В одно мгновение все встало на свои места. Поездка Ника в Калифорнию, где он влюбился в кого-то… Это случилось вскоре после того, как Берни увез туда Доми. А разве Доми не говорила ей, что заметила Ника еще в Ньюпорте? Возможно, когда она была простой служанкой, это сдерживало ее и мешало действовать в своих интересах. Или Доми считала, что подруга имеет виды на Ника. А в Калифорнии они познакомились через Берни…
Парень в черной куртке не был уверен, достаточно ли этого, чтобы человеку доверять, но одному человеку на всем свете он действительно доверял – Рамоне: ей он пытался соврать всего однажды. Он был подростком, она спросила его, не находил ли он забытый кошелек на бильярдном столе, он ответил «нет», и она сразу расколола его. Когда он спросил, как она догадалась, что он соврал, она треснула его шваброй по голове и рявкнула: «Паршивец! Я держу БАР! Неужели ты думаешь, я не вижу, когда мужик врет?»
Лари изо всех сил старалась выдержать этот удар и прислонилась к стене. Колени у нее дрожали. Берни озабоченно смотрел на нее.
– О Иисус, малышка, так ты даже не знала, что они были в связи? Во всем виноват я и мой длинный язык! Я не думал, что это будет таким потрясением для тебя. Ник говорил мне, что вы с ним просто друзья, что тебе так и не удалось стать для него… чем-то большим.
Лари печально кивнула в ответ.
Возможно, однажды парень в черной куртке задумается еще и вот о чем. Почему его волновало лишь то, кто из мальчиков говорит правду: Амат или Кевин? Почему Маиных слов было мало?
– А как я могла сделать это, когда его никогда не было рядом? Но в последний раз, когда Ник сказал, что скоро приедет обратно и останется… все изменилось. По крайней мере для меня.
– И теперь ты сама влюбилась, – задумчиво произнес Берни. – Знаешь, это могло бы приободрить Ника, если бы ты дала ему знать о своих чувствах.
– Я уже сделала это, Берни. Но он и Доми…
– С этим уже покончено, – перебил ее Берни. – Когда Ник узнал о том, что она сделала, это просто убило его. Ну, ты же знаешь, он так переживает из-за камбоджийских сирот, пытается спасти их, а в это время его собственного ребенка… Он не смог простить ее. Несколько месяцев назад Ник собирался вернуться и жениться на ней. Но после случившегося решил остаться там.
Банк. Банк. Банк.
– А сейчас, Берни, где он сейчас?
Берни, казалось, понял, почему она спросила его об этом.
– Если бы я только знал, малышка! Но у него то одно задание, то другое. А в промежутках он самостоятельно занимается другой проблемой.
В каморке для репетиций в Хеде басист отложил инструмент и пошел открыть дверь. На пороге стоял Беньи, опираясь на костыли, в руках он держал коньки. Басист рассмеялся. Они пошли в маленькую хоккейную коробку за ледовым дворцом. Беньи лучше стоял на костылях, чем басист на коньках. На этом льду они впервые поцеловались.
– Какой?
– Пропавшими без вести американскими солдатами. У него это стало чем-то вроде навязчивой идеи…
Лари подумала, что это, возможно, просто благородный предлог, чтобы не возвращаться домой.
– Должен же быть какой-то способ добраться до него, – проговорила она. – Как Ник получает свои задания?
Банк.
– Через фото агентство, – ответил Берни. – У них есть представительство в Токио, и он появляется там каждую неделю или каждые десять дней.
Лари спросила Берни, не знает ли он название и номер телефона этого агентства. Он достал из кармана маленькую записную книжку, написал необходимую информацию на обратной стороне своей визитной карточки и вручил ее Лари.
– И еще одно, Лари. Не держи зла на Доми! Она была напугана до смерти, вот и все. Доми чуть с ума не сошла от страха, представив, что ей придется вместе с матерью вернуться обратно в Каракас, если она не сможет петь.
– Я и не виню ее, Берни. Я все еще ее подруга. Лари выпрямилась и направилась к лифту.
По кромешно темному лесу шли две девочки. Остановились в небольшой роще и включили фонарики. Совершили свое тайное рукопожатие. Поклялись друг другу в преданности. Потом взяли ружья и принялись палить в сторону озера – выстрел за выстрелом.
Берни с тревогой взял ее за руку. Когда Лари нажала на кнопку лифта, он спросил:
– Значит, ты надеешься вернуть его домой?
– По крайней мере, попытаюсь, это уж точно.
Банк.
И это единственное, что ты попытаешься сделать? Лари даже улыбнулась в ответ. Несмотря ни на что, Берни оставался пробивным человеком.
– Черт побери, – сказала она, снова окидывая взглядом офис. – Это может быть забавно!
В Бьорнстаде, в центральном круге хоккейной площадки стоял отец. Смотрел на нарисованного медведя. Когда он был совсем маленький и его в первый раз поставили на коньки, он очень испугался этого зверя.
Компания «Омега Фотос Инкорпорейтид» была международным кооперативным предприятием, в котором право собственности и доходы делились между всеми фотографами, которых оно представляло. Имея представительства в Нью-Йорке, Лондоне, Париже и Токио, «Омега» славилась своими специалистами.
Лари позвонила в эту фирму в тот же вечер из дома, учитывая разницу во времени между Нью-Йорком и Токио. Но когда она задала вопрос относительно местонахождения Ника, женщина на другом конце линии дала ей весьма скудную информацию:
– Орн-сан регулярно заходил сюда, чтобы забрать свою корреспонденцию, однако где он находится в какой-то конкретный момент, узнать трудно.
– Вы не можете сказать, где он сейчас?
Иногда он до сих пор боится его.
– Работает над материалом для прессы. Судя по акценту, женщина была японкой.
– Где работает? – настаивала Лари.
– Простите, этого мы не можем сказать.
Что означали ее слова? Не могут… или не хотят? Возможно, в этом деле была какая-то секретность, потому что вопрос о пропавших без вести американских военных был важным политическим делом. Лари попробовала другой подход:
Медведь не шевелился. Петер собрал шайбы. Снова взял клюшку.
– Как он получает почту? Куда вы направляете ему гонорары? Ведь должен же быть какой-нибудь адрес!
Лари сообщили, что почта обычно направлялась в гостиницы в тех местах, где он работал. Но в настоящее время Ник еще не сообщил адреса отеля, так как слишком много ездил.
– Значит, если я отправлю письмо в ваш офис, он в конце концов получит его? – спросила Лари.
– О да! Как только Орн-сан даст о себе знать.
Банк-Банк-Банк.
После телефонного разговора Лари села писать Нику длинное письмо и закончила только после полуночи. В ней вновь всколыхнулось чувство особой близости, которую она испытывала много лет назад, когда они переписывались во время войны во Вьетнаме. Почему же тогда она не осознала, насколько он важен для нее? Вероятно, она смогла оценить Ника только с высоты прожитых лет. Может быть, в ее жизни просто не было места для любви, пока она не достигла успеха.
«Я поняла, что любовь сближает людей, даже если они далеко друг от друга. Поэтому где бы ты ни был, я с тобой. Дай мне еще один шанс. Возвращайся домой, Ник, я буду ждать тебя, или сообщи, где ты находишься, и тогда я приеду к тебе», – писала она.
Лари ни словом не обмолвилась о Доми. Она хотела одного – дать понять Нику, что будет принадлежать ему. Она подписала письмо словами «со всей моей любовью» и запечатала его в конверт с пометкой «лично». Потом, надев плащ поверх пижамы, отправилась на почту на углу улицы.
46
Прошло десять дней, а ответа все еще не было. Лари снова позвонила в Токио, ей сообщили, что ее письмо пришло, но с Орном-сан по-прежнему нет никакой связи. Однако для беспокойства нет причин, потому что он, возможно, дольше обычного не выходит на связь из-за специфичности материала, который собирает.
Из-за того, что Ник постоянно присутствовал в ее мыслях, Лари не переставала думать о том, как помочь ему в сборе средств для сирот из Камбоджи. И вот однажды у нее появилась блестящая идея.
Наступило новое утро. Оно наступает всегда. Время всегда движется одинаково, это только чувства имеют разную скорость. Каждый день – это либо целая жизнь, либо один удар сердца, в зависимости от того, с кем ты этот день проведешь.
Лари приехала в особняк в Ист-Сайд, недавно приобретенный врачом, занимавшимся пластической хирургией, чтобы встретиться с ним и его женой. Обходя многочисленные комнаты, они рассматривали сделанные ею эскизы. С начала тридцатых годов, этот дом не менял своих хозяев, и Лари задумала модернизировать устаревший интерьер. В конце их двухчасовой встречи клиенты заявили, что ее идеи потрясли их.
– Прежде чем двигаться дальше, – сказала им Лари, – мне следует подчеркнуть, что работа от начала до конца будет дорогостоящей. Если вас смущают большие расходы, я без труда смогу внести изменения, которые снизят цену. К примеру, другое кухонное оборудование сэкономит вам целых двадцать тысяч долларов.
В отличие от Флауэр, которой было свойственно снобистское невнимание к денежным вопросам, Лари всегда поднимала их на самом начальном этапе. Хотя она работала и для богатых клиентов, но всегда предпочитала людей, которым деньги достаются с трудом и которые ценят каждый доллар.
– О нет, кухня будет просто идеальной именно так, как вы ее задумали. Все подходит! – защебетала жена, бросив взгляд на своего мужа.
Хряк стоял в гараже, он стер тряпкой масло с рук, почесал бороду. Бубу сидел на стуле с разводным ключом в руке, устремив взгляд в пустоту, куда-то за тысячу миль отсюда. Все лицо было в синяках и кровавых корках. Завтра они пойдут к зубному. Он и раньше терял зубы – на льду, – но на этот раз все по-другому. Отец напряженно вздохнул и взял табуретку.
– Не беспокойтесь, мисс Данн, – сказал хирург. – Пока люди будут портить свои лица, я смогу себе это позволить.
– Я не привык говорить о чувствах, – опустив глаза, сообщил он.
– Вы сделаете из дома конфетку, поэтому, если нам понадобятся дополнительные деньги, мы сможем брать плату за вход и заработаем на этом целое состояние, – снова заговорила его жена.
Лари рассмеялась, услышав этот легкомысленный комплимент, потом попрощалась с хозяевами и вышла из дома.
– Все нормально, – пробормотал сын.
Стоял прекрасный июньский день, и у Лари не было никаких срочных дел, которые гнали бы ее обратно в офис. Поэтому она медленно пошла вдоль обсаженной деревьями улицы между Парк-авеню и Мэдисон-авеню, по обеим сторонам которой стояли элегантные особняки. Это была улица, где, без сомнения, трудились целые легионы декораторов.
– Я стараюсь как-то иначе показать, как я… вас люблю.
– Мы знаем, пап.
Прогулка привела ее к особняку, очевидно, пустому и нежилому. Через запыленные окна первого этажа были видны комнаты без мебели, а возле входной двери лежала куча старой почты и несколько газет. В таком прекрасном районе редко можно было увидеть заброшенный дом. Лари предположила, что сделку по его продаже заблокировало неуступчивость агентов или арест имущества из-за неуплаты налогов. Возможно также, что продавцы запросили слишком высокую цену. После многолетней депрессии стоимость недвижимости в Нью-Йорке в последнее время начала стремительно расти. Лари шла мимо дома и думала: какая досада, что такой прекрасный особняк не используется.
И тут она вспомнила: «Мы сможем брать плату за вход и сделаем себе на этом целое состояние».
Хряк прочистил горло, губы под бородой едва шевелились.
Да! Люди любят смотреть со вкусом оформленные дома. Каждый номер журналов с фотографиями красивых комнат расходится многомиллионным тиражом. Так почему бы не воплотить такой журнал в жизнь, создать дом, который будет чем-то вроде театра? В нем можно представить не только ее творчество, но также работы многих других декораторов, самых лучших. Пусть каждый из них оформит по одной комнате. Разве не захотят они пожертвовать свое время – если не на рекламу себе, то хотя бы из соображений гуманности на благотворительные цели? Владельцы же этой отвергнутой собственности не будут возражать против того, что в доме расчистят паутину. Если они заинтересованы в продаже, благодаря такому проекту цена только поднимется.
– Нам с тобой надо поговорить. После этого случая… с Кевином… я должен был поговорить с тобой. О… девушках. Тебе семнадцать лет, ты почти уже взрослый, и ты дико сильный. Это также требует от тебя ответственности. Ты должен… вести себя достойно.
Лари запомнила адрес пустующего особняка, а затем взяла первое попавшееся такси. Чем больше она думала об организации своеобразной выставки, тем заманчивей представлялась ей эта идея. Если ей не удастся снять этот дом, она найдет другой. Обстановку можно позаимствовать у торговцев антиквариатом и производителей тканей, которые не будут возражать против рекламы своих товаров. Лари не терпелось поскорее приняться за дело. Она не сомневалась в том, что сможет собрать десятки тысяч долларов и пожертвовать их на любимое дело Ника. После всех ее усилий Ник поймет, что она страстно желает разделить с ним его судьбу.
Бубу кивнул:
Через неделю реализация проекта шла уже полным ходом. От адвоката, представлявшего хозяев особняка, Лари узнала, что особняк на Семьдесят третьей улице еще не занят, поскольку не уплачен налог на наследство. Адвокат согласился переговорить с наследниками, чтобы узнать, не будут ли они возражать против использования дома для благотворительных целей. Через день Лари получила условное разрешение. Оформление права собственности на дом ожидалось в конце года, экспозиция могла оставаться в нем только до конца октября.
– Чтобы я… девушку… пап, да я никогда…
Получив разрешение, Лари взяла у адвоката ключи от особняка и пошла знакомиться с его планировкой, чтобы узнать, сколько других декораторов необходимо привлечь к работе.
Потом она начала переговоры с самыми лучшими и знаменитыми дизайнерами. Лари не была лично знакома ни с одним из них, однако ей было приятно узнать, что о ней уже слышали. Коллеги тепло приветствовали ее, радушно принимая в свой круг. Ее замысел не оставил никого равнодушным. Все с радостью были готовы принять участие в акции, которая могла привлечь внимание к их творчеству и в то же время была связана с благородным делом. Было решено всем вместе осмотреть дом. Поскольку на такие комнаты, как гостиная или спальня хозяев, могло оказаться более одного претендента, договорились потянуть жребий.
Хряк перебил его:
Проверяя список привлеченных ею талантливых людей и сверяя его с количеством подходящих помещений в доме, включая террасу на крыше, Лари вскоре пришла к выводу, что не хватает только троих декораторов, вернее, двоих, после того как она внесла в список и себя. Она подумала, что следует дать шанс начинающему дизайнеру, которого можно выбрать по рекомендации других участников. Тогда останется еще один человек.
– Речь не только о том, чтобы никого не обидеть. Нельзя молчать, понимаешь. Я струсил. Я должен был сказать. А ты… черт, малыш…
И тут Лари пришла в голову мысль о том, что она знала уже давно, но о чем старалась не думать с того самого дня, когда принялась за этот проект. Необходимо пригласить Флауэр. Возможно, старуха откажется говорить с ней, или отклонит приглашение, или даже воспользуется подвернувшейся возможностью, чтобы снова обвинить Лари в прошлых грехах. Но профессиональная этика требовала, чтобы Лари позвонила ей.
Голос секретарши, которая ответила ей, был незнакомым. Она попросила Лари подождать. Прошла минута, две. Может быть, ею пренебрегают? Или Флауэр пришлось разыскивать по всему офису, что часто случалось и раньше?
Он осторожно коснулся разбитого лица Бубу. Не смел сказать, что гордится им, потому что Анн-Катрин запретила ему гордиться мальчиком, когда тот дерется. Как будто гордость можно запретить.
Внезапно в телефонной трубке послышался голос, ее голос, со всей его властностью и надменностью, которые можно было безошибочно определить даже по одному-единственному слову: «Ларейна!»
Как ни странно, но Флауэр мгновенно удалось заставить Лари снова почувствовать себя робкой ученицей.
– То, что сделал Кевин, пап, я бы никогда… – прошептал Бубу.
– Да, Флауэр. Я… э-э… Как вы поживаете?
– Верю.
– Это что, пустой разговор? Неужели мы будем тратить время на чепуху? Я жива и здорова. А теперь – что ты еще хочешь узнать?
Лари перевела дух.
Голос мальчика сел от смущения.
– Ну, я звоню по поводу одной моей идеи…
– Ах ты, Боже мой! – нетерпеливо фыркнула старуха. – Давай не будем ходить вокруг да около! Ты думаешь, я не слышала о твоем «доме-выставке» от Марка, Марио и от остальных в городе? Я знала, что мое участие – это только вопрос времени. Ну что ж, позволь мне сэкономить твое время, девочка моя…
– Ты не понимаешь… с девушкой… я еще даже не… ну понимаешь…
Лари отвела телефонную трубку от уха, чтобы спастись от громкой брани, которую рассчитывала услышать. Несмотря на свой успех, ей было бы обидно услышать напоминание о прошлом безответственном поведении.
Отец неловко потер виски.
– Я согласна.
Лари снова приблизила трубку к уху.
– Я не очень умею об этом, Бубу. Ты… хочешь сказать…
– Что вы сказали?
– У тебя что-то с ушами не в порядке, дитя мое? Я сказала, что согласна.
– Я девственник.
Лари проговорила запинающимся голосом:
Отец погладил бороду, словно не знал, что для него мучительнее, – этот разговор или когда долбят стамеской по лбу.
– Это… Я так счастлива… Флауэр… Я надеюсь, что это даст нам возможность…
– О’кей, но ты в курсе насчет всяких там цветочков, пчелок, тычинок и пестиков… ты знаешь, как это происходит?
– Да, да, неважно, – перебила ее Флауэр, желая обойтись без сентиментальности. – Я только в одном хочу быть уверена. Все деньги, которые ты выручишь за продажу билетов, показывая людям то, что я сделала, – они действительно пойдут на благотворительные цели?
В этом была вся Флауэр – говорить так, как будто она одна будет делать всю работу.
– Я смотрел порно, если ты об этом, – ответил Бубу, глядя на него широко раскрытыми, полными недоумения глазами.
– Да, чтобы помочь сиротам, оставшимся после войны в Камбодже.
– А какое, черт побери, ты имеешь к этому отношение?
Папа сдержанно кашлянул:
Лари поняла, что ее ответ будет точным повторением ситуации, которая привела ее к разрыву с Флауэр. Но на этот раз она произнесла с гордостью:
– Через человека, которого я люблю.
– Я хотел… Хм, даже не знаю, с чего начать. Говорить про двигатели с тобой было всегда проще…
Наступила пауза.
Бубу обхватил ручищами ключ. Его плечи скоро будут такими же широкими, как у отца, но в голосе еще звучат последние ускользающие детские нотки.
– Ты никогда ничему не научишься, ведь так? – накинулась на нее Флауэр, прежде чем повесить трубку.
– Я… Скажи, это тупо, – что я сперва хотел бы жениться? Ну просто мне хочется, чтобы это было что-то особенное, в первый раз… я хочу влюбиться, я не хочу просто… трахаться. Это тупо?
Может быть, она действительно никогда ничему не научится. А следовало бы научиться. У Лари появилось такое чувство после того, как прошло еще три недели, а от Ника по-прежнему не было никаких известий. Прошло уже больше месяца с тех пор, как она написала ему. Он уже должен был связаться со своим агентством и получить корреспонденцию. Возможно, его молчание следовало воспринимать как ответ. И все же это было непохоже на Ника.
Пролетела еще неделя. Однажды, работая поздно вечером над планом оформления офиса Берни, Лари схватила телефонную трубку и позвонила в Токио.
Хохот отца раскатился по гаражу так внезапно, что Бубу уронил разводной ключ. В этом гараже смех звучал нечасто.
Молодая дама ответившая на звонок, сообщила ей, что ее письмо и вся остальная почта, предназначенная Нику, по-прежнему находятся в офисе «Омеги».
– Значит, у вас нет никаких известий о нем уже почти два месяца?..
– Нет, малыш, нет, нет, нет. Черт возьми. Да что ты такое говоришь? Это ты и хотел спросить? Ничего это не тупо. Это твоя личная жизнь, кому до нее какое дело?
– Сожалею, мисс Данн, но дела обстоят именно так.
– Но ведь он должен связаться с вами, чтобы получить задания…
Бубу кивнул:
– Да, много-много заданий дожидаются Орна-сан, – послышался ответ.
Наступила пауза, по телу Лари прошла дрожь ужаса, когда она осознала, что может означать долгое отсутствие Ника, исчезнувшего в поисках важного материала для прессы.
– А можно еще кое-что спросить?
Потом снова послышался голос издалека.
– Вот почему многие международные агентства сейчас пытаются отыскать его. Мне очень жаль, что приходится говорить вам это, мисс Данн, но, похоже, Орн-сан исчез.
– Конечно…
– Как узнать, красивый у тебя член или нет?
ГЛАВА 33
Грудная клетка отца поднялась и опустилась от вздоха, тяжелого, как тонущее судно. Он зажмурился и потер виски.
– Ох, ну и вопрос. На трезвую голову не ответишь.
Анн-Катрин стояла, притаившись за дверью гаража. Слышала каждое слово. Она никогда еще так не гордилась – никем из них. Олухи безмозглые.
Фатима поехала с сыном на автобусе в Хед. Дорога шла через лес. Пока он давал показания, она сидела в соседней комнате. Ей никогда не было так страшно – ни за себя, ни за него. Полиция спрашивала, был ли он пьян, было ли темно в комнате, пахло ли марихуаной, испытывает ли он какие-то особенные чувства к данной девушке. Он был уверен в каждой детали, отвечал без запинки на все вопросы, смотрел прямо перед собой.
Через два часа в той же комнате сидел Кевин. Его спрашивали, настаивает ли он на своей версии, по-прежнему ли он утверждает, что девушка добровольно вступила с ним в половые отношения. Кевин посмотрел на адвоката. Потом – искоса – на отца. Потом посмотрел следователю прямо в глаза и кивнул. Заверил. Поклялся. Продолжал стоять на своем.
Маленьких девочек учат, что все, что от них требуется, – это стараться. Что этого достаточно, надо просто отдать все, что у тебя есть. Когда они становятся матерями, они уверяют своих дочерей, что это чистая правда, что, если выкладываться по полной, быть честными, работать в поте лица, заботиться о семье и любить друг друга, все уладится. Все будет хорошо, и нечего бояться. Детям нужна эта ложь, чтобы спокойно засыпать по вечерам, родителям – чтобы находить в себе силы просыпаться утром.
Мира сидела у себя в кабинете, уставившись на вошедшую коллегу. В руках у коллеги был телефон – у нее есть знакомый в полиции Хеда, – лицо раскраснелось от гнева и горя. Не в силах сказать это Мире, она пишет на бумажке. Протягивает, не выпуская листка из рук, и подхватывает Миру, когда та начинает падать на пол. Кричит вместе с ней. На бумажке одно предложение. Шесть слов. «Предварительное следствие закрыто за отсутствием доказательств».
Всю свою жизнь мы пытаемся защищать тех, кого любим. Но этого мало. Мы не можем их защитить. Спотыкаясь, Мира шла к машине. Заехала как можно глубже в лес, как можно дальше. Захлопнула дверь с такой силой, что металл погнулся. Снег между деревьями поглотил грохот.
А потом встала и завопила, и это эхо никогда не смолкнет в ее сердце.
Днем мама Кевина вышла выбросить мусор. Во всех домах было тихо, все двери закрыты. Никто не приглашал на кофе. Сегодня адвокат прислал ей имейл. Всего одно предложение, шесть слов, гарантирующих, что ее сын невиновен.
Но улица молчала. Потому что знала правду. Как и она сама. И никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой.
Голос звучал мягко, рука с решительным сочувствием опустилась ей на плечо.
– Заходи, выпьем кофе, – сказала Магган Лит.
Мама Кевина сидела в соседском доме, на обжитой и уютной кухне, где стены были увешаны семейными фотографиями, слегка покосившимися, хотя это, похоже, никого не волновало.
– Кевин невиновен, – говорила Магган. – Эти святоши, наверно, думают, что могут устанавливать собственные законы и вершить правосудие, но Кевин невиновен! Ведь это сказали в полиции, правда? Мы с тобой знаем, что он не способен на это. Не способен! Кто угодно, но не наш Кевин! Этот чертов город… полиция нравов и лицемеры. Мы уйдем в Хедский клуб, твой муж, мой муж и другие спонсоры, наши ребята, мы раздавим «Бьорнстад-Хоккей». Потому что, когда этот город нас прессует, мы не бросаем друг друга. Правда?
Мама Кевина благодарно кивнула. Глотнула кофе. Снова и снова проговаривая про себя: «В этом мире в одиночку ничего не добьешься».
Вечером Беньи снова поехал в Хед. Он был уже почти у каморки, когда получил эсэмэс. Он стиснул телефон в кулаке, пока экран не намок от пота. Попросил Катю развернуться, Катя хотела спросить зачем, но поняла, что это бесполезно. Он вылез в лесу, взял костыли и ушел. Этого эсэмэс никто никогда не увидит, да никто все равно и не понял бы. «Остров?» – это все, что в нем говорилось.
Басист сидел на табурете. Он не играл. Держал в руках пару коньков и час за часом ждал того, кто так и не придет.
До лета оставалось еще точно месяца два, но вода в озере уже заворочалась в зимнем сне, и лед с каждым днем понемногу отступал, расходясь новыми трещинами. Когда стоишь на берегу, видишь только неподвижное белое полотно, состоящее из сотни оттенков белого, но тут и там появляются маленькие обещания зеленого. Придет новое время года, за ним – новый год, жизнь продолжится и люди обо всем позабудут. Кто-то не сможет вспомнить, кто-то и вспоминать не захочет.
Кевин сидел на камне, глядя на их с Беньи остров, тайный остров, и именно поэтому – единственное место, где у них не было друг от друга тайн. Кевин потерял клуб, но не потерял команду. Он сыграет один сезон за «Хед», потом за какой-нибудь клуб побольше, а потом уедет в Северную Америку. Его выставят на драфт в НХЛ, профессиональные команды спишут его привод как off the ice problems. Зададут ему пару вопросов, но они же все понимают. Вокруг хоккеистов всегда полным-полно девчонок, которые хотят привлечь к себе внимание, и это дело суда и следствия, а к спорту никакого отношения не имеет. Кевин получит все, чего он хотел. Осталось лишь одно.
Мая стояла на крыльце дома, когда возвратилась мать. В руке у Миры все еще была зажата скомканная записка коллеги, будто снятая с предохранителя граната. Мама и девочка прислонились друг к другу лбами. Они ничего не говорили, а если бы и говорили, никто бы не услышал, слишком надрывен и оглушителен крик их сердец.
Беньи пробирался по снегу на костылях. Он знал: это именно то, что нужно Кевину. Ему нужны доказательства, что Беньи по-прежнему принадлежит ему, что он до сих пор ему предан, что все еще может быть так, как раньше. Когда Беньи подошел к нему и посмотрел на лучшего друга, оба поняли, что это возможно. Кевин засмеялся и обнял его.
Мама держала в ладонях лицо дочери. Они вытирали друг другу слезы.
– Мы еще не все сделали, мы можем требовать новых допросов, я знаю адвоката – специалиста по сексуальным преступлениям, мы вызовем его сюда, мы можем… – тараторила Мира, но Мая мягко прервала ее:
– Мама, давай остановимся. Остановись. Нам не выиграть.
Голос Миры дрожал.
– Я не позволю этим ублюдкам выиграть, я не…
– Мы должны жить дальше, мама. Прошу тебя. Не дай ему отнять у меня семью, отнять всю нашу жизнь. Мне никогда уже не будет хорошо, мама, этого никогда не исправишь, я никогда не перестану бояться темноты… но мы должны попытаться. Я не хочу жить войной.
– Я не хочу, чтобы ты думала, что я… что мы… что я позволю им выкрутиться… я АДВОКАТ, Мая, это моя ПРОФЕССИЯ! Это моя работа – защищать тебя! Моя работа – отмстить за тебя, моя работа… моя… моя гребаная работа…
Мая не справлялась с дыханием, но руки на висках Миры не дрогнули.
– Ты самая лучшая мама. Нет никого лучше тебя.
– Мы можем уехать, любимая. Мы можем…
– Нет.
– Почему? – заплакала мама.
– Потому что этот проклятый город – и мой тоже, – ответила девочка.
Они сидели на крыльце обнявшись. Драться нетрудно. И все же иногда нет ничего труднее. В зависимости от того, с какой стороны кожи ты это делаешь.
Зайдя в ванную, Мая увидела себя в зеркале. Удивилась, какой сильной она научилась притворяться. Сколько тайн она теперь скрывает от других. От Аны, от мамы, ото всех. Тревога и ужас завывали у нее в голове, но она вновь обрела спокойствие и хладнокровие, вспомнив о своей тайне: «Один патрон. Мне хватит одного».
Петер пришел домой и сел за стол рядом с Мирой. Они не знали, смогут ли когда-нибудь снова стать самими собой. Сможет ли сердце хотя бы еще один раз прогнать кровь по жилам. Их вечно будет преследовать стыд за то, что они сдались. Как проиграть такое и не умереть? Как с этим ложиться спать, как вставать по утрам?
Вошла Мая, остановилась у отца за спиной, обняла его за шею. Отец заплакал:
– Я предал тебя. Как отец… как спортивный директор клуба… ни один мужчина во мне не смог защитить тебя… все предали…
Руки дочери крепче обхватили его. Когда она была маленькая, вместо сказок по вечерам они делились друг с другом своими секретами. Папа, к примеру, мог сознаться: «Это я съел последнее печенье», а дочка ответить: «Это я спрятала пульт». Это продолжалось годами. Сейчас она склонилась к его уху и прошептала:
– Хочешь секрет, пап?
– Да, Огрызочек.
– Я тоже обожаю хоккей.
Слезы текли по его лицу.
– Я тоже, Огрызочек, – признался он. – Я тоже.
– Хочешь сделать кое-что ради меня, папа?
– Что угодно.
– Построй новый клуб. Хороший клуб. Останься и сделай спорт лучше. Для всех.
Он пообещал. Мая сходила к себе, вернулась с двумя свертками. Положила их на стол перед родителями.
Потом отправилась к Ане. Девочки взяли ружья и ушли в заснеженный лес, как можно дальше, чтобы их никто не слышал. Они стреляли в бутылки с водой, любовались водяными взрывами, когда дробь попадала в цель. Они стреляли по разным причинам. Одна давала выход агрессии. Другая тренировалась.
Беньи всегда чувствовал, что внутри его есть разные версии его самого – для разных людей. Он всегда знал, что и у Кевина тоже есть разные версии. Кевин на льду, Кевин в школе, Кевин наедине с Беньи. И главное, среди них был Кевин на острове, Кевин, который принадлежал одному Беньи.
Они сидели на камнях, смотрели на остров. Их остров.
– В Хеде, – прокашлявшись, начал Кевин, – мы сможем сделать все, что хотели сделать в Бьорнстаде. Основная команда, шведская сборная, НХЛ… Мы получим все! И пусть этот город катится к чертовой матери! – улыбаясь, заключил он с самоуверенностью, которую чувствовал только рядом с Беньи.
Беньи поставил больную ногу на снег, слегка надавил, подпитываясь болью.
– Ты хочешь сказать, ты получишь все, – поправил он.
– Ты о чем вообще? – взорвался Кевин.
– Ты получишь что хочешь. Ты всегда получаешь что хочешь.
Глаза Кевина расширились, губы сузились.
– Что ты несешь?
Беньи повернулся, между их лицами осталось не больше метра.
– Ты никогда не умел меня обманывать. Не забывай об этом.
Зрачки Кевина потонули в почерневших глазах. Он в бешенстве погрозил Беньи пальцем:
– Копы закрыли дело. Они допросили всех и ЗАКРЫЛИ его, ясно? Так что не было никакого изнасилования! И тебя там вообще не было, так что нечего болтать!
Беньи кивнул:
– Нет. Меня там и не должно было быть.
Он встал, один вдох, и выражение лица Кевина изменилось – от ненависти к страху, от угрозы к мольбе.
– Беньи, ну что ты… не уходи! Я… прости, ладно?! ПРОСТИ! ПРОСТИ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! Что ты хочешь, чтобы я сказал? Что ты мне нужен? Ты мне нужен, о’кей? ТЫ НУЖЕН МНЕ!
Он встал, развел руками. Беньи все сильнее наступал на сломанную ногу. Кевин сделал шаг вперед, он уже не тот Кевин, которого знают в Бьорнстаде, он – Кевин с их острова. Кевин Беньи. Его ноги мягко шагнули по снегу, кончики пальцев осторожно коснулись скулы друга.
– Прости, прошу тебя. Прости… все… все будет хорошо.
Но Беньи попятился. Закрыл глаза, чувствуя, как холодеет щека. Он прошептал:
– Надеюсь, ты найдешь его, Кев.
Лоб Кевина пересекли недоуменные морщины, ветер задул в лицо, пытаясь проникнуть под веки.
– Кого?
Беньи воткнул костыли в снег. Медленно запрыгал по камням, в сторону леса, прочь от своего лучшего друга на земле. Прочь от их острова.
– КОГО? НАДЕЕШЬСЯ, Я НАЙДУ КОГО? – крикнул Кевин ему вслед.
Голос Беньи звучал так тихо, что казалось, даже сам ветер решил развернуться и помочь его словам добраться до воды.
– Того Кевина, которого ты ищешь.
На кухне сидели родители и открывали подарки, которые им приготовила дочь. В свертке Миры была кофейная чашка с волком. У Петера – эспрессо-машина.
47
Говорят, дети живут не так, как родители их учат, а так, как родители живут. Возможно, это правда. Но в основном дети все-таки живут так, как их учат.
Басист проснулся от стука в дверь. Открыл в одних штанах. Беньи засмеялся.
– Это ты в таком виде кататься собрался?
– Я тебя вчера весь вечер прождал, мог бы позвонить, – грустно прошептал басист.
– Прости, – сказал Беньи.
И басист простил его. Хотя и неохотно. Но как можно не простить того, кто так на тебя смотрит?
В «Шкуре» все было как всегда, здесь пахло мокрой псиной и едой, забытой за батареей. За столами сидели мужчины, только мужчины. Мира знала, что ее приход не остался незамеченным, однако в ее сторону никто не смотрел. Она всегда гордилась тем, что ее так легко не запугаешь, но эти люди настолько непредсказуемы, что по спине забегали мурашки. Достаточно увидеть их на трибунах во время матчей основной команды, когда в конце неудачного сезона они орут мерзости в адрес Петера. Но здесь, в тесном помещении, когда большинство из них нетрезвы, она нервничала больше, чем ей хотелось бы.
Рамона коснулась ее руки на барной стойке. Улыбнулась, обнажив кривые зубы.
– Мира! Что ты здесь делаешь? Устала наконец от своего трезвенника?
Губы Миры едва заметно растянулись.
– Нет. Я просто хотела сказать спасибо. Я слышала, что ты сделала на собрании, что ты им сказала.
– Не стоит благодарности, – пробормотала Рамона.
Мира придвинулась ближе, настаивая:
– Нет, стоит. Ты вступилась за нас, когда все отвернулись, и я хочу сказать тебе это, глядя в глаза. Хотя я знаю, что вы в этом городе стесняетесь говорить друг другу спасибо.
Рамона рассмеялась и закашлялась.
– Зато ты, девочка моя, не из стеснительных.
– Это точно, – улыбнулась Мира.
Рамона хлопнула ее по плечу.
– В этом городе не всегда знают разницу между тем, что правильно, а что нет. Но мы умеем отличать добро от зла.
Мирины ногти впились в столешницу. Она здесь не только затем, чтобы сказать спасибо. Ей нужно узнать ответ на один вопрос. Задавать его здесь не очень-то хочется. Но Мира не робкого десятка.
– Почему ты это сделала, Рамона? Почему Группировка не стала голосовать против Петера?