— Стороны, конечно, противоборствующие, — соглашаюсь я без спора, — но мне кажется, что вообще-то им не всегда хватает выдержки.
Джекоб Фосли
СПРОСИТЕ У КОНРАДА
В роли Конрада
Понедельник, 26 апреля 1999 года
ГЕНА НОВАВИТОВ
13.12
3
Теперь, когда квартира вот-вот будет выставлена на продажу, я говорю себе, что настало время заняться поисками собственного жилья. Жить вместе с Ником, конечно же, очень хорошо, но после столь долгой жизни с Элисон мне хочется иметь собственное жилье. Свои собственные четыре стены.
Мы громко постучали и сразу вошли. Елизавета Трифоновна взметнулась навстречу. Сияла улыбками, но глаза бегали тревожно.
— Мы только что о вас говорили и хорошо. Ефим Ефимович, Женя, у нас дорогой гость, мистер Досплю.
Во время обеденного перерыва я по интернету связался с несколькими агентствами недвижимости, расположенными как в самом Ист-Финчли, так и неподалеку от него. Я понимаю, что мне одному не по карману квартира где-нибудь в Мьюзвелл-Хилл. Я, честно говоря, имею весьма смутное представление о том, сколько сейчас может стоить квартира с одной спальней в районе Ист-Финчли. А где-то в глубине души я даже подумываю и о том, чтобы вообще покинуть Лондон и снова вернуться в Бирмингем. В этом есть свой плюс — там я мог бы позволить себе иметь вполне нормальное жилье. Но есть и минус — все-таки прошло уже достаточно много времени с тех пор, как я уехал оттуда. Времена изменились. И того, что было прежде, уже не будет.
Из кресла поднялся, годов тридцати, очень иностранный человек и совсем чисто заговорил по-русски:
— Очень, очень рад! — Он схватил мою руку и не сразу выпустил, смотрел на меня с умилением. — У нас в Канаде теперь много русских, вас очень ждут, у вас будет большой успех, вас там хорошо знают.
Воскресенье, 1 мая 1999 года
Глаза у меня полезли на лоб.
— Послушайте, мистер… — промямлил я.
11.11
Но господин Досплю, видимо, не очень любил слушать, он любил говорить. Выяснилось, что он, Досплю, представляет здесь выдающегося мецената мистера Райфа Добкина. Замечательный Добкин финансирует замечательный же ежегодный фестиваль его, Добкина, имени. Фестиваль проходит сперва в Монреале, а затем — это главное! — в Торонто. Мистер Добкин обожает танцы народов, и каждый фестиваль посвящен одному танцу. В прошлом году это был «Доб-кин-вальс» и приезжали артисты из Вены. А раньше были «Добкин-танго», «Доб-кин-буги», «Добкин-фрейлехс». И вот теперь «Добкин-гопак», который поручено организовать ему, Ивану Досплю.
Я осматриваю первую из предложенных мне квартир в Ист-Финчли. Квартира на первом этаже перестроенного двухэтажного дома, стоящего на нешумной Хай-роуд. Агент, когда я говорил с ним по телефону, сказал мне, что до ближайшей станции метро всего пять минут. А мне потребовалось почти десять минут, чтобы дойти от метро сюда. Единственным способом превращения этих десяти минут в пять могла бы быть пробежка с максимальной скоростью, но совершать такие пробежки ежедневно я, конечно же, не согласен.
К основному блюду, вечеру танца, всегда в виде гарнира привозят еще какой-нибудь музыкальный вечер, или цирк, или театр. К гопаку Иван Досплю решил добавить наш спектакль.
Сопровождающего меня агента по недвижимости зовут Сурав. Он одет в мешковатый костюм, на ногах дешевые ботинки, и это его первый день на новой работе. Я знаю это не потому, что он сказал мне, а потому, что он не может ответить нормально ни на один из моих вопросов, кроме вопроса: «Так вы действительно риелтор из агентства недвижимости?» Я пытаюсь не загонять его своими вопросами в тупик, хотя, признаюсь, мне очень хочется это сделать.
— Иван, Иван! — плескала руками в воздухе Елизавета Трифоновна, — но мы говорим о солидных гастролях, мы играем четыре раза, мы пишем в договоре…
Вместо этого я решаю сконцентрировать все свое внимание на квартире. Это совсем не то, что мне хотелось бы иметь в качестве собственного жилья. Мне кажется несколько странной мысль о том, что, выбирая жилье, приходится ориентироваться только на собственное мнение. Меня это несколько волнует и даже будоражит. Впервые я почувствовал, как это хорошо не быть частью семейной пары. Мысль о том, что я могу делать все, что захочу, веселит и возбуждает меня — ведь в течение шести прошедших лет я не мог принять самостоятельно, без участия Элисон, никакого, даже самого малозначащего, решения, особенно если оно шло вразрез с ее желанием. Да, слишком долгое время я был лишен возможности принимать решения самостоятельно.
— Пишем, пишем! — перебил ее Досплю. — Все уже написали, да! Вы играете в Виннипеге и в Калгари, да! (В речи его вдруг стал проскакивать акцент.) Но главное Монреаль и Торонто — «Добкин-гопак».
Минут через пять мне становится ясно: это совершенно не то, что я хочу. И не только из-за удаленности от метро, а еще и потому, что, по словам агента, телевизионный кабель сюда еще не проложен, а со спутниковой тарелкой могут возникнуть проблемы, поскольку устанавливать ее надо будет на крыше не в той секции дома, в которой расположена эта квартира, а в другой. Кабельное или спутниковое телевидение — очень важный пункт в моих планах относительно новой жизни. Без этого быть счастливым холостяком невозможно, а я намерен стать именно таковым. Тем не менее я осматриваю квартиру еще минут десять, поскольку не хочу отвергать ее только потому, что она не соответствует некоторым требованиям, имеющим для меня решающее значение. Время от времени, бродя по квартире со следующим за мной, как тень, Суравом, я говорю: «Прихожая слишком узкая», «Гостиная какой-то странной формы», «В спальне полумрак даже в солнечный день». А чего ради я вдруг так озаботился недостаточной освещенностью спальни? Не знаю. Такое могло бы озаботить Элисон, но не меня. И тут я чувствую, что она неотступно следует за мной. Я задумываюсь, а не следую ли и я за ней тоже. Да и как вы можете чувствовать себя иначе, если прожили вместе с кем-то столько времени, сколько мы прожили с Элисон?
Оказалось, что приезд самого Досплю связан именно с гопаком. Сегодня он смотрит местный гопак, а ночью выезжает в Киев, смотреть тамошний. Нет, нет, он непременно будет и у нас на спектакле, он посмотрит начало, но потом, — он очень сожалеет, но это его бизнес, — он должен видеть гопак. Спектаклем целиком он насладится уже в Монреале. Он уверен, что имя Гены Новавитова привлечет полный зал русских, у них у всех русское телевидение.
Он вежливо, но крепко стиснул мои плечи.
Вторник, 4 мая 1999 года
— Иван! Иван! — заклекотала Елизавета Трифоновна (она произносила «н» в нос, на французский манер). — Иван! Это не Гена, это Женя, наш чудесный актер. А Гена Новавитов сейчас готовится к спектаклю, он у себя в номере и просил ему не мешать.
Фима Соткин открыл и захлопнул свой широкий рот, похожий на мягкий старинный кошелек, звякнули искусственные зубы.
14.29
— Женя?! — крикнул Досплю, не выпуская меня из объятий. — Пардон! Я думал, это Гена. Ничего! Мы еще увидимся, в Монреале я всех буду знать, а сейчас уже знаю Женю! А? Ничего! Как дела? (Он говорил по-русски, но теперь как бы совсем в переводе с иностранного.)
Риелтор Терри-тинейджер звонит мне на работу и сообщает, как продвигаются дела с продажей квартиры. Я внимательно прислушиваюсь к его голосу, стараясь понять, расстроен он или нет из-за того, что я отменила назначенное свидание. Я самым беззастенчивым образом соврала, что сильно простудилась, и даже несколько раз притворно чихнула для убедительности. Он не понял истинной причины моего отказа и продолжал просить о свидании, и тогда я подумала, что мне следует быть с ним добрее. В конце концов я сказала ему, что время, когда я могу встречаться с кем-то, для меня еще не настало, поскольку раны, которые мне нанесли, еще даже не начали затягиваться. Он ответил, что все понимает и что если мне когда-нибудь захочется поговорить с кем-нибудь, то стоит только позвонить ему по телефону… К счастью, сегодня его голос звучит как-то слишком бодро и весело, и я не чувствую себя столь сильно виноватой, как прежде. Он говорит, что три пары придут смотреть квартиру завтра в шесть часов вечера.
Елизавета за спиной Досплю делала нам большие глаза и прикладывала палец к губам. Мы и молчали. Только улыбались и утвердительно трясли головами.
— Вы будете там? — спрашивает он.
— Не спал ночь. Самолет. Надо силы. Увидимся. Немного сна, — говорил Досплю, пожимая нам руки.
— Нет, я буду работать допоздна.
Он вышел, и тогда мы накинулись на Елизавету.
— О, какая жалость. Ну, может быть, в следующий раз?
— Где Гена? Прилетел? Он здесь?
— Х-м-м-м, — бормочу я. — Возможно.
— Не говорите мне о Новавитове, он поставил меня в немыслимое положение, но мы играем. Мы играем?
— Лиза, душка, мы, стал быть, играем, только кто кого? Я сказал Юре… — начал Соткин, но Елизавета его перебила.
Среда, 5 мая 1999 года
— Знаю! Вернее, не знаю. Насчет женского костюма надо решать. Сейчас! Я вызвала женских костюмеров.
Тут я рванулся.
19.38
— Елизавета Трифоновна, если без моей роли можно обойтись, то зачем тогда вообще мне это нужно? И вам зачем это нужно?! Зачем?
Я только что пришла домой и обхожу квартиру, стараясь понять, изменилось что-нибудь или нет. Странно чувствовать, что чужие люди недавно бродили по моему дому, раздумывая над тем, подходит ли он им, а возможно, и над причинами, вынуждающими меня выставить его на продажу. Интересно, что они сказали о колере стен на кухне. Я сбрасываю туфли, иду к холодильнику, вынимаю пакет клюквенного сока и наливаю себе стакан. По пути в гостиную я потягиваю сок и слышу писк автоответчика, стоящего на серванте у радиатора отопления. На автоответчике одно сообщение. От Терри. Одна из пар — мистер Блейк, художник-оформитель, и его подружка, мисс Квиллиан, ассистент оператора, — назначила повторный осмотр квартиры. Я решаю проявить смелость и на этот раз быть дома.
— Это пьеса, Женя! Это театр! — крикнула Елизавета. — Такая пьеса, такая жизнь, и у нас закрытие гастролей. Хотите поставить жирную кляксу на финал? Хотите обидеть полторы тысячи зрителей? У нас аншлаг. Сейчас привезут Ко-рецкого, и если его правильно побрили…
— В каком смысле?
Четверг, 6 мая 1999 года
— Если его правильно побрили, мы будем играть.
Стоп! В этот момент сверкнула молния в моей голове, и я прозрел. Значит, они решили не заменить Гену, они решили выпустить Корецкого, КАК БУДТО это Гена Новавитов???!!!
19.30
Вот это да! Чудовищно, но гениально. Андрюша с Геной не похожи, но возраст и рост примерно одинаковые. Фирменные знаки Новавитова — шляпа, под ней лысина и черные очки. Издалека, в большом зале, — может проскочить. Андрюша Корецкий всегда считал себя обиженным. С самого начала. Конечно, он должен был играть Конрада. ЕСЛИ БЫ! Да в том-то и дело! Если бы специально на эту роль не пригласили Новавитова. Да! Если бы Андрюша, а не Новавитов снимался во всех сериалах и числился секс-символом страны. Если бы! Но было так, как было. Играл Гена, а у Андрюши постоянно было плохое настроение и нарастающая злоба на всех и вся.
Только что позвонили в дверь.
Ай-ай-ай! Андрюша так презирал коммерческий театр и любую показуху. Но вот трахнул гром, появился шанс. Ты хотел играть Конрада? На, играй! Только обрей наголо голову и забудь, как тебя зовут. На, играй! Ай-ай-ай! И Андрюша согласился?! Ай-ай-ай!
Идя через прихожую к входной двери, я думаю, что неплохо было бы, если бы в воздухе чувствовался аромат только что сваренного кофе или только что разогретых в микроволновке булочек, тогда квартира больше походила бы на обитаемый дом. Я не могу сдержать улыбку при мысли о том, как они воспримут доносящийся из кухни запах сингапурской лапши, разогреваемой в микроволновой печи.
Мои обиды и претензии показались мне мелочными. А Соткин уже убежал примерять женский костюм, и ему было плевать, что в программке будет, как всегда, напечатано в списке действующих лиц: «Баронесса — нар. арт. М.П. Ка-шеварова».
Я открываю дверь и вижу стоящего за ней Терри, который выглядит еще моложе, потому что его козлиная бородка исчезла. Рядом с ним стоит пара, желающая осмотреть квартиру. Они и точно выглядят как художники, к тому же очень молодые. У него длинные волосы, прихваченные сзади в хвостик; он одет в зеленые армейские брюки и изящно сидящий потертый кожаный пиджак; она одета точно так же, как он, ее каштановые волосы также свешиваются с затылка конским хвостиком. Они выгладят как корешки двух томов в собрании сочинений.
4
— Это Дэвид и Аманда, — говорит Терри. — Им очень понравилась ваша квартира.
Была репетиция. Заперли на ключ все двери в зрительный зал, чтоб свидетелей не было. Но все равно в кулисах стояли все техники и обслуживающие и всхлипывали от смеха. На сцене помреж громко суфлировал текст. Но все покрывал непрерывный визг Юрия Ивановича.
— Она просто восхитительна, — не может сдержать восторга Аманда. — Мне так нравится ваша ванная.
— Это я вымарал! Этого куска нет! Сразу вход Садовника. Садовник!
— Квартира великолепная, — соглашается Дэвид. — Это как раз то, что мы ищем.
— Так это вы Садовник, Юрий Иванович!
— Да, да, да, я! Я вхожу. Пропускаем эту сцену, это я знаю. Дальше! Баронесса! Фима, появляйся в верхней двери.
Дэвид и Аманда сказали мне, что готовы на полную катушку растрясти своих родителей и сами занять у кого только возможно, чтобы купить эту квартиру. Они выглядели настолько симпатичными, настолько безоблачно счастливыми, что я не удержалась и обещала оставить холодильник и плиту бесплатно, если им удастся оформить покупку квартиры. Плевать, что Джим наверняка будет спорить со мной из-за этого. Если бы он увидел, как просияли их лица, когда я сказала об этом, то, может быть, и его холодное сердце слегка оттаяло бы. После их ухода я снова плачу, поскольку всем сердцем чувствую, что эта пара будет в этой квартире более счастлива, чем были мы.
Фима появился в верхней двери, и тут смеховые рыдания охватили всех.
Среда, 9 июня 1999 года
И был спектакль.
С первым звонком впустили зрителей. По трансляции было слышно, как наполнялся зал. Переговаривались, кашляли, скрипели стульями. Всегда понятно по звуку, много народу или не очень. На этот раз было очевидно — переполнение. Океанский прибой. Я сидел перед зеркалом у себя в гримерной, вполголоса говорил своему отражению: «Женщины всегда хотят больше того, что мы способны им дать». Вроде органично. Взгляд такой холодный и насмешливый. Нормально. Я еще и еще раз подклеил уголочки новеньких усов, которые на меня напялили. Я волновался, это нормально. Важно другое. Не хочу показаться лучше, чем я есть на самом деле, но я думал о том, насколько больше волнуются мои товарищи. Особенно Андрюша Корецкий, особенно Фима, хотя Фима — исключение.
23.32
Мы начали. Артисты всегда СРАЗУ чувствуют, идет или нет, принимает зал или нет. В присутствии полутора тысяч зрителей, плюс полсотни на приставных стульях, плюс стоящие на ногах возле лож, могло быть всякое. Но случилось самое удивительное. Все шло как всегда! Никакой разницы. Где обычно слегка смеялись, и сегодня слегка смеялись. Кому обычно аплодировали на уход, тому и сегодня. Юрий Иванович в роли Садовника был не то чтобы плохой, нет, не плохой, а никакой. Но когда, скучно отговорив монолог, он поплелся к выходу, а в дверях обернулся, поднял над головой лопату и сказал: «Не надейтесь, я еще вернусь!», раздался аплодисмент. Фиме всегда в этом месте аплодировали, так Фима ж как играл! Юрий Иванович никак не играл, но аплодисмент был. Потом вышел сам Фима. И на сцене, и за кулисами все набрали полный рот воздуха и не выпускали. Ждали. И вышел Фима. В длинном платье с кружевами, в паричке гри де перль с завивочкой, в шляпке с вуалеткой, а также бровки, губки, ну и походочка, и ротик, вернее, пасть в виде старого кошелька! И что? И был обычный аплодисмент, как всегда на выход известной в прошлом нар. арт. М.П. Ка-шеваровой. Словом, все шло нормально.
Я сижу на диване. Диско расположилась у меня на коленях (ведь других коленей в доме нет). Пустая тарелка, на которой недавно были печеные картофелины в мундире и консервированная фасоль, стоит рядом. Телевизор работает, изображение есть, а звук выключен. Я читаю объявления в разделе «Одинокие сердца», напечатанные в номере газеты «Гардиан», вышедшем в прошлый уикенд. Я читаю подряд все объявления, поданные женщинами. Не мужчинами. Только женщинами. За строками почта каждого объявления о том, что женщина около тридцати, некурящая, с хорошим чувством юмора, ищет подходящего спутника, мне видится симпатичная, интеллигентная и финансово независимая женщина, которая любит театр, музыку, долгие прогулки на природе. Все эти женщины ищут любовь. И я задумываюсь, смогу ли найти когда-либо хорошего человека, если холодная реальность жизни такова, что красивые, умные женщины вынуждены предлагать себя в газетной рекламе?
Но ведь сегодня город прощался не со спектаклем, город прощался с Геной Новавитовым. Ждали выхода Конрада. И вот:
Элиза (бежит к дверям). Входите, входите, Конрад, мы вас ждем.
Я беру ручку и начинаю набрасывать послание своего собственного одинокого сердца. Через несколько минут мучительных раздумий на листке появляются несколько строк — лучшее, что я смогла придумать:
Конрад (входит, снимет шляпу). Я вас не обременю? Добрый вечер.
Вошел Андрюша Корецкий в черном костюме, в черных очках, на голове шляпа. Он сказал:
А вдруг повезет? Женщина ближе к тридцати, чем к двадцати, желает влюбиться.
— Я вас не обременю? — И снял шляпу. И обнажилась лысина. И зал — нет, нет, не зааплодировал, — зал закричал единым голосом: «А-а-а-а!». А уже потом грохнула овация.
Я: склонная к романтике, верная, уживчивая, раньше придерживалась левых убеждений.
Акт шел на подъеме. Могу сказать (это очень личное, мог бы не говорить, но ладно, скажу), когда я (в роли Рене, с усиками на лице) произнес: «Женщины всегда хотят больше того, что мы способны им дать», тоже был аплодисмент. Не овация, не гром, просто аплодисмент, — заметили. А между прочим, Ушиц НИКОГДА не имел в этом месте аплодисмента. Это пустяк, но, чего лукавить, приятно.
Люблю кино, театр и бадминтон.
В антракте прибежала Елизавета. Возбужденная, окрыленная. Жена шефа «Аэрофлота» в восторге, мэр прислал корзину цветов. Досплю немного опоздал к началу, но триумф в зале при выходе Конрада видел, был потрясен, сказал, что счастлив будет встречать нас в Канаде, и уехал глядеть гопак.
Вы: высокий, веселый, умеющий говорить и слушать.
Во втором акте и игра актеров, и реакции зала — все немного пошло на спад.
Давайте встретимся, а там посмотрим, вдруг что получится.
Мои актерские способности можете оценивать как вам будет угодно, но опыта у меня не отнимешь. Большими ролями меня не баловали, все больше на подхвате, но в театре варюсь сильно давно. Так что было время понаблюдать и сделать кое-какие выводы. Уверяю вас, что я наблюдатель объективный. В начальные годы я все прошел. Были надежды, было самомнение, тщеславие. Обиды, зависть — все было. А потом… может, именно зависть сделала меня особенно зорким к более успешным коллегам (я откровенно говорю), а может, Бог дал склонность к обобщениям, но в театре я много такого знаю, о чем другие понятия не имеют. Если в моем рассказе я выгляжу иногда злым сатириком, то, поверьте, на самом деле я действительно злой и действительно вижу всю подноготную нашей до самой глубины фальшивой профессии — это во-первых. А во-вторых, плевать я хотел на все, что подумают обо мне другие, и вы в том числе. Я знаю, что я объективен, и точка. И довольно об этом!
Пока я мучилась над этим вычурным объявлением, я не могла не думать о себе и Джиме. Я все еще не могу окончательно поверить в то, что между нами все кончено. Ведь мы же так долго были вместе. Я думала, что этому не будет конца. И вот теперь самая долгая связь в моей жизни распалась. Я не могу думать о работе. Я вообще ни о чем не могу думать. Меня все время тянет лечь, свернуться калачиком и плакать. Я столько плакала в последние несколько месяцев, что сам плач, как мне кажется, уже не приносит ни малейшего облегчения и даже немного наскучил. Когда слезы проливаются в таком количестве, то к ним волей-неволей привыкаешь. Ведь ты уже в таком состоянии, когда, кроме злости и горечи да еще назойливой мысли, что вдруг все это неправда, ты уже ничего не чувствуешь.
Так вот, иногда сгоряча актер может без подготовки сыграть лучше, чем после долгих репетиций. Это бывает от возбужденных нервов и от внезапно возникшего сочетания двух чувств — ужаса и свободы. Ужас освобождает от ответственности, а свобода от тупой режиссуры и бездарных текстов дает легкость. И в результате победа! Все поздравляют, и сам считаешь себя героем. Но надо знать (я, по крайней мере, знаю!), что это обманчиво. Это как быстрее всех пробежать первые сто метров на десятикилометровой дистанции.
Я не нахожу покоя еще и потому, что не понимаю, как мы дошли до этого. Я совсем ничего не понимаю. Ведь мы с Джимом вместе с 1993 года. И я не могу объяснить, как все, что раньше было таким хорошим, вдруг оказалось совсем не тем, что надо. Я просматриваю нашу жизнь день за днем. И всякий раз одни и те же вопросы лишают меня покоя. Как это могло произойти? Почему это произошло? Я снова и снова терзаю себя поисками ответа на вопрос: «Что было не так?» Я, конечно, обсуждаю это с друзьями — в основном с Джейн. Друзья — это замечательно, но сколько бы и в каких подробностях я не рассказывала им о нашей жизни, правды от них мне никогда не узнать, потому что они на моей стороне. Они всегда во всем обвиняют Джима. И хотя я отчасти соглашаюсь с ними, для меня это слабое утешение. Оно приносит лишь опустошенность. Я не слышу от них того, чего в действительности не знаю. Я хочу… мне надо убедиться, и убедиться без малейшей тени сомнения, что в том, что он ушел, нет моей вины.
Возвращаюсь к сюжету. Второй акт шел очень так себе. Выдохлись, перегорели, устали. И публика устала. Всю свою любовь к Гене Новавитову (в исполнении Андрюши Корецкого) зрители отдали в овации на первый выход, а потом уже смотрели спокойно и без истерик. Андрюша играл нормально. Местами лучше, местами хуже. Но текст звучал немного по-новому, была некоторая свежесть. И от свежести интонаций особенно очевидно становилось, что текст плохой и пьеса яйца выеденного не стоит. Остальные, то есть все мы, не заврались, вполне пристойно разобрались с новыми ролями, но аплодисментов уже никто не сорвал. Так и шло — один сказал, другой сказал, один вошел, другая вышла. Про мою бывшую роль никто не вспомнил. И в публике не шептались: «А где же вот этот, который в программке назван Страховой Агент, когда он появится? Что ж это его все нет да нет, и кто же его, интересно, играет?» Никто не перешептывался, и никому это не было интересно. Акт шел на три с плюсом.
Искоса смотрю на мобильный телефон.
Исключением был Фима Соткин. Пожалуй, во втором акте он один и привлекал внимание. Текст он забыл целиком, суфлера не слышал. Но ведь и Маргарита Павловна отродясь не знала этого текста. Зато Фима так шамкал, выделывал такие гримасы, так уходил в верхнюю дверь, цокая высокими каблуками, что ему одному отвечали смехом и хлопали. Но вот он ушел со сцены, а действие все тянулось. Интрига перестала дергать зрителей за нервы. Все шло на довольно унылую коду.
Беру его в руку.
Кладу на место.
НО! Когда мы все стали выстраиваться по вертикали на лестнице, когда зазвучали первые аккорды финальной песни, какая-то невидимая молния пронзила зал. Вдруг образовалось напряженное намагниченное поле. Музыкальная волна ополоснула воздух, кончилось инструментальное вступление, каждый из нас поднял правую руку вверх и…
Беру снова.
ПОТОМ БЫЛ ДЕНЬ, И НОЧЬ БЫЛА,
Снова кладу его на место.
БАЛА-БАЛА, БАЛА-БАЛА,
Наконец снова беру его, нахожу в памяти телефон Джима, нажимаю клавишу «Набор номера». Телефон на другом конце звонит семь раз, потом включается голосовая почта. Я глубоко вздыхаю и диктую сообщение.
— запели мы.
Мы прощально махали правыми руками, а левые руки, отведенные в сторону, жестом изображали: «Как жаль, что мы расстаемся, но что поделаешь!»
23.56
«Браво-о!» — взвыла публика. Мы спели первый куплет, потом второй, и, наконец, третий, где повествовалось о том, что всему бывает конец, что в конце спектакля всегда закрывается занавес, и что:
ПОТОМ БЫЛ ДЕНЬ, И НОЧЬ БЫЛА,
Уже поздно. А Лондон никак не может угомониться. Шум машин, гудение автобусов, крики торговцев гамбургерами и припозднившихся гуляк, выходящих из баров и пабов, несутся отовсюду. На мне костюм, в котором я хожу на работу. Галстук засунут в боковой карман пиджака. Вся моя одежда пропитана сигаретным дымом, хотя сам я не курю. Мы сильно выпили с Ником. Мы вдоволь наговорились о том, что показывают по телевидению, о работе, побрюзжали насчет того, что бельгийское светлое пиво почему-то всегда подают в кружках для дам, потолковали о музыкальных записях, купленных в последнее время, ну и, конечно, чуть-чуть продебатировали политические новости. Я выпил слишком много и сейчас, стоя с Ником на Тоттхем-Корт-роуд в ожидании автобуса на Ист-Финчли, чувствую тошноту и одновременно жалость к самому себе.
БАЛА-БАЛА, БАЛА-БАЛА.
Полы занавеса стали сдвигаться. В зале хор женских голосов закричал, скандируя: «СПА-СИ-БО!».
Мой мобильный телефон подает сигнал. Достаю его из кармана пиджака, смотрю на дисплей. Четыре упущенных звонка и несколько СМС-сообщений.
Занавес снова открылся. Зал встал. Кричали, хлопали, несли цветы. На глазах были слезы.
Сообщение первое:
— Джим, это я. — Преувеличенно долгий вдох, пауза, выдох. — Послушай, мы наговорили друг другу массу ужасных вещей после… ну… после того, как разошлись… но теперь, когда квартира продается и мы общаемся через адвокатов, я чувствую… может, нам стоит попробовать в последний раз восстановить наши отношения. Я думаю, что семейный психолог сможет нам помочь…
5
Сообщение второе:
Белые, пухлые, как бы надутые изнутри воздухом, слегка дрожащие руки, почему-то они маячили в памяти, когда я думал об уснувшем моем соседе по купе. Поезд шел ровно. Не было вот этого «ды-дым, ды-дак, ды-дэн, ды-дон…», как в старые времена. Колеса не стучали на стыках. Стыков, видимо, не было. Смотри-ка, и у нас, как в Европе, сплошная, длинная рельсина. Здорово! Не замечал. Нуда, я ж давно в поезде не ездил, все больше самолетом.
— Джим, это снова я, Элисон. — Преувеличенно долгий вдох, пауза, выдох. — Прости, меня прервали. — Пауза. — Я даже не могу припомнить, на чем я остановилась. — Долгая пауза. — Ах да, вспомнила, я говорила о психологе. Пойми Джим, мы нуждаемся в помощи. Я знаю, Джим, ты поставил крест на наших отношениях, а я нет. — Пауза. — Послушай, придешь ты или не придешь, но я встречаюсь с ней через неделю. Она является одним из авторов методики, которую я видела в деле. Она автор книги по самопомощи, которую я уже купила, «Как добиться того, чтобы любовь расцвела», а зовут ее Кэролайн Робертс, и ее кабинет на Крауч-Энд рядом с Бродвеем. Я заплачу за все встречи. Прошу тебя, приди хотя бы один раз, хорошо? От тебя требуется только прийти, и больше ничего. Неужели это так трудно? Всего лишь прийти…
По правилам мне полагается полка в четырехместном купе, но Маргариту Павловну пришлось все-таки положить в больницу, а билет ей был уже куплен. На радостях успеха решили не мелочиться, и меня отправили в СВ. В тот вечер мы все заменяли друг друга, ну так еще одна подмена, не самая сложная. Попутчиком оказался пожилой, интеллигентный мужчина. Когда я ввалился в купе за минуту до отправления, сосед уже успел домовито расположиться. По традиции тридцатилетней давности он был уже в полосатой пижаме. Постель разостлана. На столике одноразовые прозрачные тарелочки, в них пара ног копченой курицы, пирожки, огурцы, сыр, ну и прочее, возглавляемое бутылкой водки «Хортица». Он как будто ждал соседа, даже рюмки стояли две.
Сообщение третье:
Поздоровались, представились друг другу. Валерий Александрович (так его звали) тонко порезал помидор, наполнил рюмки. Я смотрел на его пухлые, слегка дрожащие руки. Он поднял голову, улыбнулся.
— Это становится смешно. — Преувеличенно долгий вдох, пауза, выдох. — Почему они не делают эти вещи так, чтобы они нормально работали? — Еще один преувеличенно долгий вдох, пауза, выдох. — Я ведь не на телевикторине; я сижу с телефоном в руках, но никто не спешит мне ответить. — Снова еще более преувеличенно долгий вдох, пауза, выдох. — Это — если ты вдруг не узнал — снова Элисон. Я действительно уверена, что нам надо уладить все наши дела, но одна я не могу этого сделать. Уверена, что мы не можем так просто взять и отбросить прочь все, что было, без…
Сообщение четвертое:
— Если не возражаете, милости прошу! С отбытием!
— Эта машинка такая жалостливая! Это я. Ты знаешь, что мне сейчас надо. Послушай, пожалуйста, позвони мне как можно быстрее и скажи, что ты об этом думаешь.
Мы выпили, и я подумал, что подобное испытывал только в бесконечно далеком прошлом веке. За второй рюмкой он рассказал, что его провожали жена и дочь, но он настоял, чтобы не ждали отхода поезда, и приказал шоферу везти их домой, дочка не очень здорова, и любой сквозняк, понимаете, может… Он налил по третьей. Белые руки немного тряслись. Я сказал, что сало просто потрясающее. Он сказал: «Ну, Украина есть Украина». Он член Международного Экспертного Совета по определенным специальным электронным системам. После переговоров в Москве все переместятся в Вену на пленарное заседание.
Даже в подпитии я понимаю, что лучше ей не звонить. Лучше вообще не давать о себе знать. Не могу понять, что она все время наезжает на меня с этой дамой, семейным психологом. Более худшего сообщения послать она мне не смогла бы. Меня просто передергивает при мысли о том, что разбираться в наших делах будет кто-то третий. Я даже и представить себе не могу, насколько это было бы мучительно. Я не могу заставить себя читать страницы раздела семейных проблем в журнале без того, чтобы не содрогнуться и не удивиться тому, что существуют люди, лишенные даже малейшего чувства стыда.
Укачивало. На меня надвигалась дремота. После спектакля мы все пили шампанское в честь окончания сезона. Была и водка, водку тоже пили, закусывать было некогда, всё наспех, а теперь вот закуска, сало замечательное и опять водка. Глаза мои смыкались. Я не сразу отметил, что мой vis a vis умолк. Я встряхнулся. Валерий Александрович смотрел на меня странным неподвижным взглядом, рот был приоткрыт, на лице застыла удивленная улыбка.
— Я вас узнал, — сказал Валерий Александрович. — Вы артист?! Мы сегодня были на вашем спектакле. Извините, я только сейчас вас узнал, вы играли этого… с усиками… Рене, да? Поразительно, как мы встретились. Я ведь до сих пор под впечатлением.
Среда, 7 июля 1999 года
Он снова наполнил рюмки, и его пухлые белые руки больше прежнего подрагивали.
— У вас, конечно, замечательный театр. Я, может быть, не все понял, проще говоря, даже не все расслышал, что поделаешь, возраст, слух ухудшается, но общее ощущение удивительное. Какая культура, какая проработанность всех деталей.
17.34
Внутренняя поверхность двери купе была зеркальная. Я повернул голову и увидел свое отражение. Мне не понравилось мое лицо. То есть не само лицо, уж какое есть, такое есть, а выражение лица. Смесь тупости и притворства. Я полагаю, это вещи несовместные, либо одно, либо другое! Но в данном случае была именно смесь — и отупение, и хитренькая вежливая улыбочка.
Я нахожусь рядом с мостом Блэкфрайарз, когда начинает идти дождь. Я уже лезу в сумку, чтобы достать зонт, но вдруг чувствую в воде, льющейся с неба, какую-то сладость и жизнеутверждающую силу, а поэтому так и не вынимаю зонт, а продолжаю идти дальше, с удовольствием подставляя лицо падающим каплям. Через несколько минут я прихожу на работу к Джиму. Я не надеюсь на случайную встречу с ним. Я скорее рассчитываю на то, что мое присутствие поблизости от него будет зафиксировано его психическим радаром, пробудит в нем чувство стыда и заставит хоть что-то делать. Я не могу поверить в то, что он так и не позвонил мне, получив все сообщения. Я не могу поверить тому, что он не хочет дать нам возможность предпринять еще одну попытку. Или по крайней мере попытаться найти способ разрешить проблемы, возникшие между нами. Я лезу в сумку за телефоном, нахожу в телефонной книге номер Джима и нажимаю клавишу «Набор номера». Я ничуть не удивляюсь, услышав, что телефон Джима по-прежнему, как и все предыдущие недели, настроен на режим приема голосовых сообщений.
— Я когда-то был большим театралом, — говорил Валерий Александрович, — ездил в Москву, в Ленинград специально смотреть спектакли. Теперь, конечно, многое изменилось. Публика изменилась, стала грубее, но все равно! Моя Лиза, это дочь, она, знаете, немного нездорова, у нее своеобразное восприятие мира, но как она была сегодня счастлива. Вот сегодня зрители больше всего ждали этого знаменитого Гену Новавитова, а Лизонька, она далека от общей моды, она, я это видел, в целом все воспринимала. От настоящего искусства каждый берет свое. Сегодня для меня чудом была Маргарита Кашеварова. Я ведь ее помню молодой. Она изменилась, это естественно, но то, что я ее снова вижу и в ней столько подвижности, столько комизма… Да, большое наслаждение. И музыка! Эта последняя песня — «Потом был день, и ночь была…». Незабываемо!
— Это опять я, — говорю я вялым голосом. — Уже невесть сколько времени, как от тебя ни звука. Я же знаю, что ты здесь; я видела тебя с Ником в «Йоркшир Грей» на Ленгем-стрит… и прежде чем отвечать мне, знай, что я пришла сюда исключительно по делу, а не для того, чтобы выслеживать тебя… я просто хочу услышать от тебя ответ, но, согласись, говорить о наших делах где-нибудь в пабе да еще и в присутствии твоих приятелей — не самое разумное, что можно сейчас предпринять. Неужто моя просьба сделать одно-единственное одолжение для меня, вернее, для нас, настолько обременительна? Я договорилась с миссис Робертс. Пожалуйста, приди. Я уверена, что это наш последний шанс.
Не спалось. Сон куда-то улетучился. Я лежал на спине и смотрел в потолок. Поезд шел ровно. За незашторенным окном проносились огоньки, и светлые блики легко прыгали по потолку, по стенам, по зеркальной поверхности двери. Сосед спал. Я думал о нем, думал об этом человеке из прошлого века, который, сидя в зале, умудрился увидеть то, чего на самом деле не было. Смешно! Кому рассказать — обхохочется. Потом я думал о его больной дочке, о ее счастье присутствовать при апогее нашей бессмыслицы, и это уже было не смешно.
23.33
Я вдруг вспомнил, что у Елизаветы Трифоновны тоже болеет дочка, а с мужем она рассталась, и вот крутится между театром и бесконечными врачами, сиделками, няньками. А каково Андрюше Корецкому с его тайным триумфом?! Он достиг апогея своего творчества, свершилось то, о чем мечтал. И он не спасовал, сыграл, местами даже очень славно сыграл Конрада. Но далыие-то что? Как они разберутся с Геной, с ролью, с театром, с публикой? А Гена? Может, ему вовсе не в радость съемки в Марокко, он ведь жутко устал, почти до предела износился и сам это понимает. Но он обложен, обвязан контрактами, собственным успехом, собственным агентом, который давно уже ловко перевернул ситуацию, и теперь не он работает на Гену, а Гена на него. И обоим уже не остановиться. Маргарита Павловна смешная и невыносимая. Ей, конечно, давно пора бы на даче с внуками сидеть, но внуков-то нет. Да и дача есть ли? Оставили мы ее в больнице. Говорят, больница хорошая, по местным меркам высший класс. Но все-таки другая страна, чужой город. Хотя ее и здесь помнят, вот она действительно была звездой на весь СССР. Упустила момент выскочить из беличьего колеса актерской профессии и вот перебирает лапками, старается не отстать, а лапки уже слабенькие.
Фиму вчерашнего вспомнил в вуалетке и на каблучках. Фима силен! Интересно, он понимает, что, собственно говоря, происходит? Скорее всего, нет. Фима прочно защищен своим Божьим даром и, прости, Господи, глупостью.
Уже поздно, я устала и мечтаю добраться до кровати, но, вместо того чтобы лечь, сижу в гостиной с Диско и слушаю самые печальные мелодии из всех, которые у меня есть, однако выбор у меня очень небольшой — всего два диска: «Лучшие мелодии в стиле диско. Том второй» и альбом группы «Травис»
[62] «Тот, который». Альбом группы «Травис» — это как раз то, что больше всего соответствует моему печальному настроению; под этот прекрасный аккомпанемент я меньше чем за час на три четверти опустошаю бутылку «Мерло» и выкуриваю целую пачку «Мальборо Лайтс». Весь диск проигран, музыка смолкла, я смотрю на стоящую передо мной бутылку, выливаю остатки вина в стакан, тянусь за сигаретами и зажигалкой. В пачке всего одна сигарета. Я достаю ее, зажимаю губами. Палец на курке зажигалки… но я вдруг опускаю руку и кладу ее на стол.
Остановка. Светлый блик застрял в зеркальной двери. Неразборчивый голос неведомой станции что-то непонятное объявил по радио. Сосед спал. Я смотрел в потолок. Фима глупый? Да? А я умный? Я все понимаю, все могу разобрать, оценить? Да? Полторы тысячи человек кричали «Браво!», девочки протягивали букеты, кидали их под ноги, и цветы недешево стоят, а я вижу в этом всего лишь обман зрения? Валерий Александрович принял Фиму Соткина за Маргариту Кашеварову. Это он сослепа? А может, иначе? Может, та Марго, и тот фильм, и тот спектакль так сохранились в его памяти, что он теперь смотрит на сцену и видит свое, только ему дорогое, никому другому не доступное. Это магия, это вера в невидимое. В этом и есть чудо искусства.
«Как это глупо, — думаю я. — Ведь мне еще нет и тридцати, а я уже испытала, что такое развалившийся брак, пристрастилась к курению, от которого, вероятно, и умру». Кладу сигарету и зажигалку в красно-белую пачку «Мальборо Лайтс». Затем иду в резервную спальню, опускаюсь на колени у края кровати, достаю из-под нее обшарпанный коричневый чемоданчик и открываю его. В нем старые письма от друзей, от семьи, фотографии прежних дней, памятные подарки и сувениры, напоминающие о более счастливых временах. Я кладу пачку с сигаретой и зажигалкой в чемоданчик, закрываю его и снова задвигаю на место, под кровать.
«Вот так-то, — думаю я. — Больше ни одной сигареты. Никогда».
Поезд тронулся. Очень осторожно, без рывка, только медленно, а потом быстрее поплыли светлые блики. Надо всех простить. За фальшь, за подмену, за слепоту, за глупость. Нет, нет, это тоже неправильно, прощать нельзя, надо судить. Но не мне! Кому-то другому. Катя, кажется, обиделась. Еще бы! Плохо я с ней простился, ужасно. «Позвоню, — сказал я, — посмотрим, как там, что». Ужасно. Она ж мне кусок молодости своей отдает, жизни своей. Прости меня, Господи. Не мне, не мне судить. Меня судить надо. За неблагодарность. Меня взяли! Судьба меня укутала в пыльные тряпки театральных кулис, столько лет я на сцене. Я рядом с этими талантливыми, безоглядными людьми. Так и нужно, в нашем деле нельзя оглядываться, с ума сойдешь, как я, кажется, свихну с ума этой ночью.
Ай! Слезы выступили у меня на глазах.
Пятница, 6 августа 1999 года
Благодарю, благодарю! Меня взяли. Благодарю за то, что я участник этого святого безобразия. Прости меня, благослови и сохрани моих товарищей! Как жаль, что я неверующий.
Ноябрь 2010 Москва
9.45
Сегодня мы продаем квартиру. Я и Элисон через своих адвокатов договорились встретиться в офисе фирмы «Фитцсиммонс и Баркли» на Хайгейт для подписания соглашения. Нам не обязательно ставить свои подписи одновременно. Моя адвокатесса не один раз указывала на это обстоятельство, уверяя, что благодаря ему я буду избавлен от эмоционального стресса. Я, конечно же, пропустил ее уверения мимо ушей. Мне кажется, что эмоциональный стресс — это тот минимум, которым должны закончиться наши с Элисон отношения. Иначе эта процедура будет просто выхолощенной или стерильной. Я хочу сказать «прощай!» нашим отношениям. Все, баста! И так оно и будет! Мне неизвестно, чувствует ли Элисон то же самое. Думаю, что да, потому что она также не возражала против совместного подписания.
Фирма «Фитцсиммонс и Баркли» располагала всем, что, по моему мнению, должно быть в адвокатском бюро. Дежурный адвокат за конторкой в вестибюле, несколько чахлых пальм в горшках, приемная со стульями для клиентов, ожидающих своей очереди; в этой приемной сейчас и находится моя бывшая супруга со своим адвокатом. На Элисон черная рубашка, синие джинсы, на ногах черные башмаки на платформе. Она поменяла прическу и цвет губной помады. Что касается меня, то я выгляжу немного вызывающе. Я отпросился на сегодня с работы, потому что, проснувшись утром, вдруг осознал, что почти утратил волю к жизни. На мне футболка с лицами музыкантов легендарной группы «Северная душа», купленная на рынке «Ковент-Гарден» после того, как в одном из журналов я увидел фото одного музыканта в такой футболке; пиджак в тонкую полоску, бежевые брюки из вельвета в толстый рубчик с раструбом от колен, красные баскетбольные кроссовки. Все составляющие костюма продуманы заранее. Я не хочу выглядеть бухгалтером под тридцать, оставшимся в одиночестве после того, как долговременные семейные отношения рассыпались в прах. Я хочу выглядеть крутым, не согнувшимся холостяком, довольным и своим положением, и тем, что весь мир у его ног.
— Привет, — говорит Элисон, вставая и глядя мне прямо в глаза. — Как ты?
ДИВИДИ.Повесть времен высоких технологий
Отвечаю на ее приветствие мимолетной улыбкой и сухо говорю:
— Филипп хочет снимать кино, — сказал Рустам.
— Нормально.
— Ну и чего делать?
— Ты так и не ответил ни на один мой звонок.
— Работать, — сказал Рустам, и глаза его были задумчивы. — Он хочет, чтобы Светлана заснялась вместе с Альпачиной. Альпачине звонили, агент сказал, он, вроде, с женой разводится, времени совсем нет, и еще в другом кино снимается.
— Ты знаешь, я был отчаянно занят.
— Херово, — сказал Федор. — А какая Светлана? Светка, что ли?
— Теперь уже все равно. Я отменила все назначенные встречи. Но я думаю, что могла бы снова договориться с семейным психологом, а насчет оплаты не волнуйся, я за все заплачу сама.
— Ну да, Светлана Борисовна. Подарок ей хочет сделать на день рождения.
Я испытываю какой-то внутренний зуд; меня так и подмывает спросить, чего ради она решила сама оплатить встречи с семейным психологом. Но я сдерживаю себя и не задаю этого вопроса, поскольку, услышав ответ на него, мне придется сказать «нет». Поэтому я меняю тему разговора на другую, которая едва ли может привести к спору:
— А она, вообще, может это… ну, как артисты в кино?
— Как поживает кошка?
— А то! — сказал Рустам. — Вот папка, там документы — вся раскидка, вникай и делай.
— Ее зовут Диско.
— Ага, — сказал Федя.
— Хорошо, как поживает Диско?
И вышел.
— Она в полном порядке.
* * *
— Отлично, — говорю я. — Передай ей привет от меня.
Идею подала Вероника Абердян, профессионалка (ее фильм «Черви козыри» — участник спецпоказа на МКФ). Идея простая:
Адвокат Элисон встает, потому что моя адвокатесса входит в вестибюль и приближается к нам. Череда вежливых улыбок и рукопожатий, после чего мы идем по длинному коридору в кабинет. Моя адвокатесса что-то произносит на юридическом языке, адвокат Элисон что-то отвечает ей на том же языке, а мы с Элисон переглядываемся, делая вид, что понимаем, о чем они говорят.
ДВЕ СЕСТРЫ. ОДНУ УБИЛИ. УБИТАЯ ИМЕЛА ДОЧЬ, КОТОРУЮ ЖИВАЯ (Светлана Борисовна) УСЫНОВИЛА. ДОЧЬ УКРАЛИ. ТЕПЕРЬ НАДО ИСКАТЬ И ТРУП, И ДОЧЬ. СЛЕДОВАТЕЛЬ ВЕСЬ ПРОПЛАЧЕН, ПО ГОРЛО В КОРРУПЦИИ (арт. Спиваковский — с ним уже на связи). КРЫШУЕТ СЛЕДОВАТЕЛЯ БЫВШИЙ ГЕНЕРАЛ КГБ, ТЕПЕРЬ ВОЗИТ НАРКОТУ ИЗ КОЛУМБИИ ПОД ВИДОМ КОЛБАСЫ И ВАФЕЛЬНЫХ ТРУБОЧЕК (арт. Пороховщиков — сейчас в отпуске, хер знает где его искать).
И вот подходит момент, когда нам надо подписывать необходимые бумаги. Элисон подписывает первой и не смотрит на меня. Я не знаю, чего я ожидал от нее, но то, что я вижу, превзошло мои ожидания. Теперь моя очередь. Три экземпляра соглашения и зеленая ручка с черными чернилами. Как хорошо, что они догадались приклеить маленькие красные указатели к тем местам, где нужно поставить подпись. Эти красные полосочки бумаги вдруг наводят меня на мысль о том, что, видно, не с моим умом постичь, что здесь в действительности происходит. Я чувствую себя шестилетним ребенком, которого учат писать. Смотрю на подпись Элисон. Так аккуратно и четко, как она, мне не расписаться. Подношу ручку к бумаге, и тут мое сердце начинает учащенно биться. По мере того как моя подпись возникает из-под пера, сердцебиение делается все более и более учащенным. Я-то ожидал, что Элисон свалится в обморок или с ней случится что-нибудь еще более драматическое. А она и глазом не моргнула.
ЖИВАЯ СЕСТРА НАНИМАЕТ ЧАСТНОГО СЫЩИКА, С ВИДУ ХОРОШИЙ РУССКИЙ МУЖИК, НА ДЕЛЕ — КИТАЙСКИЙ ГАНГСТЕР (арт. Дм. Назаров — без проблем).
Одна подпись есть. Осталось расписаться еще два раза.
В НОЧНОМ КЛУБЕ ЖИВАЯ (Светлана Борисовна) ЗНАКОМИТСЯ СО СЛЕПЫМ ИНОСТРАННЫМ СТАРИКОМ (Альпачина), БЫВШИЙ ИНТЕРПОЛ, А ОН ГЛАВНЫЙ БЫЛ СПЕЦИАЛИСТ ПО КИДНЕППИНГУ — ТО ЕСТЬ ПО ПОХИЩЕНИЮ ДЕТЕЙ И ВОЗВРАЩЕНИЮ ПОХИЩЕННОГО.
Я смотрю на свою только что выведенную подпись. Наши с Элисон подписи стоят друг против друга по разные стороны страницы. Мне кажется, что мой желудок сейчас тоже принимает участие в процедуре подписания и по этому случаю с ним творится что-то невообразимое. Я не могу отогнать от себя навязчивую мысль, что в ближайшие шестьдесят секунд должно что-то случиться для того, чтобы остановить то, что здесь происходит. Я чувствую, что, когда распишусь два раза, останется только одно пустое место для подписи, которое еще будет связывать нас воедино. То, что произойдет сейчас, будет начальной точкой превращения нас в чужих друг другу людей. Я вернусь к тому, чтобы быть Джимом. Она вернется к тому, чтобы быть Элисон.
Это все пролог. А дальше Старик берется за дело, и тут уж как пойдет, так и пойдет — все зависит от Альпачины).
* * *
Я подписываю вторую бумагу.
— Филипп купил остров, — сказал Рустам. — Около Корфу.
— Где это?
Две подписи есть. Осталось расписаться еще один раз.
— В Греции.
Наконец я подписываю и третью бумагу.
— Ну и чего делать?
Подписывать больше нечего.
— Визы делать. Светлана назначила кастинг режиссерам. Будет их пробовать. А тебе надо шенгены делать — отправлять их. Ну и билеты — бизнес-класс. Вылет одиннадцатого. Вот список, держи.
Потому что все, что было, уже почти закончилось. «Элисон и Джим» вот-вот прекратят существование.
Федя уперся взглядом в бумагу и понимающе пошлепал губами.
— А Светка… — начал он.
— Светлана Борисовна уже там. Она их ждет. Кастинг будет три дня. Обратные билеты им возьмут на месте. Кого выберет, там останется с ней работать.
— Оганезов, Кравцов, Мыльников, Коловоротов, — читал Федя, — Цуккер-ман, Васильев, Васильев… два раза Васильев?!
— Это разные, инициалы смотри. — Рустам занимался бумагами на столе.
— А.Р. и И.Р. Братья, что ли? Братья Васильевы?
Часть седьмая
— Один Романович, другой Рубенович. Расшифровку внизу смотри.
Сейчас
Федя кивал головой, шлепал губами.
2003 год
— Цуккерману можешь сразу обратный билет брать, на двенадцатое. Его Филипп так и так не утвердит. Все понял?
— А то! — Федя двинулся к дверям.
Пятница, 17 января 2003 года
— Цуккерману обратный эконом-класс бери, — крикнул Рустам.
10.45
— Ага, — сказал Федя.
Я дома и жду, когда позвонят во входную дверь. Странно даже подумать, что через несколько минут я увижу Джима, увижу впервые за прошедшие почти четыре года. Я все время пытаюсь представить себе, как протекает его жизнь без меня, но всякий раз из этого ничего не получается. Мне кажется, что он просто перестал существовать, как только наши пути разошлись. Как будто все, что было раньше, было во сне. Я встаю и собираюсь пойти надеть пальто, когда раздается звонок. Подхожу к входной двери и снимаю трубку домофона.
И аккуратно прикрыл дверь.
— Кто там?
* * *
— Это я, — отвечает Джим.
Докладная записка по картине «ЧАС СЛЕПЦА» (название условное)
— Сейчас я тебя впущу.
От Вероники Абердян (лента «Черви козыри» —
Он поднимается по лестнице, а я стою на площадке у входной двери и жду его.
участник спецпоказа на МКФ)
— Привет, — говорю я. — Не хочешь зайти на минутку.
Дорогой ФИЛИПП ГРИГОРЬЕВИЧ!
Он заходит вслед за мной в квартиру и запирает за собой дверь.
По Вашему желанию я присутствовала на режиссерском кастинге по фильму «ЧАС СЛЕПЦА» (название условное). Как Вы просили, мое впечатление излагаю кратко и, в меру моих сил, объективно.
— Как у тебя хорошо, — говорит он, садясь на диван. — Чувствуется твое присутствие. Давно ты здесь живешь?
ОГАНЕЗОВ и КРАВЦОВ отвергнуты сразу. Про первого Светлана Борисовна сказала — «тряпка», про второго — «окончательный мудак» (между прочим, очень тонкое и точное наблюдение).
— Скоро шесть месяцев, — отвечаю я.
КОЛОВОРОТОВ, на мой взгляд, слишком долго и слишком сложно говорил. Он видит будущий фильм как «манихейскую драму со саспенсом внутри» (его слова). Мне показалось, что он утомил Светлану. Коротко говоря, она уснула. Решения по Коловоротову нет, но у меня большие сомнения — сойдутся ли столь разные индивидуальности? Решать, конечно, Вам.
— Одна?
МЫЛЬНИКОВ, я бы сказала, не проявил себя. На любые вопросы, мои и Светланы Борисовны, он отвечал: «У меня есть ребята — отличные каскадеры, думаю, они решат проблему». Мы посоветовались со Светланой Борисовной — он ей тоже не показался.
— Прошу прощения?
ЦУККЕРМАН, конечно, очень способный человек, но он все видит через музыку. Он сразу предложит песню, которая должна звучать на протяжении всей картины, сказал, что будет много танцев. Сел за рояль и попросил Светлану Борисовну, как он сказал, «немного подвигаться». Ну, она и подвигалась, ей это очень свойственно. Встреча проходила очень мило, но хочется спросить, при чем тут «ЧАС СЛЕПЦА»? Название, конечно, условное, но все-таки!
— Извини… я хотел спросить, ты сама купила эту квартиру?
Решать, разумеется, Вам!
— Нет, мы купили ее вместе с Маркусом… это мой жених. — Я кивком головы указываю на фото, стоящее на каминной доске.
— Это он снят рядом с тобой?