Босые пятки Мир выглядывали из-под шерстяного одеяла. Стократ остановился рядом; странно, но никогда раньше ни одно живое существо не вызывало у него такого желания обнять. Защитить. Утешить. Как будто она была самым хрупким ростком самого ценного на свете дерева. Или единственным ребенком самого Стократа; странно. До сих пор ему было плевать на детей.
Он укрыл ее ноги плащом, задвинул ставни и спустился вниз.
Заплатил хозяйке вперед. Толстая и веселая, Хозяйка-Роз старалась всячески услужить; лет ей было под пятьдесят, она располнела и обрюзгла, но видных мужчин любого возраста встречала как родных.
Он сказал с хозяйкой два любезных слова. Проведал лошадей на конюшне. Договорился с конюхом насчет седел. Вышел за частокол и углубился в лес.
Кто такой, назвавшийся моим прозвищем? Зачем ему девушка? Зачем чудовищное — и бессмысленное! — колдовство?
Живая карта. Отличная идея для большой войны, если собираешься уничтожить противника, а не просто завоевать. Тень-карта; по старому поверью, наступить на тень — значит навредить человеку… Но воевать со всем миром? Кому это может понадобиться?
И — главное — зачем надевать такую карту на смертного? Что станет с миром, когда Мир умрет?
Кто придумал ей имя, обеспокоенно подумал Стократ. И снова неуловимая мысль, как муха, прошлась вокруг головы, не приближаясь, не улетая. Мир — обитаемая вселенная. Мир — не война…
Он дошел до ручья, бегущего к Светлой, сел у воды и вытащил из ножен короткий меч.
Лезвие тускло светилось, и по нему бродили тени. Все пять душ были здесь — туманные фигурки с желтыми блиноподобными лицами: они, вероятно, ссорились, беззвучно разевая рты, пытаясь понять, что за посмертие такое, и кто виноват, и почему так тесно.
Под взглядом Стократа их движение замедлилось. Прекратилось совсем. Пять разбойничьих душ застыли, пытаясь оттуда, со стального лезвия, разглядеть своего палача.
Трое были совсем гнилые, Стократ не стал к ним даже присматриваться. Четвертый, в прошлом торговец, оказался удивительным неудачником, и, пожалуй, для него можно было найти смягчающие обстоятельства. Пятый, самый старый, искренне раскаивался — а загубленных жизней на его совести было семь штук.
Стократ подумал. Встал, обошел вокруг дерева, примерился и вогнал лезвие в расщелину — почти до половины. Выпустил пятого со словами:
— Тянись вверх.
Душа беззвучно ушла в живой ствол.
Стократ нашел муравейник. Положил меч поперек муравьиной тропы:
— Работайте.
Три гнилые души соскочили на муравьев и тут же влились в общий строй.
Стократ подбросил меч и поймал за рукоятку. Четвертая душа балансировала внутри, растопырив руки, пытаясь удержаться.
— Беги.
Он опустил лезвие в воду ручья. Клинок мигнул и погас — пустой, он неотличим был от обыкновенного стального лезвия.
Стократ еще постоял на берегу, глядя на воду, слушая ее голос. Немного позавидовал разбойнику-неудачнику: в кои-то веки ему повезло. Ручей долговечнее дуба и куда веселее муравья. Когда мне все надоест, подумал Стократ, — уйду в ручей, стану бегущей водой…
Но сперва надо укрыть Мир от погони. Спрятать… И тогда ответить на главный вопрос: что станет с миром, когда Мир умрет?
Надо отдохнуть. Всем. Хотя бы час.
Он лег на мох под деревом и закрыл глаза.
И проснулся, когда снова начался дождь.
* * *
Плащ остался в таверне. Кроны не защищали от дождя — за ночь вымокли насквозь. Скользя в траве, иногда отряхиваясь, как пес, Стократ вернулся в «Черное ухо».
У самых ворот вдруг остановился, не обращая внимания на ливень. Ворота, с утра еще темные, разбухшие, теперь светлели новым деревом.
Что же, Хозяйка-Роз поменяла ворота?
Калитка открылась без скрипа. Он вошел во двор, чувствуя, как поднимается изнутри знакомый стылый холод.
Двор тоже изменился. Исчез второй сарай. Поменялись местами коновязь и поленница. Но все это было неважно, потому что сама Хозяйка-Роз стояла на пороге — цветущая стройная женщина чуть старше тридцати, с цветком в волосах, с живым интересом в невинных синих глазках:
— Господин, да вы промокли! Скорее к очагу, скорее, уж Роз вам даст согреться!
Стократ стоял, будто вросши в землю.
— Господин, заходите! — Роз распахнула перед ним дверь. — Дорога длинная? Где ваша лошадь? Или вы, гляжу, пешком так и шагали небось от «Серой шапки»?
— Да, — сказал Стократ.
Еле волоча ноги, он вошел в таверну. Теперь, когда он увидел Роз, его не могли удивить никакие изменения. Таверну выстроили, похоже, всего несколько лет назад, она казалась просторнее и светлее, чем он помнил, и гостей здесь было гораздо больше, чем он привык.
Он сел за ближайший столик. К счастью, и клинок и кошелек были при нем. Он спросил подогретого вина.
— Скажи, милая хозяйка, а двое путников… мужчина и девушка, молодые, давно здесь проезжали?
— Молодожены из Припяток, — обрадовалась Роз. — С ними еще матушка и двое слуг. Неделю назад останавливались, потом дальше поехали. Эти?
— Спасибо, — сказал Стократ.
Комната, где он оставил Мир и ее спутника, была занята. Хозяйка предложила ему закуток под лестницей.
Печная труба источала тепло. Он лежал на узкой кровати, глядя на отражение своих глаз в чистом клинке. И пытался понять, что случилось.
Эти двое остались одни. За ними погоня. Барон Гран слишком хорошо знает цену Мир. Разлив Светлой отсрочил неизбежную поимку, а не отменил ее.
Да и куда им деваться? Правила Приличия не приспособлен ни к работе, ни к бою, ни к путешествию. Мир, много лет просидевшая в четырех стенах, устает даже от короткой прогулки. Следующая шайка разбойников окажется на их пути последней…
Но это будет еще не скоро. Сколько лет должно пройти? Двадцать? Восемнадцать? Меньше?
Он дожидался рассвета, боясь уснуть. Потом задремал и проснулся в ужасе: сколько лет минуло на этот раз и в какую сторону — прошлое это, будущее?
Все оставалось по-прежнему. Остывала печная труба. Хозяйка-Роз встала рано и тихо возилась на кухне.
Едва стало светать, он пошел в лес. Отыскал место, где проснулся вчера. Внимательно оглядел все вокруг, узнал некоторые деревья; могучий дуб был моложе почти на двадцать лет, вместо россыпи маленьких елок росла одна исполинская ель, и только ясень у самого ручья оставался прежним. Его редкие листья пропускали свет, на радость густому подлеску.
Давным-давно незнакомый путник у чужого очага рассказывал байки о нравах деревьев. Говорил, что на крайнем востоке есть целые леса чудовищ. Одни питаются плотью, другие вытягивают соль из воды и почвы, третьи говорят голосами умерших. Незнакомец рассказывал о вресене — дереве-перевертыше, с виду похожем на ясень, но умеющим перекидывать уснувшего путника во времени.
Стократ и прежде слышал о людях, которые засыпали в лесу и просыпались, невредимые, через сто лет. Ни разу — о человеке, проснувшемся за пятнадцать или двадцать лет до того, как заснул…
Он стоял перед деревом, сжимая кулаки, готовый идти в таверну за топором. Ясень невинно шелестел листвой: я просто дерево, слепое и глухое, не знающее колдовства. Я бесхитростный ясень в темном еловом лесу, проверь это, ляг подо мной и усни опять…
Но Стократ не стал искушать судьбу.
Он съел кусок мяса с вертела, поблагодарил хозяйку и пешком отправился через лес — к «Серой шапке».
* * *
Он бродил по этой земле с отрочества. Много лет назад умирающий от дряхлости оружейник явился в приют, оглядел бельмастыми глазами стайку настороженных сирот и отдал тощему подростку зачехленный клинок.
Не сказал ни слова.
Позже Стократ понял, что старик с клинком спас его, пожалуй, от той короткой и полной ненависти жизни, на которую был обречен мальчишка-подкидыш. Его злили и раздражали люди — с тех самых пор, как не умел еще говорить, а когда подрос, в приюте его боялись даже взрослые. Он был лишен и страха, и сострадания, он презирал боль — свою и чужую. И вот он ушел в никуда с клинком под мышкой, без наставлений, без цели, без представления о добре и зле. Без куска хлеба, не готовый ни просить, ни работать, ни угождать, ни воевать.
Впервые от рождения он сделался счастлив.
Уже потом юноша обнаружил, что, размышляя на ходу, можно открыть новое, вспомнить простое и додуматься до сложного. Он прошел обитаемый мир из конца в конец и обратно. Клинок был при нем; никто не учил мальчика фехтовать, он сам, бродяжничая, научился.
Он продолжал учиться каждый день — у воды и земли, у своего меча, у добрых и злых людей; первого врага он убил, защищаясь, и очень испугался, увидев в посветлевшем клинке чужую искаженную душу. С тех пор он убивал только злодеев, но не потому, что думал о справедливости. И, конечно, не потому, что воображал себя мстителем; он просто знал, что душа невинно убитого посмотрит с клинка ему в глаза. А души убийц и насильников безглазы.
Как маятник в часах, он ходил, размышляя на ходу, иногда останавливаясь, чтобы послушать легенды о себе. Молва придумала ему прозвище: Стократ. Он стал звать себя Стократом. Надо же было как-то к себе обращаться в долгие часы путешествия; молва называла его могучим колдуном, и он с удивлением понял, что он в самом деле, наверное, маг. А был ли он особенным от рождения, или подарок оружейника сделал его волшебником — он не знал и решил про себя, что не узнает.
Он многого не знал о себе, и вопросы, заданные тысячу раз, оставались без ответа. Подкидыш без родителей и опекунов, брошенный в лесу ребенок, он очень быстро учился, при виде человеческой тупости легко приходил в ярость, но сражался хладнокровно. И очень скоро оказалось, что среди бойцов ему нет равных.
Однажды ему заплатили за убитых разбойников, которые много лет держали в страхе три деревни. Он купил себе лошадь, и стало легче нагонять убийц, если они бежали. С тех пор он брал с крестьян плату, если ему предлагали, но никому из разбойников ни разу не удалось откупиться.
Пришлось разнообразить маршруты, чтобы не узнавали в лицо.
Шагая теперь через лес, Стократ думал, что где-то неподалеку бродит, быть может, мальчишка с тем же клинком. Способен ли мир носить двух Стократов одновременно?
— Так не бывает, — сказал он вслух.
За годы странствий он успел выяснить, что бывает — все. Бывает, время поворачивает вспять. Бывает, встречаешь в толпе себя-прежнего и соображаешь обернуться, когда что-то менять уже поздно. Все бывает. Мир зыбок.
Мимо «Серой шапки» он прошагал, не останавливаясь. Погибших разбойников уже, конечно, нашли; может быть, юный конюх сумел всех убедить, что несчастные передрались за добычу…
Стоп, сказал он себе и сел на придорожный камень.
Нет никаких мертвых разбойников. Они живы. Самый молодой, наверное, еще ходит под стол пешком. И даже, может быть, их судьба сложится по-другому, не приведет в лес браконьерами, а потом и…
Он потер лицо ладонями и обнаружил, что щеки не колются — щетина превратилась в бороду. А что теперь будет с Мир?
Где она?
Он заставил себя встать. Зашагал на северо-запад и через два часа повернул на развилке к переправе через Светлую — в сторону владений барона Грана.
* * *
Справа на пригорке стоял дом, который он помнил пустым и заброшенным. Сейчас там горел огонек; Стократ присмотрелся. Огонек в столь поздний час мог значить, что хозяину не спится. Либо он болен. Либо подает кому-то знак.
Стократ привык чувствовать тревогу в оттенках, в запахах и звуках, в свете и тенях. Неторопливо, будто гуляя, он сошел с дороги и по узкой тропинке двинулся вверх, на гору.
Дом был деревянный, двухэтажный, верхнее окошко светилось. Он остановился у калитки. Прислушался; собак не было. Это плохо: в таком месте обязательно надо держать собаку.
Он легонько стукнул в створку молотком.
Там, за частоколом, приоткрылась дверь. Еле слышно скрипнула.
Дарья Донцова
— Добрый вечер, — громко сказал Стократ. — У вас что-то случилось?
Венец безбрачия белого кролика
— Кто вы? — глухо спросила женщина. По голосу он понял, что она давно не спала.
— Колдун.
© Донцова Д.А., 2018
— Кто?!
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019
— Меня зовут Стократ, я маг. Я могу вам помочь?
Глава 1
Женщина молчала.
Тот, кто считает, что музыка наполняет человека радостью и придает ему силы жить, тот никогда не поднимал рояль на пятый этаж.
— Что у вас случилось? — спросил он снова. — Если ничего — я уйду.
– Больше не могу, – простонал Олег, – гори оно синим пламенем. Сейчас отпущу.
— Уходи.
– Ой-ой, – испугался я, – уж донесите сей инструмент до лестничной площадки. Если не сможете, то он понесется вниз и раздавит меня.
Он повернулся и зашагал по тропинке вниз.
– Простите, Иван Павлович, – закряхтел Олег, – мне в голову пришла гениальная мысль. Вы сейчас живенько отбегаете и запрыгиваете на подоконник. А я отпускаю бандуру, на которой князь, не могу никак вспомнить как его звали, сочинял свои вирши.
— Погоди!
– Вирши – это стихи, – зачем-то уточнил я. – Идея замечательная. Но, Олег Ефимович, мы не оценили всех ее последствий.
Калитка завизжала засовами и загрохотала цепью.
– Если музыкальный носорог сейчас погибнет, то нам не придется тащить его еще два пролета, а в моей гостиной не появится ископаемое, на котором еще Бах свои фуэте играл. – Олег стал перечислять преимущества гибели рояля.
* * *
Она была вдова купца. Тот умер, не заплатив долги. Она продала дом в городе и переехала сюда: здесь недорого жить, но страшно. На самой границе владений барона Грана зимой досаждают волки, летом браконьеры. К счастью, разбойников нет. Ходит дозором баронская стража.
Я молча шагал по ступенькам. Иван Павлович, ты уже был неделикатен, решил умничать, объяснять соседу, что такое вирши. Теперь, друг мой, прикуси язык. Не стоит изображать из себя профессора и менторски объяснять: да, первое фортепиано изобрели в тысяча семьсот девятом году, но оно не пользовалось популярностью. Предметом восторга тогда были клавикорды и клавесин. Иоганн Себастьян Бах появился на свет в тысяча шестьсот восемьдесят пятом, а умер в возрасте шестидесяти пяти лет, композитор явно знал о фортепиано, но, похоже, не особенно его любил, и фуэте он не писал. Ни один человек в мире не может это проделать. Фуэте – это виртуозное движение в балете, быстрое вращение на одном месте, как правило, танцовщица «крутится» тридцать два раза вокруг собственной оси. И, возвращаясь к Иоганну Себастьяну Баху – он создавал фуги, то есть музыкальные пьесы, построенные на реализации одной темы в несколько голосов. Слова «фуга» и «фуэте» не имеют ничего общего, кроме того, что начинаются на одну букву.
Все это Стократ частью услышал, частью домыслил; он стоял на пороге ухоженного, с виду зажиточного дома. Тем заметнее был беспорядок: брошенные тряпки, подсохшие лужи на полу, опрокинутая корзинка с рукодельем. Женщина смотрела на него воспаленными, глубоко запавшими глазами:
— Ты правда колдун?
– Иван Павлович, вы живы? – крикнул Олег.
— Да.
— Ты поможешь мне?
Я вынырнул из пучины мыслей.
В ушах Стократа болезненно аукнулось: «Ты поможешь нам? Ты ведь можешь нам помочь?!»
– Да. Все нормально. Слышу вас. Вы перечислили исключительно положительные последствия гибели рояля на лестнице. Возможно, мне даже удастся увернуться от него. А теперь представьте, что с вами сделает Ирэн Львовна?
— Что у тебя случилось?
Олег издал стон и замолчал. Мы продолжили наш путь по ступенькам.
— Идем…
Каким образом я превратился в грузчика? Тот, кто давно со мной знаком, знает, что некоторое время назад господин Подушкин совершенно неожиданно для себя стал обладателем двух больших квартир в самом центре Москвы. Расположены они в домах, которые стоят напротив друг друга. И теперь в одних апартаментах находится офис моего детективного агентства, а в других я живу. Вместе со мной там еще обитают мой секретарь и помощник по хозяйству Борис Кузнецов и собака Демьянка.
Он вытер сапоги о половик у двери. Ступая по чисто вымытым ступенькам, поднялся за ней на второй этаж.
Не всякому повезет получить даром такое количество квадратных метров в столице России. И, что совсем уж прекрасно: у меня нет соседей. Здания, где я удобно расположился, построены еще в девятнадцатом веке. То, где я принимаю посетителей, находится под охраной государства. В каждом доме по пять этажей, на лестничной клетке по одной квартире. Я понятия не имею, кто там прописан. Мне известно лишь одно: все владельцы квартир живут за границей или в загородных особняках. Порой я сталкиваюсь в подъездах с до приторности вежливыми горничными, которые приходят убирать жилье хозяев. И все! Я обитал в раю. Почему употребил глагол в прошедшем времени? Обитал, а не обитаю? Я сошел с ума, решил поменять свои тихие гавани на шумные многоэтажные башни? Нет, нет!
На постели лежал младенец, завернутый в одеяло. Стократ остановился, озадаченный.
— Я нашла ее в лесу, — сказала женщина.
Три дня назад я пришел в офис в удрученном состоянии. Владелец частного агентства не получает гарантированную зарплату. Его доход зависит от количества клиентов. Бизнес мой невелик, сотрудников всего двое: я сам и Борис. Мы не можем заниматься двадцатью делами одновременно, берем в работу лишь одно. У нас хорошая репутация, а у доброй славы, как, впрочем, и у дурной, быстрые ноги. Люди приходят в агентство регулярно. Но, конечно, иногда бывают перебои, некоторое время, как правило, короткое, в дверь никто не звонит. Период безделья обычно краток, и я ему рад, потому что могу спокойно почитать, сходить на концерт, посетить выставку, порыться в букинистических магазинах. Но сейчас посетителей нет уже месяц. Две недели назад на душе у меня заскребли кошки. Естественно, я понимаю: ремесло частного сыщика не приносит стабильного дохода. Поэтому создал подушку безопасности, но, увы, она не особо туго набита. Сам я не швыряю деньги направо-налево, достаточно скромен в быту, но имею грешки. Хорошие костюмы, обувь, да и старинные книжные издания стоят недешево. А мой любимый лосьон после бритья выпускает фирма «Аква ди Парма». И коньяк… Мда! Только не подумайте, что я пьяница. О нет! Спиртное я употребляю мизерными дозами. По вечерам, сев в кресло у камина в своей комнате, я беру книгу и наливаю на дно фужера немного благородного напитка, Демьянка прыгает на мои колени. Я глажу ее, потягиваю коньяк, читаю, слушаю треск дров, мне хватает малой дозы алкоголя. Я считаю: лучше побаловать себя чайной ложкой коньяка наивысшего качества, чем употребить бутылку непотребного пойла, которое по недоразумению именует себя коньяком. Должен заметить, что настоящий французский коньяк никак не может стоить тысячу рублей за пять литров. К сожалению, его цена напрямую зависит от качества. И еще всегда проверяйте, где он произведен. Иногда на этикетке крупными буквами напечатано: «Французский коньяк». Не обольщайтесь, поищите сообщение, которое набрали самым мелким шрифтом, и увидите: «Произведен и разлит в бутылки в городе Бормотянск за Полярным кругом». Ничего не имею против сего населенного пункта. Там определенно живут прекрасные трудолюбивые люди. Но хороший коньяк они произвести не могут. Почему? Сомневаюсь, что на Севере подходящие климатические условия для выращивания винограда. И помните, «Французский коньяк» и коньяк, который произвели во Франции, это полярно разные напитки. Кстати, «Вологодское масло» и масло, сделанное в Вологде, тоже. Но вернусь к основной теме своего рассказа.
Стократ нахмурился.
Три дня тому назад на душе у меня начали скрести когтями не милые киски, а злобные ягуары. Денежный запас таял с катастрофической скоростью, клиенты же не спешили ко мне. Первый раз у меня случился целый месяц безделья. И что делать?
…Я нашел его в лесу, сказал бродяга в приемной воспитательного дома. Какая-то сука выкинула на погибель, нет, чтобы в приют отнести! Вот, возьмите, он живой еще…
Тягостные раздумья прервал шум. С лестницы донеслись грубые голоса, раздался грохот, потом звонок в дверь. Меня охватила несказанная радость. Ура! Добрый Боженька вспомнил про меня и послал мне работенку. Я распахнул дверь и увидел мужчину в джинсах и пуловере.
– Добрый день, – произнес он, – разрешите представиться. Олег Ефимович Котин. Ваш новый сосед.
— Господин? — с беспокойством спросила женщина.
От неожиданности услышанного я забыл о воспитании и воскликнул:
— Подкидыш, — повторил он со вздохом. — Хочешь, чтобы я отвез ее в воспитательный дом?
– Кто?
Женщина странно на него поглядела. И развернула одеяло. Маленькая девочка, не больше месяца от роду, проснулась и жалобно запищала.
– Сосед, – повторил Котин, – я купил квартиру прямо под вами. На данном этапе переезжаю. Сразу хочу вас успокоить: ремонт не затею. Прежний владелец прекрасно отделал квартиру и ни дня не жил в ней. Меня устраивает там все, кроме мебели. Прошу нижайше простить за шум. Грузчики сейчас вносят все необходимое. Невозможно заставить их действовать тихо. Право, мне очень неудобно, что я доставлю вам беспокойство.
Стократ смотрел на нее, чувствуя, как дыбом поднимается борода. Младенческая кожа была покрыта тончайшим рисунком — плечи, грудь справа; Стократ зубами стянул перчатки. Поглядел на свои руки, не решился коснуться:
— Поверни ее.
Я опомнился.
Женщина перевернула младенца, и Стократ увидел детскую спинку. Крохотное баронство Гран, еще целый Выворот, Лесной Край, Лысое Взгорье…
– Ну что вы! Рад знакомству. Иван Павлович Подушкин. Вы совершенно мне не мешаете, я не слышу никаких громких звуков.
Наш диалог потек далее.
— Ты видишь, она плачет! — закричал шепотом, чтобы не напугать ребенка, чтобы сильнее не испугаться самому. — Накорми ее! Дай воды!
– Благодарю вас за понимание, – улыбнулся Котин.
– Знаю, что по закону нельзя шуметь по вечерам, но вы можете спокойно даже ночью носить тяжести, – улыбнулся я, – здесь мой офис, сам я живу напротив. Покину помещение около восьми вечера. Вы останетесь в здании один.
— Я не брала бы ее, — невпопад ответила женщина. — Я растерялась… Но она лежала прямо на земле… Она больна? Это заразно? Что с ней? Ты знаешь?
– Ценю ваше дружеское расположение.
— Где ты ее нашла? — безнадежно спросил Стократ, глядя, как женщина пытается утешить ребенка тряпицей с жеваным хлебом. Девочка не хотела это есть и, наверное, не могла. — Послушай, где можно найти кормилицу?
* * *
– Всегда рад помочь.
Он различал стороны света просто и естественно, как верх и низ, ему не нужны были ни солнце, ни звезды. Вдова, по ее словам, нашла девочку в лесу — слишком далеко от человеческих поселений.
– Попытаюсь слегка урезонить грузчиков.
Может быть, злые люди похитили ее, а потом оставили? Зачем похитили, зачем бросили, обрекая на смерть? Стократ не верил в беспричинную человеческую злость — только в корысть и своеволие. Да еще в трусость.
– Не стоит требовать от людей невозможного. Ваш переезд мне только в радость.
Любвеобильная девица спрятала в лесу свой позор? Но зачем было идти далеко — оставила бы у дороги, и совесть, глядишь, не так грызла бы, ведь прохожие не дадут младенцу пропасть…
– Благодарствую.
Он шел через нехоженый лес — туда, где, по словам вдовы, она нашла ребенка.
– Право, не за что.
— Там было что-то? Записка, пеленка?
— Там… было.
Олег ушел, а я подумал, что мне повезло. Котин произвел впечатление мягкого, воспитанного человека.
— Что?
— Посмотри сам.
В семь вечера в дверь снова позвонили. На пороге вновь стоял Олег Ефимович, но на сей раз его сопровождала горничная с подносом.
— Ты это там и оставила?!
– Уважаемый Иван Павлович, простите за беспокойство. Не откажите в радости поужинать вместе с вами, – улыбнулся сосед, – конечно, надо бы пригласить вас к себе. Но в моей квартире полный раскардаш. Посему ужин прибыл к вам. Не слишком ли назойливо мое поведение? Я не навязываюсь в друзья, по большей части занят с утра до ночи, но сегодня особый день. И хочется хоть немного искупить свою вину перед вами.
— Посмотри сам…
Я посторонился.
– Прекрасная идея. Заходите, пожалуйста.
Голодная девочка плакала, не давая женщине спать, не давая Стократу спокойно думать. Вдова пообещала найти кормилицу в ближайшем поселении. Но только когда Стократ вернется.
Мы устроились в столовой. К трапезе прилагался мой любимый коньяк, о чем я тут же сказал Олегу Ефимовичу. Потом гость восхитился книгами, которые находились в этой комнате, я показал ему тома в кабинете и объяснил, что дома храню наиболее ценные издания.
Мир, думал Стократ, вспоминая голые пятки, торчащие из-под одеяла. Кто назвал тебя — Мир?
Через два часа беседы нам стало ясно: мы читали в детстве одни и те же книги, получили сходное воспитание. Только мой папенька был писателем, а родитель Олега – академик, математик. Я окончил Литературный институт, Котин получил диплом Московского физико-технического института. Стопроцентный гуманитарий и чистейшей воды технарь. Есть и другие отличия. Я холостяк. Олег женат, но о своей супруге он никаких сведений не сообщил. Котин – владелец большого бизнеса, я – хозяин крохотного агентства. Но работа не имела значения, главное, мы совпали по моральным принципам, наши души оказались родственными. У меня возникло ощущение, которого я ранее никогда не испытывал: я встретил своего близнеца.
И что изменится, если назвать тебя иначе? Роз, например. Или Пышка. Или…
Глава 2
Он остановился.
Сегодня утром, едва я сел за стол и погрузился в тяжкие думы о поиске клиентов, как в дверь позвонил Олег. Вид у него был крайне смущенный.
– Иван Павлович! Прямо не знаю как выразиться.
Вот место, о котором говорила вдова. Глубокий мох, и на нем не то пух, не то вата. Женщина говорила: я нашла ее в тонкой тряпице, которая потом расползлась по нитке. И еще там был пух. Откуда? Не знаю. Будто выпотрошили дорогую перину и тончайшим пухом покрыли землю и мох. Лучше бы кошелек оставили с парой монет, бессердечные негодяи.
– Просто скажите, – улыбнулся я.
Стократ огляделся. Удивительно, что первой на младенца наткнулась вдова, а не волчица. Или волки были здесь? Чуть дальше, на склоне, можно различить на песке следы волчьих лап…
Котин огляделся по сторонам и зашептал:
Он принюхался. В лесу пахло горелым. Не очень свежий запах, но и не очень старый.
– Моя мама… Ее зовут Ирина Львовна. Но упаси Бог обратиться к ней так. Только Ирэн.
Костер? Нет. Едкий, нехороший привкус странного дыма. Откуда?
Скоро он понял.
Я усмехнулся.
Пять молодых сосен лежали звездочкой — верхушками в разные стороны. У вывороченных корней чернела сажей яма; на дне громоздилось нечто вроде железной печки с отломанной трубой, с вырванной заслонкой. Изнутри печка была наполнена белым, едва тронутым гарью пухом.
– Лучше зайдите.
Он не хотел подходить близко. Потом все-таки подошел, перелезая через корни. В глубине железной печки прятался свиток, похожий на древнюю карту.
Сосед вошел в холл.
Стократ, задержав дыхание, сунул руку туда, внутрь. Вытащил свиток и развернул его на колене.
Это вовсе не была карта, хотя очертания ткани повторяли абрис обитаемого мира. Это был рисунок, вернее, череда рисунков и знаков.
– Хорошо понимаю, что не стоит посвящать людей в некоторые детали личной жизни, это неприлично. Но я нахожусь в абсолютно безвыходном положении.
Послание.
Олег прислонился к вешалке и заговорил. Чем дольше длился его рассказ, тем больше я удивлялся. Неужели так бывает? Двое мужчин, еще несколько дней назад не ведавших о существовании друг друга, не только совпали по душевным качествам, но и матери их вылупились из яиц, которые снесла одна курица. Все, что Олег сейчас говорил об Ирэн, можно смело отнести к Николетте.
Рассказ соседа прервал звонок. Кто-то нажал на кнопку и не отпускал ее. Олег умоляюще взглянул на меня.
В своих странствиях он научился не только читать по губам, не только понимать чужие языки. Он легко мог собрать из мельчайших осколков разбитую тарелку — потому что различал смысл всюду, где видел малейшую связь. Только он, наверное, из всех живущих и мог прочитать это письмо.
Подарок, говорили знаки, похожие на крохотные детские рисунки. Мир. Жизнь. Дыхание. Подарок в знак мира. Примите, ходящие на двух ногах, этот подарок в знак мира, и помните — ваш мир смертен. Берегите его…
– Это она.
Стократ долго сидел на поваленной сосне, крепко зажмурив глаза, с обрывком ткани на коленях.
Я посмотрел на Котина.
* * *
Огня в верхнем окошке не было.
– Думаю, сегодня сюда непременно заглянет моя матушка Николетта, вдова писателя Павла Подушкина, ныне супруга олигарха.
Едва увидев дом издали, Стократ понял, что дело плохо, и бросился бегом.
Калитка стояла настежь. Стократ выхватил меч.
– О-о-о, – протянул сосед.
…Даже не разбойник, даже не браконьер. Прыщавый юнец, начинающий грабитель лихорадочно скидывал в мешок все, что видел: посуду, вышитые скатерти, статуэтки, содержимое шкатулок. Он пошел на дело в первый раз — очень нужны были деньги…
Стократ остановился в дверях. Он все никак не мог поверить.
Я распахнул дверь и увидел стройную блондинку неопределенных лет. На ней был костюм от Шанель, на ногах туфли от Гуччи, в ушах сверкали бриллианты размером с кофейную чашку. Пальцем, который украшал перстень с пудовым изумрудом, она показала на Олега.
Через миг парнишка заметил его и попятился, выпуская мешок:
– Леля!
— Ты… бери, ладно! Ты чего? Забирай половину… забирай все, ладно!
Я чуть не расхохотался. Леля и Вава! Сладкая парочка послушных сыночков, которые, избегая скандала на свою голову, предпочитают исполнять любые указания маменек. Дурное настроение, коим из-за отсутствия клиентов с утра маялся ваш покорный слуга, враз улетучилось.
– Ты объяснил человеку, что необходимо сделать? – прищурилась Ирэн.
За поясом у него торчал кинжал, плохо оттертый от свежей крови. Стократ молчал.
– Как раз сейчас я в процессе, – сообщил Леля.
— Забирай! — парень отступал к окну. — А чего?
Ирэн закатила глаза.
– Все приходится делать самой. Как вас зовут?
— Где она? — спросил Стократ.
– Иван Павлович Подушкин, – представился я.
— Она на меня напала! Она напала, у нее нож…
– Ваня, – велела дама, – надо поднять рояль!
Я ожидал чего угодно, но то, что услышал, ввергло меня в глубочайшее изумление.
Парень замолчал навсегда. Из глотки его не вырвалось ни хрипа; он упал на свой мешок, заливая кровью монеты, безделушки и медную фигурку журавля с позолоченным клювом.
– Простите, я не понял!
Стократ стянул зубами перчатки. Вытер клинок о куртку убитого. Спрятал в ножны, не глядя.
Ирэн всплеснула руками.
Пошел наверх, более всего желая никогда не подниматься туда. Повернуться, и уйти, и все забыть.
– Ох уж эта современная молодежь. Рояль! Такая штучка с клавишами. На ней играют. Нажимают на черно-белые пластинки, получается музыка. Блям-блям!
Мертвая вдова лежала у кровати.
Я кашлянул.
Живая девочка, закутанная в одеяло, спала в гнезде у печной трубы. Она не проснулась, когда пришел убийца. Она не открыла глаз, когда вернулся Стократ.
– Я немного знаком с этим инструментом.
Он взял ее на руки и долго держал, слушая, как она дышит. И как бьется ее сердце.
Ирэн сдвинула брови.
– Моя прапрапрабабушка Мари, графиня Глостерало, получила на свой десятый день рождения рояль, который стал нашей семейной реликвией. Сейчас фамильный раритет доставили к подъезду. Может, он там находится в течение ста лет?
Он держал на руках свой Мир, заключенный в человеческую оболочку. Уязвимый, теплый, смертный мир.
– Нет, – ответил я.
И понятия не имел, что теперь делать.
– Значит, вы поняли, что надо делать, – неслась дальше Ирэн, – ваша с Лелей задача – осуществить подъем. Ясно?
* * *
– Можно нанять грузчиков, – опрометчиво предложил я, – есть специальные переносчики музыкальных…
— Кормилица? Да вот, в поселении у замка непременно кто-то кормит, там баронских бастардов родится каждый год по десятку! Ну ладно, не по десятку, но кормилицу найдете. А что за младенец? Подкидыш? Ну и ну…
Ирэн тут же перебила меня:
Страж в воротах был разговорчив и безобиден на вид, хотя Стократ сразу оценил и меч его, и манеру держаться. Такой вмиг из болтуна превратится в воина; у Стократа немного отлегло от сердца.
– Грязные вонючие мужланы в засаленной одежде никогда не прикоснутся своими плебейскими лапами к памяти моих предков.
Мир так опасен. Мир так хрупок. Мир.
Под гулкими сводами он прошел в ворота, свернул направо, повинуясь чутью, и через несколько минут стучал в дверь крепкого маленького дома у внутренней стены. Ему открыла женщина в белой свободной рубахе, с младенцем на руках.
Я покосился на Олега. Тот стоял, опустив глаза.
Услышав запах молока, девочка проснулась и раскричалась.
Ваш покорный слуга поставил себя на место соседа и бодро воскликнул:
— А тощая какая, — недовольно сказала женщина, беря младенца на руки. — Где взял, старик?
– Конечно, Ирэн. Ради вас я готов на все с удовольствием.
Стократ удивился.
В глазах дамы растаял лед.
— В лесу, — ответил, не задумываясь. — Я не такой старик, молодка.
– Ванечка, вы душка. Начинайте, мальчики. Если поцарапаете…
— Вижу, — она пристроила своего ребенка на кровати и взялась распеленывать девочку. — А седой, как лунь… Что же, в лесу дети на ветках растут?
Я весьма невежливо не дал даме договорить.
Наконец-то развернулось одеяло.
– Разрешите переодеться?
— Кожа-то белая какая, как молоко, — удовлетворенно сказала женщина. — Твоя?
— Нет.
– Конечно, ангел мой, – пропела Ирэн, – ваш костюм слишком хорош для простой работы.
— Вижу, что нет, ты смуглый… А ладная какая девчоночка, красавица вырастет… Что стоишь?
Стоит ли объяснять, что «штучка с клавишами» никогда не войдет в крохотный лифт? И сейчас мы с Олегом поднимаем тяжелейшую бандуру. Рояль кабинетный, не концертный, по размеру он как пианино. Но у меня все равно сложилось впечатление, что мы несем сытно пообедавшего носорога. Во время подъема Олега одолел демон уныния, Котин испытал желание бросить «носорога», но потом справился с приступом отчаяния. Мы продолжили путь.
— У меня есть деньги, — сказал Стократ. — Я могу оставить сразу… за несколько лет.
Примерно через час, останавливаясь на каждой ступеньке, сопя, потея, кашляя, чертыхаясь про себя, на дрожащих ногах и с трясущимися руками, мы впихнули гроб с музыкой в апартаменты.
Женщина прищурилась:
– Разрешите предложить вам чашечку кофе? – просипел Олег.