Майкл посмотрел на нее. Как ни рассержен он был, все же на него производил сильное впечатление тот факт, что она не жалуется на боль. Перед тем как ее швырнуло на груду костей и придавило, она двигалась, надо полагать, с довольно высокой скоростью. И все же, несмотря на боль, нашла в себе силы для того, чтобы значительную часть подъема преодолеть самостоятельно, противясь мощному напору ревущей воды. Уважение Майкла к Сьюзен окрепло. Тут он заметил кровавое пятно у нее на рубашке, в самом низу. Приблизившись, он посмотрел, куда ведет след крови. Оказалось, к плечу.
— Ничего, заживет, — произнесла она, вставая. — Но эта груда костей… эти тела…
— Знаю.
— По-твоему, они искали Либерию?
Подняв с земли мешок, снятый с Алексея, Майкл высыпал его содержимое на каменную поверхность. Хотя оказалось, что предметов меньше тридцати, но общая их ценность превышала все, что Майкл или Сьюзен могли себе только вообразить. Украшения, кубки, шкатулка, утварь, все из золота. На некоторых — драгоценные камни, другие отделаны тонкой резьбой. Все из давно забытой эпохи.
— Я бы сказал, здесь уместнее слово «нашли».
— Но почему же они…
— Это Алексей. Глупец. У него лопнула веревка.
— Если Алексей явился сюда, то… — Глаза Сьюзен расширились от страха. — Поль.
— Да, — согласился Майкл.
Он тоже понял, что если Алексей явился сюда, то не иначе как по приказанию Фетисова. И тогда Фетисов, можно не сомневаться, намерен предать Буша.
— Покажи-ка мне плечо.
— Но что же будет с Полем?
— Отсюда мы ничем не можем ему помочь. Не беспокойся, он в состоянии о себе позаботиться. — Майкл надеялся, что так оно и есть.
Его подозрения насчет русского подтвердились. Бушу, без сомнения, грозит опасность. Оставалось только надеяться, что сам Поль сообразит это до того, как станет слишком поздно.
Сьюзен с неохотой подняла рубашку. Вся спина у нее была окровавлена.
Однако, посветив фонарем на спину девушки, Майкл заключил:
— Не так уж и плохо.
Кровь шла из длинной раны, рассекающей левое плечо; поскольку кровь смешивалась с водой, на первый взгляд рана казалась очень глубокой, но Майкл знал, что это впечатление ложное.
— Присядь-ка. — Он извлек из мешка походную аптечку.
Нашел иголку, нитку и спирт.
— Не могу обещать, что ты получишь удовольствие.
— Знаешь, что говорят о шрамах? — Сьюзен уселась на каменный пол и подтянула колени к груди.
Подойдя к ней со спины, Майкл присел на корточки, чтобы лучше разглядеть рану.
— Не знаю, а что?
— Лучше, если они снаружи, а не внутри.
— Немного пощиплет. — Он полил ей плечо спиртом и тут же принялся дуть — точно так, как делала его мать, когда, в детстве, промывала ему ссадины перекисью водорода.
Сьюзен не вздрогнула. Майкл еще сильнее зауважал ее. Он знал, что она должна испытывать мучительную боль. На своем жизненном пути он обработал значительно больше собственных ран, чем можно было подумать.
— Ты в порядке?
— Все хорошо, — негромко отозвалась Сьюзен.
Прикрыв глаза, она дышала ровно и спокойно.
Высушив кожу вокруг раны, Майкл заправил нить в иглу. На мгновение погрузив иглу в спирт, положил руку девушке на плечо, над самой раной.
— Готова?
— Начинай, док.
Майкл осторожно провел иглу сквозь кожу, через рану, повторил прокол на другой стороне. Туго натянул нить, соединяя края раны. Дыхание Сьюзен оставалось ровным, несмотря на боль, которую она, без сомнения, испытывала. У этой девушки определенно есть характер.
— Значит, ты много путешествуешь?
Майкл терпеть не мог вести такие разговоры, но сейчас надо было по возможности отвлечь Сьюзен от процесса зашивания. Заведя иглу заново, он опять проколол кожу.
— В последнее время нет. С год назад была в Риме.
— В самом деле? Я тоже. Ты по делу или для удовольствия?
Майкл туго стянул кожу, снова завел иглу за край раны и проколол кожу.
— И то и другое. А ты? — Она даже не поморщилась.
— Строго по делу. — И он не лгал.
Он провел неделю в Ватикане и за это время провернул весьма рискованное предприятие. Если быть точным, совершил кражу.
— Жалко. Ватикан потрясающее место. Если когда-то еще туда поедешь, обязательно посмотри достопримечательности.
Майкл улыбнулся.
— Возьму на заметку.
Он наложил десять швов, оставалось еще столько же. Завязав узел, он отрезал нить, заново заправил иглу и опять принялся за дело.
Сьюзен разглядывала окружающее. Луч света от налобного фонаря следовал за поворотами ее головы, освещая по очереди пустые держатели для факелов вдоль стен, небольшие отверстия для отвода дыма под самым потолком, пустые инкрустированные полки, высеченные в стенах. Во всем помещении площадью примерно в тридцать квадратных футов не было, в сущности, ничего, если не считать их снаряжения для подводного плавания и кучки золота. Эти предметы отбрасывали на стены резкие тени.
— Как ты думаешь, сколько лет этой комнате? — полюбопытствовала Сьюзен, продолжая осматриваться.
— По меньшей мере пятьсот. Все это было построено по приказу Софии Палеолог задолго до рождения Ивана.
— Но не таким же путем она сюда приходила.
— Нет, были другие входы, но по приказу Ивана их замуровали. Этот резервуар служил для царевны чем-то вроде личного бассейна. — Затянув последний стежок, Майкл отрезал нитку и промокнул рану рубашкой Сьюзен. — Ты хорошая пациентка.
Она через плечо посмотрела на него.
— Признайся, твоя первая?
— Если не считать меня самого? — Майкл улыбнулся. — Да.
Виктор ВИТКОВИЧ, Григорий ЯГДФЕЛЬД
— Когда я в декольте явлюсь на вечеринку Американской ассоциации юристов, то произведу фурор.
ВОЛШЕБНАЯ ЛАМПА АЛАДДИНА
Майкл прикрыл рану большой салфеткой и закрепил пластырем.
— Все в порядке. Можно переходить к следующему приключению.
«Что за история? Я сплю или не сплю?» «Тысяча и одна ночь»
Быстро оглянувшись, Сьюзен посмотрела на Майкла. Время остановилось.
Спал Багдад под огромным колпаком звезд. У порогов спали собаки, вздрагивая кожей. Спали бабочки на коре деревьев. Спали люди в прохладе двориков и на крышах. Спал воздух, не шевелясь. Кошки и те почему-то спали. И во главе всего в своей опочивальне спал великий султан. Это была та мертвая точка между первыми и вторыми снами, когда люди, змеи, попугаи и муравьи находятся на самой глубине сна и тишины.
Майкл, отвечая на ее взгляд, почувствовал, что тонет в ее глазах, а щеки у него начинают гореть.
В такое мгновение на одной из уличек Багдада появился таинственный всадник в магрибских одеждах. Он покачивался на черном верблюде. Его тень плыла по неясным глиняным стенам.
— Спасибо, — произнесла она.
Залаяла собака. Всадник остановил верблюда и замер. Где-то отозвалась другая собака. Еще одна… Всадник ждал. Собаки полаяли-полаяли и умолкли. Тогда магрибинец сошел с верблюда, обмотал все четыре верблюжьих копыта шелковыми платками и, сев на верблюда, бесшумно двинулся дальше.
Из-за искреннего чувства, вложенного ею в эту фразу, благодарность прозвучала как извинение.
Он проехал по мостику через широкий арык, где струилась и ворковала вода. Поглядел вверх…
Майкл улыбнулся и кивнул.
Высоко в воздух вознесся силуэт дворцового шпиля, увенчанного полумесяцем из чистого серебра.
Встав, он поднял с земли мешок для снаряжения, извлек из него среднего размера рюкзак и перекинул через плечо. Потом достал фонарик, включил его и снял шлем. Уже по пути к дальнему входу в пещеру он бросил взгляд на часы.
У закрытых ворот дворца стоя спал стражник. Он опирался на копье с бунчуком; время от времени его подбородок падал на острие копья, и тогда он вскидывал голову, которая тут же опускалась в непобедимом сне.
— Нам пора идти.
Сьюзен тоже сняла шлем и последовала за Майклом к выходу из резервуара. Они оказались в длинном коридоре из красного кирпича. Проход был узкий, не больше трех футов в поперечнике, с низко нависающим потолком. Примерно через пятьдесят футов коридор повернул налево. Они углублялись в сердце пещеры. Майкл заметил, что воздух постепенно становится все суше. Так они шли по крайней мере минуту, освещая себе путь фонариком Майкла, и наконец очутились в помещении, похожем на просторный зал, границы которого с обеих сторон терялись во мраке. Перед ними была одностворчатая дверь из внушительных кедровых досок, соединенных широкими железными стяжками. Замок, с большой замочной скважиной, располагался прямо посреди двери. Устройство было древнее — Майкл изучал такие, — хоть и незамысловатое, но надежное. Замок представлял собой четыре поперечных засова во всю ширину двери, уходящих в гранит. Во времена, когда его сделали, чтобы открыть дверь с таким замком, потребовались бы усилия небольшой армии.
Магрибинец, как призрак, проследовал мимо.
При помощи дрели Майкл быстро разделался с накладной пластиной. Механизм состоял из крупных частей и, что поразительно, почти не заржавел. Достав из рюкзака восемнадцатидюймовый лом, он уперся им в центральную шестерню. Попытался сдвинуть ее, но шестерня осталась на месте; навалился всем весом — по-прежнему ничего. Майкл повернулся к Сьюзен. С улыбкой она подошла и взялась за лом. Теперь они надавили оба — и очень медленно, протестующе застонав, шестерни стали подаваться. Под скрип двери механизм пришел в движение, засов пополз вбок и постепенно целиком ушел в свое гранитное ложе. Дверь неспешно отворилась. Из проема пахнуло застоявшимся воздухом. Майкл заметил, что вещество, которым запечатана дверь, похоже на смолу или деготь. Очевидно, его использовали в качестве воздухонепроницаемого барьера. Когда дверь открылась, Майкл посветил фонариком внутрь, и у него перехватило дыхание. Сьюзен проследила за направлением его взгляда и пошатнулась. Она смогла лишь прошептать:
На базаре во мраке, поджав костлявые ноги, дремали верблюды караванщиков: силуэты их горбов почти сливались с ночью. Внезапно раздался стук колотушки.
Всадник проворчал проклятие на странном магрибском чернокнижном языке и замер возле горшков у лавки. Ночной сторож завопил под самым его ухом:
— О господи!
– Спите, жители Багдада! Все спокойно!
Шаркая сваливающимися туфлями, сторож прошел, не заметив ночного гостя. И если кто из жителей и проснулся от его вопля, тут же он перевернулся на другой бок и, пробормотав «слава аллаху!», с легким сердцем опять провалился в сновидения.
Глава 37
Дойдя до подножия минарета, верблюд магрибинца лег, подогнув колени. Ночной гость ступил на землю и постоял, прислушиваясь к тишине. Где-то заплакал ребенок, но тотчас умолк. Донесся крик сторожа – слов уже нельзя было разобрать, однако и так было понятно, что в Багдаде все спокойно.
Их было человек тридцать, по большей части медиков, мужчин и женщин. Также присутствовали несколько политиков или чиновников в деловых костюмах. По сравнению с гостями-интеллектуалами — настоящими представителями современной медицины — они выглядели лощеными и деловитыми. Из грузового лифта каждые две минуты выходили группы по десять человек. Единственный на все здание пассажирский лифт совершал путешествие на десять этажей вверх и обратно за три минуты, точно крайне медленный транспортер для доставки VIP-контингента. Новоприбывшие оставались в холле, угощаясь горячими пирожками, фруктами и черным кофе.
Магрибинец шагнул в темноту и скрылся в низеньких дверях минарета.
Доктор Соколов и его приближенные находились здесь же. Все жаждали его внимания, надеясь заслужить благосклонность человека, благодаря которому обновленная Россия займет видное положение в мире и захватит лидерство в области медицины. Он был как рок-звезда, вновь появившаяся на сцене после пятнадцатилетнего таинственного отсутствия. И вся встреча являла собой воссоединение сил прошлого с новым поколением, желающим быть признанным в мире, где до сих пор ему отводилось лишь место на задворках.
Он поднимался, считая ступеньки, штопором уходящие в небо. Изредка в узком окошечке загоралась звезда и сразу же исчезала вместе с окном.
Один из врачей стоял отдельно от других, со спортивной сумкой в руке. Он не участвовал в разговорах, а, казалось, изучал лица. Его крупная фигура и отличная физическая форма резко контрастировали с неспортивной внешностью медиков, многие из которых были попросту грузными. Руки его, грубые и сильные, не походили ни на ловкие руки хирурга с длинными пальцами, ни на руки человека, занятого интеллектуальным трудом или пересчитывающего деньги. Буш, прячась в тени, за вентиляционной решеткой, внимательно разглядывал его. Для русских он был одним из своих, доктором, но Буш наметанным взглядом бывшего полицейского мгновенно определил, что от этого человека исходит угроза. Он здесь не ради научных достижений или удовлетворения интеллектуального любопытства.
– Семьсот семьдесят семь… – проворчал магрибинец, когда его голова показалась на вершине минарета.
Мысли Буша прервал негромкий звонок. Взволнованная толпа потянулась к наблюдательной комнате. Все улыбались и кивали Соколову, желая ему удачи, как будто он собирался выступать с новым хитом. В зале за прозрачным стеклом присутствующие стали рассаживаться, переговариваясь приглушенными голосами, словно в театре, где зрители боятся помешать артисту. Все расселись, и тяжелая металлическая дверь захлопнулась с громким лязгом. Наступила тишина. Все напряженно ждали.
Он поднял к небу непроницаемое, похожее на маску лицо.
Соколов в холле давал своим людям последние указания. Те отвечали взволнованными голосами. И затем, словно по команде, отворилась дверь лифта. Появились два санитара с каталкой, на которой лежала Женевьева Зивера. У Буша перехватило дыхание, когда он увидел ее тело, почти безжизненное. Никто здесь ее не жалел, во всех глазах читалась только хищная жадность. Для них она была не человеком, а предметом, который можно эксплуатировать. Лишь огромным усилием воли Поль сдержал ярость при виде такого насилия над душой бедной женщины.
Сверху смотрели золотые глаза звезд. Их было столько, что от них некуда было спрятаться. Некоторые подмигивали…
Магрибинец поежился и обратил взор на Багдад.
Санитары вывезли каталку из лифта и повезли ее дальше по коридору, к операционной. Из-за вентиляционной решетки Буш наблюдал, как помещение пустеет и постепенно наступает тишина. Наконец не осталось никого. Через пару минут санитары возвратились, уже без каталки. Войдя в лифт, они исчезли за закрывающимися дверцами.
В городе нельзя было разглядеть ни крыши, ни дерева, ни верблюда. И нигде не горело ни одного огня.
Бесшумно сняв вентиляционную решетку, Буш оттащил ее в сторону и прислонил к стене каморки. Спрыгнул вниз, в холл, и замер на месте, прислушиваясь, оглядываясь. Пригладил свой белый халат. Ни один человек в здравом уме не примет его за доктора, ну да не беда: эту роль надо будет играть ровно столько, сколько потребуется, чтобы извлечь оружие. Он оглянулся на Николая. Тот, облаченный, как и он, в белый халат, как раз спрыгнул на пол. Сунув руку в вентиляционное отверстие, Буш вытащил большой железный крест, состоящий из двух сваренных посередине сорокадвухдюймовых металлических стержней. Не произнося ни слова, он устремился по коридору. Миновав запертый вход в операционную, приблизился к наблюдательной комнате. Беззвучно поднял сорокафунтовый крест и припер его к двери. В месте пересечения стержней располагались два зажима, которые он ловко закрепил на дверной ручке, таким образом присоединив дверь к своему импровизированному засову. Четырьмя быстрыми поворотами рукоятки в центре креста он завинтил приспособление, в результате чего крест плотно прижался к дверному проему и к дверной ручке. Теперь дверь, открывавшаяся внутрь, надежно блокировалась. Разобрать запирающее устройство можно было только снаружи. Никто не покинет этот «театр» без согласия Буша и Николая. Сорвав халат, Буш затолкал его под дверь и пошел обратно. Николай как раз выбирался из двери лифтовой шахты.
– Да будет эта ночь ночью проникновения в тайну! – прошептал магрибинец, отвязал мешочек – один из трех, висевших на его поясе, и высыпал на ладонь порошок.
— Отключил?
Фетисов кивнул.
Он стоял на минарете и не решался. Ветер чуть не сдул порошок с его ладони. И тогда, собравшись с духом, магрибинец зажмурился и швырнул порошок в небо.
— Теперь вечеринка действительно закрытая. Из этой дыры никто не выйдет и никто в нее не войдет без нашего благословения.
Вспышка красного огня озарила минарет, взлетело облако багрового дыма. И когда дым рассеялся, магрибинец увидел, что небо преобразилось. Вокруг звезд проступили знаки зодиака: Змея, и Семь Братьев, и Скорпион, и Рысь, и Шапка Пастуха, и Козерог с Водоносом… – все созвездия арабского неба. И – о великое чудо! – небесная твердь сдвинулась с места, и звезды медленно потекли по кругу.
— Давай покончим с этим до того, как они до нее дотронутся, — нетерпеливо произнес Буш.
Глаза магрибинца вспыхнули от жадности. Водя дрожащими пальцами по небу, он зашептал слова из древней книги предзнаменований:
Оба извлекли оружие и пошли по коридору. Хотя вход теперь был перекрыт, Буш то и дело оглядывался; сам не зная почему, он испытывал неотступную тревогу, его не оставляло ощущение какого-то маячащего за ближайшим углом несчастья. Он не игнорировал это чувство; за многие годы работы в полиции инстинкты никогда его не подводили.
Дойдя до операционной, они встали по сторонам двери. Николай достал пульт дистанционного управления.
– «В тот час, когда Дракон войдет в дом Сатурна, а созвездие Рака будет ему противостоять, поднимись на главный минарет Багдада и отмерь три четверти от хвоста Дракона к звезде счастья Сухейль, и от трех четвертей отсчитай семь локтей вниз…»
— Готов?
Буш кивнул.
Костлявый палец магрибинца отмерил от хвоста Дракона три четверти и отсчитал семь локтей вниз.
— Мне кажется, один из докторов — подсадная утка. Слишком уж отличается по виду.
– «…И ты увидишь место, где есть вход под землю, а под землей – о тайна среди тайн! – в пещере на самом дне хранится медная лампа: кто ею владеет – тот повелитель мира!..»
Николай дотронулся пальцем до кнопки.
Палец магрибинца остановился, и он увидел то, что так жаждал увидеть: контуры каких-то развалин на светлеющем горизонте.
— Охранник?
— Может, и похуже.
А губы магрибинца продолжали шептать слова из книги предзнаменований:
— Он в операционной или в зале?
— Думаю, в зале.
– «…Только перед одним человеком распахнутся врата удачи и счастья! Лишь одному человеку суждено вернуться живым с волшебной лампой в руках! Имя его Аладдин, сын Али аль-Маруфа!»
— Что ж, если он пожелает изображать героя, у нас найдется на него управа. — Левой рукой Николай сжимал пульт, а правой — большой пистолет.
Хорошенько запомнив руины, Худайдан-ибн-Худайдан (так звали магрибинца) воздел руки ввысь:
Не размышляя больше, он нажал на кнопку. Послышался низкий рокот, потом вопль, за ним другой — и вот крики уже слились в приглушенный дверью панический шум. Затем затряслась дверь в зрительный зал; напрасно: железный крест выдержал, и выйти не мог никто, что, однако, не умерило пыл присутствующих — они так и продолжали бросаться на дверь.
– О звезда Сухейль!
Николай проверил пистолет, передернул затвор и посмотрел на Буша.
В ту же секунду небосвод будто налетел на невидимую преграду – сразу остановился. И даже немножко отскочил назад, чтобы встать на незыблемое вечное место. И знаки зодиака один за другим стали меркнуть… Дольше всех из глубины мироздания косил огненным глазом Конь. Но вот и Конь померк в небе.
Буш перезарядил оружие. С пистолетом в вытянутых руках, кивнул… и вышиб дверь операционной.
Магрибинец задумался.
Глава 38
«Отыскать в таком большом городе человека – все равно что нырнуть в реку и под водой вдеть нитку в иголку…» – подумал он.
Майкл и Сьюзен созерцали сокровища минувших дней, разглядывали материализованную историю. Великолепная палата словно перенеслась сюда из давно прошедшей эпохи, когда феодальные лорды мирно сосуществовали с художниками Возрождения, философами и мыслителями, чьи труды и по сей день оказывают влияние на человечество.
А над Багдадом уже занималась заря. Розовая дымка рассвета плыла над куполами мечетей. Из тумана и тьмы выступили кровли домов. И на минарет рядом с магрибинцем вдруг выскочил запыхавшийся муэдзин.
Огромное помещение растянулось в длину на семьдесят пять футов, а ширина его составляла двадцать футов. Потолок оказался гораздо ниже, чем Майкл себе представлял, максимум семь футов. Как и для всего остального, виденного им до сих пор, основными материалами для отделки этой палаты послужили гранит и красный кирпич, однако она была несравненно более изысканна, чем все остальное. По стенам тянулись элегантные книжные полки, инкрустированные узорами из золотых листьев и драгоценных камней. Каждая полка представляла собой неповторимое произведение искусства, плод творчества художника. На полках не только стояли книги, но и лежали пергаменты. Просмотрев заголовки нескольких, Майкл убедился, что перед ним — подлинные исторические записи, тщательно собранные и навеки сокрытые от человеческих глаз.
Худайдан-ибн-Худайдан завернулся в свои одежды и словно провалился внутрь минарета. Муэдзин отшатнулся, поглядел ему вслед. Откашлялся. И завопил не своим голосом:
Не в силах преодолеть собственное любопытство, забыв о сохранности, он наугад вытащил с полки одну книгу. Это оказалась Библия, напечатанная ручным способом, богато иллюстрированная. Краски сверкали первозданной свежестью. Вернув книгу на место, он перешел к полке с документами. Написанные на пересохшем уже папирусе, они пестрели пометками на греческом, арамейском, латыни и русском — пережившими века свидетельствами их принадлежности. Некоторые пергаменты были помечены на латыни словом «Александрия». Его не удивило, что документы из потерянной величайшей библиотеки обнаружились здесь. Вполне можно предположить, что в византийской Либерии, содержащей в себе сокровища, чье происхождение прослеживается до великого македонского завоевателя, хранятся и многие из потерянных загадок истории. Майкл осознал, что это не просто легендарная византийская библиотека, которую обманным путем увезли и спрятали в России: это гигантское хранилище с книгами и документами из Александрийской библиотеки, библиотеки Адриана и даже из китайской императорской библиотеки в Запретном городе. Все эти книги и документы собрали или украли в эпоху, когда накопление знания было одним из путей к обретению власти.
– Ля-Илляга-Иль-Алла-а-а!..
В центре комнаты были расставлены стулья и диваны, покрытые пылью, но без каких-либо признаков порчи. Это была внушительная, комфортная мебель, не похожая на утонченные предметы обстановки во вкусе Людовика Четырнадцатого. Сиденья и ложа из стеганого бархата с отделкой полосками зеленого шелка; так и тянуло присесть. Стояло несколько больших кедровых столов; они пришлись бы ко двору скорее в охотничьем замке, чем в библиотеке, однако наглядно свидетельствовали о времени и месте. Воздух в помещении был поразительно сухой — запечатка из дегтя сослужила свою службу, — что способствовало сохранности содержимого. Если забыть о пыли и запахе стоялого воздуха, эта элегантная палата была такой же новой, как и в дни, когда ее сделали и обставили.
С дальнего минарета откликнулся другой муэдзин, третий… Луч солнца упал на золотой купол главной мечети. Где-то поднялся аист и полетел над крышами Багдада.
— Невероятно, — прошептала Сьюзен.
И Багдад ожил. Кузнецы начали раздувать горны. Медники и лудильщики ударили молотками в кастрюли, и их звонкие удары присоединились к вдохам и выдохам кузнечных мехов. Караванщики крикливыми возгласами стали поднимать верблюдов, зазвякали колокольцы…
Ее больше привлекали изумительной красоты полки, чем их содержимое.
Однако поспешим за магрибинцем. А то мы того и гляди потеряем его в толпе, в гаме, давке и суматохе.
— Представляешь себе, сколько все это стоит? — Она обходила помещение, замирая перед изящными предметами из золота и серебра, чашами, статуэтками, церемониальными мечами на подставках.
— У нас нет времени. — Майкл направился к двери.
* * *
— Но… — Сьюзен была потрясена тем, что видела вокруг себя.
Мы не станем описывать базар в Багдаде, об этом можно прочесть где угодно. Скажем только, что Худайдан-ибн-Худайдан на базаре прежде всего обратился к двум дервишам: они ехали на осле и играли в шахматы, сидя лицом друг к другу. Белыми играл тот, кто сидел у хвоста. В те времена партия, как правило, продолжалась от двух до пяти верст.
— Не забывай, зачем мы здесь, — напомнил Майкл.
– О мудрейшие мастера наилучшей из игр, не считая игры в кости! Не знаете ли вы, где живет Аладдин, сын Али аль-Маруфа?
Окинув палату прощальным взглядом, она нехотя последовала за Майклом. Закрыв за собой дверь, он запер замок.
Игравший черными загадочно сказал:
— Для чего ты запираешь?
– Беру слона башней!
— Эта комната воздухонепроницаема. Чтобы содержимое сохранялось, она должна быть запечатана. Ничто не должно пострадать до того момента, когда это место обнаружат другие люди.
И ударил осла пяткой.
Пройдя шестьдесят футов по коридору, они оказались еще перед одной дверью. Оба сразу увидели, что накладная пластина замка лежит на полу.
Магрибинец злобно пробормотал:
— Алексей, — испуганно произнесла Сьюзен.
– Чтоб вы оба проиграли друг другу!
Майкл наклонил голову.
Сменив выражение злобы на маску любезности, он спросил у кузнеца:
– Уважаемый мастер огня и копыт, не видел ли ты Аладдина, сына Али аль-Маруфа?
— Похоже.
Однако кузнец был занят огнем и копытами и тоже не повернул головы.
В какой-то кофейне сидел крошечный старичок. Перед ним дымилась чашечка кофе. Худайдан-ибн-Худайдан сел рядом:
Открыв дверь, он посветил фонариком внутрь. Там оказался зал раза в два меньше библиотеки, заставленный мебелью, еще более элегантной: стульями с высокими спинками и отделкой из бордового бархата, шкафами со старинным оружием и золочеными зеркалами. Стены покрывали десятки огромных шпалер, приглушавших звуки и поглощавших эхо. Изображения особ королевской крови в тяжелых мехах, восседающих верхом, и охотников, гордо демонстрирующих свою добычу, повествовали о древнем Севере, мире, где жестокость сосуществовала с изысканными манерами аристократии.
– О мудрый знаток сорока радостей жизни! Уж ты-то, надеюсь, скажешь, где найти Аладдина, сына Али аль-Маруфа?
Старичок поглядел на магрибинца и благосклонно кивнул:
Быстро прикрыв дверь, Майкл пошел по коридору дальше. Наконец они остановились перед третьей, и последней, дверью. Накладная пластина замка также валялась на полу.
– Понимаю. Тебе нужен Карим, который поссорился с женой, залез в арык и прожил там три дня, не вылезая?
– Какой Карим? При чем тут Карим? Я спрашиваю об Аладдине!
— Не понимаю, — произнесла Сьюзен. — Откуда ты знаешь, что шкатулка не в одном из этих залов? Какую комнату мы ищем?
Старичок удивился:
Майкл открыл последнюю дверь, посветил внутрь и обернулся к Сьюзен.
– Так бы сразу и сказал! С ним случилось вот что. Он затащил своего осла на минарет, и аллах покарал его, сделав кривым на один глаз.
Магрибинец оторопело смотрел на него:
— Вот какую.
– У Аладдина один глаз?
Старичок обиделся насмерть:
Сьюзен заглянула. На ее лице отобразилось восхищение. Предыдущие две комнаты, со всеми своими ценностями, содержали лишь малую толику того, что предстало ее взору сейчас.
– У какого Аладдина? Я тебе целый час твержу про Хусейна, а ты не можешь понять! И откуда берутся такие болваны?
Магрибинец не нашелся что сказать, плюнул и вскочил. Но тут пронзительно заревели трубы…
— Вот именно это мы и ищем, — заключил Майкл.
На площадь выехал глашатай.
Глава 39
– Эй, жители Багдада! Знайте! Великий султан и несравненная царевна Будур почтили базар своим гулянием!..
И на базаре будто кто-то воткнул палку в муравейник – все забегали. Матери утаскивали детей в калитки. Торговцы закрывали лавки.
Симон Беллатори шагал по Красной площади, безлюдной в этот предрассветный час. Проходя мимо Никольской башни, он бросил взгляд на установленный рядом с ней флаг. На красном поле красовался двуглавый российский орел — символ, уходящий своими корнями на сотни, а то и тысячи лет в глубину времен, эмблема забытого царства. Еще одно напоминание о многогранном влиянии на Россию Софии Палеолог и ее родины — Византии. Однако орел символизировал не только Византию, но и ее предшественницу по мировому господству — Римскую империю.
Глашатай орал:
Симон посмотрел вдаль, на кипящий жизнью мегаполис, и порадовался, что он здесь летом, а не во время суровой зимы. Эти русские зимы похожи на Божье наказание за семьдесят пять лет, в течение которых красный колосс отвергал Господа.
– …Ни один взор не должен коснуться божественной красоты царевны Будур! А кто осмелится поднять голову, потеряет ее один раз и навсегда!
Окидывая взглядом площадь, Симон всей душой был рядом с Женевьевой, сострадал ей, тревожился за нее. Он знал, что ее держат здесь, и это приводило его в ярость; он поклялся, что перережет насильников, несмотря ни на какие заповеди.
Прошло более четырех месяцев с тех пор, как Симон видел ее в последний раз, когда она «умерла» у него на руках. В комнате лыжного домика в итальянских Доломитах, за остывающей чашкой кофе, он выслушал просьбу Женевьевы.
Глашатай уехал орать в другое место. А на базарную площадь вступили стражники с копьями и щитами. И кто не успел убежать, упали носами в пыль.
— Мне пора исчезнуть, — произнесла Женевьева с улыбкой, от которой ему стало больно. — Мой сын не успокоится, пока не узнает правду и не получит то, что я спрятала.
Крошечный старичок схватил магрибинца за ногу.
Симон молча смотрел на нее, пытаясь проникнуться тем фактом, что Женевьева, его друг, просит его «убить» ее, запустить лавину, чтобы создать видимость ее гибели. Никогда у нее не было такого печального, измученного лица. Невозможно вообразить боль, которую она испытывала — от предательства, от того, что собственный сын уничтожил все, что было у нее в жизни, лишив ее денег, вынудив закрыть приют, обманув ее материнские чувства.
– Ложись, бестолковый! А то останешься без головы!
Симон и Женевьева знали друг друга так давно, что он едва мог припомнить момент их знакомства. Женевьева и мать Симона были очень близки. Когда отец Симона свирепо набросился на его мать, вырезал у нее на коже сатанинские символы, а потом несколько дней подряд ее насиловал; когда Симон отправился в погоню за маньяком, именно Женевьева бросилась утешать его мать и ухаживать за ней. И продолжала заботиться о бедной женщине, после того как его самого посадили за отцеубийство. Женевьева ухаживала за нею и позже, когда она, медленно сходя с ума, стала носить свою старую одежду монашенки и жить монашеской жизнью. И именно Женевьева встретила Симона и пришла ему на помощь после его выхода из тюрьмы.
Худайдан-ибн-Худайдан лег на землю и прикрыл голову руками.
— Куда ты отправишься? — после долгой паузы спросил он.
— Еще не решила. Но не тревожься, у меня все будет хорошо.
Ему, однако, удалось увидеть из-под руки, как на базар вышли барабанщики, затем поливальщики и подметальщики, затем слуги с курильницами благовоний, от которых у магрибинца зачесалось в носу, и он чихнул прямо в пыль так громко, что подбежал стражник и замахнулся копьем.
В этом Симон не сомневался. Из всех людей на земле никто не знал Женевьеву Зиверу лучше, чем он. Он знал ее прошлое, знал ее тревоги и радости, ее мечты и ее страхи. Симон знал все ее секреты, по крайней мере, так ему казалось до сегодняшнего дня.
Он увидел и сверкнувшие золотом одежды – это был сам великий султан на коне.
И хотя он свято хранил секреты Ватикана, держа в тайне вещи, не созданные для этого мира, все же были у него тайны и от церкви. Ему была известна историческая значимость потерянной византийской Либерии со всеми ее документами и сокровищами. Не секретом было для него, что церковь более пятисот лет разыскивает Либерию, и он также всегда знал, что Женевьева является одним из экспертов по потерянной библиотеке. За долгие годы их дружбы они провели много часов за разговорами; она рассказывала ему легенды, полные тайн повести о религии, повести о жизни.
Уткнувшись носом в песок, Худайдан-ибн-Худайдан прошипел:
Слушая эти истории Женевьевы, Симон клялся, что не перескажет их никому, если только она сама его об этом не попросит. Он был навеки в долгу перед ней за то, что она сделала для его матери. Он не откажет ей ни в чем, выполнит любую ее просьбу, большую или малую.
Женевьева отпила кофе, положила руки на стол и наклонилась к Симону.
– Скорей бы шайтан унес султана вместе с его конями и дочерьми!
— Прежде чем мне придется исчезнуть, я хочу сделать кое-какие признания, рассказать тебе о вещах, которые скрывала дольше, чем следовало. Первый секрет касается твоей матери. О том, что произошло с ней в те годы, когда ты был в тюрьме, о направлении, которое приняла ее жизнь. Я вынуждена рассказать, хоть мне и очень тяжело это делать. Рассказывая, я нарушаю клятву, которую дала твоей матери много лет назад. — Она умолкла, словно собираясь с силами, чтобы поведать другу о смерти любимого человека. — Это много лет держалось в тайне, но теперь, Симон, тебе пора узнать правду о твоей семье.
Сейчас, на Красной площади, глядя на Кремль, он вспоминал Женевьеву и слова, произнесенные ею четыре месяца назад. Тогда сказанное потрясло его. Он стал размышлять о том, как сложилась бы его судьба, узнай он правду раньше. Эта ужасающая правда заставила его совершенно иначе смотреть на всю свою жизнь.
Как раз в эту секунду позади султана, из-за хвоста его жеребца, показались четыре евнуха: они несли под балдахином царевну Будур. За нею на расстоянии брошенного копья следовали стражники, прикрыв глаза щитами, словно боялись ослепнуть от красоты царевны.
Царевна и на самом деле была красива. Но чтобы быть более точными, скажем так: царевна Будур была похожа сразу на Нефертити и на стрекозу. Обведя глазами подданных, лежавших в пыли, она вздохнула и сказала голосом, зазвеневшим, будто шарик в бубенчике:
И все же даже такая правда бледнела по сравнению с тем, что он услышал дальше. Женевьева в величайших подробностях рассказала ему о картине, которая раньше висела на стене в ее доме, о карте, спрятанной в ней, и о том, куда ведет обозначенный на карте маршрут. Она поведала ему о происхождении карты, о том, как приложила все усилия, чтобы не дать ее найти, и, наконец, о золотой шкатулке, хранящейся где-то в византийской Либерии под стенами Кремля — того самого места, которое изображалось на карте. За всю свою жизнь, при всем, что он испытал и перенес, после человеческого зла, которое видел, и мрака людских душ, который познал, он ни разу не испытывал страха, какой почувствовал в этот день. Ибо Женевьева поведала ему о тайне, сокрытой в шкатулке, которую называли «Альберо делла вита». О тайне, обладателем которой ни в коем случае не должен стать Джулиан Зивера.
– Как я несчастна!
И магрибинец пробормотал проклятие. Еще бы! Вместо того чтобы убраться, султан остановил шествие:
Так что в это теплое утро на безлюдной площади, размышляя о Майкле и о том, чем он сейчас занят, о людях, чье спасение зависит от того, добудет Сент-Пьер шкатулку или нет, Симон знал, что у него есть только один путь.
– Что с тобой, дочь моя?
Остановить Майкла.
– Я такая красавица, а на меня никто не смотрит… – сказала царевна. – Я хочу… – Она медленно обвела глазами базар, не зная сама, чего хочет. – Хочу… Хочу…
И ткнула пальцем в какого-то юношу, валявшегося в трех шагах от магрибинца.
– Пусть он на меня посмотрит!
Глава 40
– Но ему отрубят голову! – сказал султан.
Это была сокровищница в буквальном смысле слова: не банк, не сейф, набитый деньгами, а комната, полная сокровищ. Зрелище невиданных богатств ослепило Майкла и Сьюзен. Золото и драгоценности, статуи и предметы утвари. Древние экспонаты, достояние давно забытых эпох. Вдоль дальней стены выстроились мраморные бюсты. Своими темными глазницами они осуждающе смотрели на непрошеных гостей. Инкрустированные и украшенные драгоценными камнями чаши и кресты; ожерелья из кроваво-красных рубинов, оттеняемых темно-синими сапфирами; искусно выполненные мечи с рукоятками, отделанными драгоценными камнями. Груды, горы ценностей, добыча завоевателей, сокровища царств. Мир богатств, заключенный в комнате из темного камня, где все — полы, стены, потолок высотой в десять футов — вырубили, казалось, в самом центре земли.
– Ну и что? – безмятежно спросила царевна.
Султан слез с коня, подошел к лежащему.
Освещая себе путь фонариками, Майкл и Сьюзен двинулись внутрь комнаты, но внезапно застыли на месте. Повсюду в комнате лежала тонкая пыль, взлетавшая от их шагов. А на ней они заметили кое-что, чего никак не ожидали увидеть, нечто совершенно, безошибочно свежее. Следы. Они начинались от двери и вели то в одном направлении, то в другом, как будто их оставил турист, не знающий, где, собственно, находится экспонат, любоваться на который он явился. Следы одного человека вились по всей комнате, потом возвращались к двери и вели прочь из комнаты. Судя по этим следам, шаг у человека был ровный, неширокий, как будто он осторожничал. По-видимому, посетитель останавливался перед каждым экспонатом. Словно был очень тщателен, но не совсем знал, что ищет.
– Эй ты! – и вышитой туфлей перевернул его.
— Думаешь, он забрал шкатулку?
Теперь юноша, зажмурившись, лежал на спине.
— У него в сумке ее не было. Вряд ли Алексей знал, что искать.
– Юноша! Открой глаза! – сказала царевна чарующим голосом.
— А ты знаешь?
Майкл посмотрел на нее, но ничего не ответил, а пошел дальше. Посветил фонариком на противоположную стену. Многократно отразившись от гор золота, луч озарил комнату светом солнечного дня.
– Открой, открой, – сказал султан, – и останешься без головы!
Майкл обходил сокровищницу, пристально разглядывая каждый предмет.
– Боишься? – спросила царевна.
Юноша не выдержал, открыл свои широко расставленные глаза. И сел, потрясенный, не в силах оторвать взгляда от царевны.
— Поль в опасности, — шепнула Сьюзен.
– Кто ты? – спросила она.
Он молчал, не спуская с нее глаз.
Прервав свой обход, Майкл повернулся к ней и произнес через комнату:
– Ты не научился еще говорить? – улыбнулась царевна.
— Я знаю, но мы должны сосредоточиться на нашем деле.
Юноша прошептал:
— А я считала, ты ему друг, — произнесла Сьюзен и тут же пожалела о сказанном.
– Ты царевна или пери?
Хотя от Майкла ее отделяло расстояние в сорок футов, за миг, протекший до того, как Сент-Пьер отвернулся, его взгляд пронзил ее насквозь. Майкла обуревала тревога за Буша. Он силился подавить ее, изгнать из сознания, но не мог избавиться от мыслей о том, что его друг, сам не зная того, подвергается смертельной опасности и он, Майкл, не имеет возможности его предостеречь. Майкл не был уверен, есть ли у Фетисова свой собственный тайный план, или русский действует по указке Зиверы. Но в любом случае отсюда он никак не может помочь другу. Единственный способ — выполнить свою задачу здесь и найти способ выбраться на поверхность.
– Какие ты знаешь красивые слова… – сказала царевна.
Султан, моргая, смотрел то на того, то на другого.
— Тут ценностей на миллиарды долларов, — произнесла Сьюзен, чтобы переменить тему.
– Как тебя зовут? – спросила царевна голосом ручья и ветерка.
Подняв золотой скипетр с набалдашником, украшенным бриллиантами, она принялась внимательно его разглядывать. Потом вернула скипетр на место и взяла золотой шлем с оторочкой из звериного меха, уже вылезающего от старости.
– Аладдин, сын Али аль-Маруфа…
— Зачем этому русскому царю Ивану понадобилось все это замуровывать? Не лучше ли было оставить в наследство своим детям?
Услышав это имя, магрибинец чуть не подскочил. Метнув из-под руки на юношу пронзительный взгляд, он вновь уткнулся носом в землю.
— Он убил своего любимого сына, Ивана. А остальных ненавидел и не считал достойными царства.
— Что за безумное расточительство. Только представь, что Россия могла бы сделать, имей она все это!
А юноша сказал такое, от чего не только султан, даже царевна Будур и та раскрыла рот. Вот что он сказал:
— Думаю, у Ивана были веские причины прятать сокровища.
– Я хотел бы, чтобы на тебя в пустыне напал лев и я тебя спас!.. И чтобы весь Багдад загорелся и я тебя вытащил из огня!.. И чтобы – землетрясение! И все провалились! И остались только ты и я!
При этих словах он коснулся руки царевны, Будур ахнула:
Майкл остановился у наваленных драгоценностей. Это были браслеты, ожерелья и серьги. Он поднял с самого верха груды рубиновое ожерелье. Не самое крупное ювелирное украшение на свете, но близко к этому. Майкл прикинул: за такую изысканную вещь можно получить по меньшей мере семьдесят пять миллионов. Он подумал о Буше и о его еженедельных покупках лотерейных билетов, о его желании лучше обеспечивать семью и иметь достаточно денег, чтобы получать удовольствие от жизни. Этот человек — его неизменный помощник, не однажды он буквально рисковал головой, спасая его. А все, что может предложить Майкл, — слова благодарности. Такая драгоценность — более чем уместная награда, учитывая, что его лучший друг опять из-за него подвергается смертельной опасности. Майкл снова посмотрел на ожерелье: он прекрасно помнил, что было, когда он в последний раз взял что-то, чего брать не планировал; это стоило ему трех лет тюрьмы. Придерживайся плана, не уставал повторять он сам себе. И все же ожерелье в руках лучше любого лотерейного билета. Майкл знал одного скупщика, который заплатит наличными и устроит так, что Буш получит их и ему не придется даже платить налог.
– Царевну нельзя брать за руку!
Сунув ожерелье в рюкзак, Майкл продолжил обход.
– Но я уже взял…
В углу комнаты, расставленные по полкам, стояли одиннадцать богато украшенных шкатулок. Приблизившись к этому месту, Майкл наблюдал, как подходит Сьюзен и как ей также бросается в глаза чистый, не покрытый пылью четырехугольник на месте отсутствующей шкатулки.