нами-то правила?! Мы ведь с тобой подруги!

– Подруги-то подруги, а мне только штрафа не хватало, – пробормотала трусиха. Но все-таки понизила голос и сказала: – Я думаю, нет там никакой особенной медицины. Старцев просто сеансы сексотерапии в процедурной проводит. Мужик он видный, а бабы, пациентки наши, почти все за сорок. Самый сок, а свои мужья есть едва ли у половины. Да и кто в наше время с мужьями спит? Ну, а Старцев – он ведь к тому же врач. Они все в постели супер. Кучу поз знают и вообще умеют сделать даме приятное. – Машка мечтательно улыбнулась.

«Похоже, тебе тоже мой Старцев нравится, – поняла я. – Сама мечтаешь, чтоб он тебя в процедурную пригласил. И оттрахал по полной программе».

Я резко сменила тему.

– Маш, помнишь, ты компьютер собиралась покупать. Купила?

– Да на какие шиши я его куплю?! – возмутилась подруга. – Два года уже мечтаю, и с моей зарплатой, видно, до пенсии буду мечтать.

– И сколько тебе не хватает?

– Уж у тебя столько точно нет, – отбрила она. – Тысячу долларов. Это как минимум.

Я молча выложила перед ней десять зеленых бумажек – половину аванса, что мне выдал вдовец. Машка уставилась на меня, как на медузу Горгону. Потрясенно пробормотала:

– Это... чего?

– Это тебе, – спокойно откликнулась я. – Бери. Не в долг. Просто так, без отдачи.

Она продолжала переводить глаза то на меня, то на купюры.

– Да убери ты их! – цыкнула я на подругу. – Не дай бог, кто войдет!

Машка послушно кинулась прятать сотенные бумажки. Я где-то читала: если человек уже взял в руки деньги, отказаться от них у него сил не хватит.

Подруга сунула купюры в карман халата и предупредила:

– Все. Теперь не отдам.

И запоздало сказала:

– Только не говори, что тебе промедол нужен или что-нибудь в этом роде. На уголовку не пойду. Даже за «штуку».

– Окстись, Маша, какой промедол! – рассмеялась я. – Мне всего-то нужно узнать, что в процедурной у Старцева на самом деле происходит.

Подруга, похоже, забеспокоилась. Спросила:

– Зачем?

Врать я не стала:

– Ты ведь знаешь, что у меня на тренировке клиентка умерла? Вроде как от чрезмерной физической нагрузки?

– Ну.

– Только я думаю, что ее Старцев уморил. По крайней мере, одно знаю точно: эта Елена Ивановна в его процедурной бывала.

– А ты чего – следователь? – поджала губы Мария.

– Нет, не следователь, – согласилась я. – Но чтобы меня несправедливо обвиняли, тоже не хочу.

Подруга покачала головой:

– Я бы на твоем месте в это дело не стала лезть.

– А ты никогда ни во что не лезешь, – отбрила я. – Тебе лишь бы лапки кверху и сдаться.

Машка молчала. И то вынимала из кармана халата купюры, то засовывала их обратно. Неужели все-таки откажется?

Но жадность, или любопытство, или страсть к доктору Старцеву, или все вместе все-таки победили. Мария откинула полу халата. Поместила деньги в защищенный «молнией» кармашек джинсов. Произнесла:

– Гарантировать, конечно, не буду. Но что могу – узнаю.

И по ее горящим глазам я поняла: мое задание подругу захватило.

– Только будь, пожалуйста, осторожной, – пробормотала я дежурную фразу. – И, если что, не признавайся никому, что я тебя попросила...

Подруга только хмыкнула:

– Можешь на меня положиться.

Хоть я ни на секунду не сомневалась: если вдруг Машку по-настоящему припрут к стенке – сдаст меня в ту же секунду. Здесь не школа. И все оставшиеся в тот день тренировки чувствовала себя, как на иголках. Каждый раз, когда за стеклянной дверью спортивного зала мелькала чья-то фигура, вздрагивала. Боялась, что пришли. За мной.

Однако день прошел спокойно, а вечером во время ужина ко мне подошла Машка. По ее сияющему лицу я поняла: ей что-то удалось разузнать. Я обрадовалась – и одновременно забеспокоилась. Потому что подруга, не чинясь, заорала на всю столовую:

– Лилька! У меня такие новости обалденные!

Видно было, что ей не терпится выложить их тут же. А через два столика от моего Кирюха сидит, наверняка уже уши навострил. И даже Константин со своего далекого стола «для высшего менеджмента», кажется, прислушивается.

– Тебе Колян, что ли, наконец позвонил? – Я, чтобы спасти ситуацию, ляпнула первое, что пришло в голову.

Но получилось еще хуже – потому что Машка метнула виноватый взгляд на Кирюху (и как я забыла, что она пытается ему понравиться?) и возмущенно произнесла:

– Какой еще Колян? Что ты несешь? Я то, что ты просила, узнала...

Ну, совсем глупышка. Потом еще жалуется, что у нее все в жизни наперекосяк – а как иначе, с куриными мозгами? (Впрочем, у меня, неглупой, ситуация еще хуже.)

– Не здесь, Машка! – Сквозь зубы простонала я. – Пойдем, на улице поговорим.

Впрочем, что могла подруга испортить – уже испортила, на нас вся столовая пялилась. Но укорять Машку бесполезно – только обидится. Поэтому, едва мы оказались на тихой аллейке парка, я просто сухо потребовала:

– Ну, рассказывай.

– Ты прям нача-аальница, Лилька, сделалась, – насмешливо протянула Мария. – На всю жизнь, что ли, меня купила? Со всеми потрохами?

Впрочем, развивать ссору не стала. Понизила голос (хотя на глухой аллее кто нас может услышать?) и произнесла:

– Ты представляешь? Они здесь анализы, оказывается, подделывают!

И из-за такой ерунды она устроила спектакль в столовой?!

Я расхохоталась. Смех получился нервным.

– Ничего смешного! – запальчиво произнесла подруга. – Самый настоящий криминал.

И поведала следующее.

В санатории был установлен порядок: каждый прибывший сдает общий анализ крови. Для ее забора есть своя процедурная, для обработки результатов – собственная лаборатория. Ничего сверхсовременного, однако все нужные реактивы в наличии. Дополнительно платить не нужно, услуга входит в стоимость путевки. Но для особо важных клиентов существовал специальный сервис: их кровь могли отправить в одноразовых контейнерах во льду аж в столицу, в какую-то вип-клинику. Для пущей, якобы, достоверности – там вроде и реактивы лучше, а вместо лаборантов анализ чуть ли не доктора наук проводят. Правда, деньги за эту роскошь требовали такие, что, едва Машка цену назвала, у меня аж челюсть отвисла. Я недоверчиво спросила:

– И чего, народ платит?