– У них дома есть факс, – в тон ей ответил профессор.

Ника уже выудила из «бардачка» рулончик факсовой бумаги. Профессор сказал горько:

– Владей. Только запомни: я ничего не видел, не знаю и не помню.

Ника жадно принялась разворачивать бумаги… Профессор положил руку ей на плечо:

– Посмотришь дома, ладно? Я очень устал…

Ей не понравились холод и отчуждение, звучавшие в его голосе. Он обижается, что она его не благодарит? Нет, тут что-то другое.

И Ника поняла: «Полонский – трусит! Он жутко боится, что ввязался в эту игру. Боится Соломатина, боится документов, что дала ему Инна…»

Ника спрятала рулончик под куртку. Взглянула на Полонского:

– Эй, Влад, давно хотела тебя спросить… Не из этой оперы, из другой… Почему ты тогда так любил приходить ко мне в общежитие? Ведь в любую минуту нас там могли застукать. Ты – преподаватель, отец двоих детей, секретарь парторганизации кафедры… И приходил в общагу трахать свою студентку, соплюшку… Интересное сочетание… У тебя же всегда были безопасные явки – дача, квартиры друзей… Но ты выбирал – общагу. Чего молчишь, а?

Профессор не отвечал. Ника продолжила:

– Тебе просто нравился такой риск. Риск на грани провала, на грани фола, на грани скандала. Что сейчас-то изменилось? Есть молодая девчонка, и есть опасность – что еще нужно для счастья?

Полонский взглянул на нее. Ника не могла разглядеть выражения его лица в полумраке машины.

– Да, Верочка, ты повзрослела. Впрочем, ты всегда была неглупа. Даже тогда… Ведь тебе было столько же, сколько сейчас Инне?

– Даже меньше. Восемнадцать.

– Что ж, на прямой вопрос – прямой ответ. Да, мне нравится риск. Но только тогда, когда я сам решаю, рисковать мне или нет. И ради чего рисковать. А сейчас я выполняю задание. Пусть даже твое. Рискованное задание…

Ника сказала холодно:

– Влад, я ни на чем не настаиваю. Ты свободный человек и ничего мне не должен. Забудь, исчезни, испарись. Я не обижусь.

– Нет. Теперь уже – поздно.

Его голос опять слегка дрогнул, и Ника еще раз подумала: «А не влюбился ли он в эту Инночку? Седина – в бороду, любовь – в ребро… Да нет, не может быть. Слишком тертый калач».

В окошко машины что-то стукнуло. Ника испуганно обернулась. Снаружи, под проливным дождем, стоял Васечка. В легкой куртешке, без шапки. Глаза перепуганные. Ника охнула и распахнула дверь:

– Василий! Что ты здесь делаешь?

По лицу мальчика, смешиваясь с дождем, текли слезы:

– Ма-ма… Куда ты ушла?!

Ника втащила мальчишку в салон, усадила на колени, прижала к груди. Сказала устало:

– Знакомься, Влад. Мой сын Василий.

Профессор протянул мальчику руку. Вася робко сунул мокрые пальчики в его ладонь, пролепетал:

– Очень приятно…

Влад внимательно разглядывал мальчика и, кажется, искал в его лице собственные черты. Ника поспешно сказала:

– Ладно, к черту маскировку. Отвези нас, пожалуйста, домой.

Среда, 18 октября

Анна Ивановна была довольно милой дамой. Странно даже, что она работала в столь строгом учреждении, как налоговая полиция. И занимала, между прочим, в своем хмуром здании на Маросейке немалый пост.

Как только полгода назад Ника прознала про должность своей постоянной посетительницы, велела девочкам – дежурным менеджерам – сразу же докладывать о каждом визите Анны Ивановны в салон. И немедленно принялась налоговую даму осторожно обхаживать.

Приглашала в свой кабинет на чашечку кофе. Дарила подарочки на Восьмое марта и на день рождения. Устраивала ей – за счет заведения – бесплатные сеансы массажа, косметические процедуры и посещения солярия. «Свой человек в налоговой полиции всегда пригодится», – думала Ника. Сама же к Анне Ивановне с просьбами не лезла (хоть и бывали искушения). Решала до поры до времени возникавшие фискальные проблемы своими силами. «Большого человека, – думала она, – и использовать надо по-крупному».

И вот спустя полгода после знакомства время применить Анну Ивановну настало.

Ника специально осталась на работе затемно. Дожидалась, пока Анна Ивановна пройдет все заказанные процедуры. Шел уже десятый час вечера, когда она словно случайно столкнулась с ней в холле. Изобразила неподдельную радость: «Ой, Анночка Ивановна!.. Что же вы не заходите?.. Мне привезли великолепный зеленый чай. Сейчас велю заварить… Заходите, заходите, мне всегда так приятно с вами поболтать…»

За чаем Ника сделала гостье пару комплиментов. В том числе: «Как вы похудели!» – хотя сейчас, как и полгода назад, при виде стокилограммовой матроны у Ники почему-то всякий раз вспыхивала в памяти песенка из пионерского детства: «Анна-Ванна, наш отряд хочет видеть поросят!» Да-да, именно поросят!..

От участливого внимания собеседницы, полубесплатных косметических процедур, горячего чая налоговая дама раскраснелась, размягчилась… Однако главный разговор Ника приберегала на потом. И вести его следовало не в кабинете. В наше время чиновники пуще cглаза боятся компромата. Упаси бог, подслушают, запишут, опубликуют, покажут!.. Тогда – прощай карьера! «При этом от своих, – думала Ника, – или от тех, кого они считают своими, – чинодралы берут без зазрения совести. Берут чем попало: деньгами, борзыми щенками, турпоездками, падшими женщинами… Будем надеяться, что для Анны-Ванны я уже успела стать своей».

– Эх, – наконец проговорила налоговая дама, вставая, – в гостях, как говорится, хорошо, а дома – плохо… Но пора мне все-таки домой…

– Я тоже ухожу, – вскочила Ника. – Составите мне компанию?

– Только машину я отпустила, потащусь к метро на своих двоих.

– Ну, и я с вами прогуляюсь, вы не против?

Ника понимала, что тот разговор, что она хочет завести, не предназначался даже для машины. Лучше всего, чтоб не спугнуть налоговую даму, побеседовать под открытым небом.

– Буду рада, дорогая Ника Александровна, если составите мне компанию, – молвила налоговичка и потопала в гардероб одеваться.

Ника замкнула кабинет, набросила пальто. Даже сумочку с собой не взяла, чтоб не смутить Анну-Ванну возможным диктофоном. Налоговая дама уже ждала Нику у выхода. Несмотря на безнадежно плюсовую температуру, она нарядилась в шубу из цельной норки.

Вышли в вечерний московский туман. Анна Ивановна подхватила Нику под руку. Повернули на Пречистенку, направились к метро «Кропоткинская». Не откладывая дела в долгий ящик, Ника сказала:

– Анна Ивановна, у меня вырос зуб на одного деятеля.

Кажется, налоговичка ждала серьезного разговора и ответила сразу, по-деловому:

– Большой зуб?

– Очень большой. Можно сказать – огромный.

– Насколько огромный? – Налоговичка проницательно глянула на Нику.

– Лет на десять строгого режима, – усмехнулась та.

– Чем этот ваш деятель занимается?

– Импорт мебели, компьютеров, оргтехники. Своя сеть магазинов – небольшая, правда…

– Все ясно, – тут же сказала Анна-Ванна. – «Серый» импорт. Левая растаможка. Неуплата налогов… Словом, мошенничество в особо крупных размерах… Эти наши импортеры – да их можно любого брать и сажать… Правда… – Дама на несколько шагов замолчала, словно осматриваясь по сторонам и одновременно примериваясь к Нике. Потом решилась: – Как я смогу объяснить начальству: чем этот ваш друг хуже прочих? Почему мы беремся за него? А не, скажем, за сеть магазинов «Четыре кита»? Или – фирму «Хартия»? Или «Эль-видео»?..

– Сколько? – просто спросила Ника.

– Ну… – заюлила Анна-Ванна, – для меня так вопрос не стоит… Вы поймите, мы не частная лавочка, и все зависит от планов руководства, в том числе руководства политического… Кроме того, существует круг людей, которые… – вам, Ника, я могу это сказать, но, разумеется, на условиях полной конфиденциальности! – которые ни при каких условиях не могут быть подвергнуты никакому вниманию с нашей стороны… Как, вы говорите, фамилия вашего друга?

Они стояли на пешеходном переходе через бульвар. Во влажном тумане мимо проносились автомобили. Анна Ивановна словно бы невзначай развернула Нику лицом к себе. До метро оставалось пятнадцать шагов.

– Соломатин, – полушепотом выдохнула Ника.

– Ох, ну что вы! – вскричала Анна Ивановна. – Никогда, никогда и никто этим человеком не станет заниматься!.. Вы с ума сошли!..

Загорелся пешеходный светофор, автомобили нехотя остановились, и дамы ступили на проезжую часть.

– Дело в его мощных покровителях, верно? – спросила Ника, но не получила ответа. «Значит, конечно, в этом», – подумала она. – А что, – продолжила Ника, слегка придерживая за локоть Анну Ивановну – та ускорила шаг, словно пытаясь убежать от Вероники с ее неприятными вопросами, – что, если я вам скажу, что покровители Соломатина готовы от него отречься? Бросить его на произвол судьбы?.. Больше того: если я вам дам стопроцентную гарантию, что именно так и случится? Если я вам, Анна Ивановна, – да и кому угодно! – скажу и докажу: нет у него больше никакой «лапы» наверху?.. Я, как сейчас говорят, за базар отвечаю… И у меня имеются документальные свидетельства этого…

– По-моему, это беспредметный разговор, – сухо сказала Анна-Ванна.

– И все-таки? – настаивала Ника. – Если я права? И мой интерес вдруг совпадет с интересом вашего начальства и вашего ведомства в целом?..

Они стояли напротив друг друга на площади перед метро «Кропоткинская».

– Этот вопрос надо провентилировать, – наконец произнесла налоговичка.

– В случае благоприятного исхода всего дела я буду весьма благодарна, – сказала Ника. – Лично вам – пятьдесят тысяч. «Зеленых».

– Цифра приемлемая, – ответствовала дама.

На сем они и распрощались.

Шагая обратно к своему салону – за сумочкой и за машиной, – Ника радовалась. Разговор она, кажется, построила правильно. Налоговая мадам поняла главное. Во-первых, что за «наезд» на Соломатина она, Ника, готова заплатить – и заплатить неплохо. А, во-вторых, Анна-Ванна усвоила: положение Олега Петровича не слишком прочно – и свидетельства тому есть.

«Лишь бы, – думала Ника, – моя налоговичка не перестаралась. Не разнесла весть о беззащитности Соломатина слишком широко. Лишь бы не произошла утечка из этого ихнего серого грозного дома на Маросейке, двенадцать».

Четверг, 19 октября.

Ника

Васечка обожал приглашать в особняк своих друзей. Его одноклассники охотно приходили в гости.

Не то чтобы мальчишкам было в диковинку гостить в огромном частном доме. В Васиной гимназии дети бедных инженеров не учились, и Ника, конечно, была не единственной, кто постоянно жил за городом. Но все-таки большинство Васиных однокашников ютились в московских квартирах – пусть в комфортабельных, но тесных городских клетках. А в них мальчишкам наверняка живется хуже, чем на свободе за городом.

Ника любила поболтать с «молодежью», Васины друзья ее любили и звали «теть-Никой». А она всегда жалела ребят. Они казались ей не слишком счастливыми.

Ника понимала: почти у всех детей отношения с богатыми родителями были сложными. Школьники дорого одевались и уже объездили полмира – но чувствовали себя одинокими и ненужными. Родители – постоянно заняты, в роскошных квартирах царствуют экономки и горничные. «Не шуметь, гостей не водить, не бегать, не прыгать!»

А Ника никогда не возражала против беготни и любых, пусть самых нечеловеческих криков. Что поделаешь, если пацанам нравится воображать себя вождями краснокожих. Она разрешила Василию с друзьями построить во дворе индейский шалаш. Не ругала, когда мальчишки пускались в рукопашную и катались по земле в новых джинсах от «Версаче». А когда малолетняя банда установила в чердачном слуховом окошке бутылку и дом наполнился мрачными завываниями, Ника делала вид, что очень боится привидений – к восторгу Василька и его друзей.

Сегодня за завтраком она меланхолически подумала: «Может, я этих бандитов не зря терпела. Пора пожинать плоды».

По крайней мере, если она неожиданно пригласит одного из маленьких бандитов в гости, это никого не удивит.

Васин одноклассник Димка Кислов был самым шумным и неуправляемым из всей компании. Пожалуй, только он вопил даже громче ее сына. Как казалось Нике, эти двое постоянно боролись за лидерство, и пока еще никто не победил.

Ника отослала горничную и сама налила Васе чаю. «Кашу, конечно, не будешь? Ну и ладно. Круассаны? Даю…»

– Ты чего такая добрая, мам? – подозрительно спросил Василек.

– А я к тебе подлизываюсь, – честно призналась она.

Вася просиял. Он обожал, когда Ника говорила с ним как с равным, и тем более – о чем-то его просила.

– Сделаю все, что прикажете, – заверил он.

– Да ничего сложного, – начала Ника, и сын сразу погрустнел.

Она продолжила:

– У вас в школе мероприятий сегодня никаких? Нет? Тогда пригласи к нам Кислова. Без ночевки – с ночевкой, как хочешь.

– Одного Кислова? – скривился Василек. – Да ну его, он скучный…

– А я вас на лошадях кататься отправлю, – пообещала Ника.

– Правда? Не обманешь? – загорелся Вася.

– Не обману, – поклялась Ника. – Ну что, привезешь?

– Нет вопросов, – заверил сын. – Димка со мной – куда угодно. А зачем он тебе сдался?

– Димка – низачем, – честно ответила она. – Мне его папа нужен. Он же приедет его забирать?

– Опять в телевизор хочешь? – подмигнул сын.

… Димкин отец, Евгений Кислов, был самым влиятельным среди всех Никиных телевизионных знакомых. Он держал пакет акций одной телекомпании, входил в совет директоров другой, консультировал третью… Его должности назывались неброско, на телеэкране он сам почти не появлялся, но в «Останкино» его знали все. И все боялись.

К Нике в салон регулярно захаживали телезвездочки – и все они отзывались о Кислове с нескрываемым трепетом. Одна из ведущих с ОРТ прямо говорила: «Ссориться можно со всеми. Хоть с президентом, хоть с премьером. А вот с Кисловым – нельзя».

– Конечно, мам, я приведу Кислова, – пообещал Васечка. – Только не факт, что за ним сам папик приедет. Пришлет шофера, и все дела.

– Ничего-ничего, – успокоила его Ника. – Ты, главное, Димку притащи. А папе я сама позвоню, приглашу его к нам на ужин. Ты только узнай какой-нибудь телефон, по которому его можно застать.

Сын вышел на связь во время большой перемены, сказал вполголоса:

– Я во дворе в кустах прячусь… Димка приедет. Только он просит, чтобы ты его у папы сама отпросила. Записывай телефон.

Ника похвалила сына, еще раз напомнила, чтобы он не выдал ее тайны, и позвонила Кислову-старшему:

– Евгений Петрович? Это Ника Александровна, мама Васи Колесова. Наши мальчики сегодня хотят покататься на лошадях… Ну зачем сразу шофера? Не хотите приехать за Димой сами? Вы ведь никогда у нас не были… У меня сегодня японский ужин. Потом покажу вам, какой шалаш мальчишки построили… Вы всех спрашиваете, что от вас нужно? Ну хорошо, тогда считайте, что и мне что-то нужно. Если вам так удобнее… Хорошо, жду.

Ника положила трубку и вытерла со лба капельку пота. Да, этому Кислову палец в рот не клади.

…Евгений Петрович приехал на традиционном «шестисотом». Сзади, в массивном джипе, тряслась охрана. «Шофер и два холуя, – быстро посчитала Ника. – А горничной я сказала рассчитывать на двоих. Ладно, разберется».

Василек радостно приветствовал папу приятеля:

– Здрасьте, дядь Жень! Вы приехали маму в телевизор брать?

Кислов оценивающе взглянул на Нику и тут же ответил:

– Почему нет, Василий? Сделаем ей программу…

Его голос прозвучал как скрип пенопласта по стеклу. А обещание «сделать программу» походило на угрозу дать ремня.

«Э, Евгений Петрович, одной программой не отделаетесь», – подумала Ника. А вслух строго сказала:

– Васька, хватит болтать.

Сын показал ей язык и, хохоча, скрылся в недрах сада.

– Такой он у меня… невоспитанный, – пожаловалась Ника гостю.

Димка Кислов вел себя не в пример Никиному сыну – робко и сдержанно. Он, потупясь, поздоровался: «Здравствуй, папа». Ника не узнавала в этом пришибленном пареньке обычного заводилу и крикуна.

– Мальчики уже поели и роют в саду подземный ход, – сообщила Ника Евгению Петровичу. – Ваших… м-м… подчиненных ждет ужин в малой гостиной. Пойдемте в дом?

Кислов проследил, что ворота надежно заперты. Явно оценил, что дом оснащен видеокамерами. Махнул охране: «Не нужны, идите». Братков тут же увела горничная. А Евгений Петрович по-хозяйски взял Нику под руку:

– Куда мне вас отвести?

«Наверно, ждет, что я скажу – в спальню!» – весело подумала Ника и произнесла:

– Пойдемте в каминную. Там накрыт ужин. Пусть мальчишки свой подземный ход достраивают.

За ужином Ника и Евгений Петрович вели светскую беседу. Первую скрипку, конечно, играл Кислов. Он угощал Нику свежими анекдотами, баловал последними сплетнями, рассказывал злободневные байки. Цепкие глаза внимательно наблюдали из-под кустистых бровей. «Следит за реакцией», – поняла Ника. И изо всех сил старалась своего отношения к телеисториям не высказывать. А когда смешно – смеяться. Смеяться от всей души.

Евгений Петрович отдал должное суши-бару, с удовольствием откушал острый куриный шашлычок под саке и склонился над чашкой кофе:

– Ну-с, Ника Александровна, теперь признавайтесь, в чем дело. Лавры Митковой покоя не дают?

«Хоть бы спасибо за ужин сказал!» – промелькнуло у Ники.

– Да упаси боже! – сказала она вслух. – Танечка Миткова ко мне в салон ходит, я ее так жалею… Работает, бедняжка, сутками, никакой личной жизни… У меня – другая проблема. Во-первых, давно хотела вас попросить: будьте добрее к Диме…

Кислов вскинул голову, глаза метнули молнию:

– Спасибо за совет. Только он…

Ника не очень вежливо перебила:

– Я знаю, он хулиганит, историю про лягушку в учительской уже слышала. Но мне кажется, Дима просто очень закомплексован. Он все время смотрит на вас, уважает, преклоняется, боится… Ему хочется быть таким же сильным, влиятельным… В общем, таким, как отец. Вот он и старается – по мере сил. Привлекает к себе внимание.

– Ну и что – прикажете мне этим гордиться? – ехидно спросил Кислов.

«Телевизионщик ты, может, и классный. А вот отец – никакой», – быстро подумала Ника.

– Зачем – гордиться? – спокойно сказала она. – Просто уделяйте ему больше внимания. Сделайте вид, что вам хочется с ним посоветоваться. Скажите, что вам интересно его мнение…

– Ладно, Ника Александровна, я понял, – с каменным лицом ответил Кислов. Ника сообразила, что ему уже говорили нечто подобное учителя из гимназии. – Давайте второй вопрос!

Ника слегка опешила. Честно говоря, она думала, что педагогическая дискуссия продлится несколько дольше.

– Что, вам действительно нужна своя передача? – усмехнулся он, продолжая бесцеремонно ее разглядывать.

– Нет, – твердо ответила она. – Мне нужно другое.

Она протянула ему папку с копиями документов, изъятых из сейфа Соломатина.

Кислов быстро просмотрел бумаги. Пару раз метнул на Нику заинтересованные взгляды. Один раз не удержался, прищелкнул языком.

– Откуда это у вас? – требовательно спросил он.

Она неопределенно пожала плечами.

– Хорошо, спрошу иначе. Это – ваш интерес? Или чье-то поручение?

Тут она не колебалась:

– Интерес – лично мой. С этим можно что-нибудь сделать?

– С этим – нет, – твердо сказал Кислов, показав на папку. И пояснил: – При нынешнем развитии печатного дела таких фальшивок можно наклепать тысячи.

– У меня будут подлинники, – заверила Ника. – Мне просто хотелось знать ваше мнение… Имеет ли это какую-то ценность?

– Кто еще об этом знает? – требовательно спросил он.

– Больше никто, – твердо ответила Ника.

Перетрусившего Полонского упоминать вовсе не обязательно. Инну – тем более.

– Мы много не заплатим, – вдруг сказал Кислов.

Ника в первое мгновение не поняла, опешила. Но тут же сообразила:

– А мне много и не надо.

«Отлично, я и не думала, что на этом можно заработать!»

Он строго посмотрел на нее:

– Десять штук «зеленых». При условии полного эксклюзива.

Ника решила не торговаться и кивнула головой.

– Оригиналы я получу через пару дней. И немедленно свяжусь с вами…

Она устало откинулась в кресле. Кислов внимательно посмотрел на нее и впервые за вечер заговорил нормальным, человеческим тоном:

– Ника Александрована… вы уверены? Уверены, что вам стоит затевать эту кашу?

Ей показалось, что он спрашивает ее искренне. Оказывается, его голос умеет быть бархатным и встревоженным. Если бы он с сыном так разговаривал!

Ника вздохнула:

– Мне совсем не хочется затевать эту кашу. Но другого выхода у меня нет.

Она поднялась:

– Пойдемте покажу вам подземный ход. Мальчишки, наверно, уже заждались…

7

Пятница, 20 октября, утро.

Баргузинов

– Принести вам кофе? – Официантка ласково прикоснулась к его плечу.

Он вздрогнул, взглянул на нее. Нависает над ним – высокая, тощая, в бархатном блестящем костюмчике.

Не будет он кофе. Иван буркнул:

– Принеси водки.

– Что-нибудь закусить?

– Не надо. Только водки.

В глазах у девушки блеснуло сожаление. Молодая еще, не привыкла. Пытается его отрезвить. Жалеет. Официантка склонилась к нему, сказала настойчиво:

– Давайте принесу тарталеток. С семгой.

Пока они беседовали, дилер объявил новые ставки. Баргузинов поставить не успел. Супервайзер, наблюдавший за игрой, звякнул в колокольчик. Официантка обернулась на звук. Старший менеджер сделал ей страшные глаза. Это означало: «Вали отсюда. Не приставай к клиенту. Из-за твоих тарталеток он проиграет на сто долларов меньше».

Девушка поспешно отошла. Баргузинов вновь повернулся к игровому столу. Господи, что он делает! Сколько он уже здесь? И сколько здесь оставил? Квадраты рулетки сливались в сплошное зеленое полотно. Стрекочущий шарик звучал словно адская музыка. Иван уже ничего не понимал. Не понимал, куда он ставит, зачем, как, по какой системе. Баргузинов знал только одно: сегодня ему не везет. И знал, что раньше, в такие невезучие дни, он просто пожимал плечами – подумаешь, потерял сто баксов! – и перебирался из казино куда-нибудь в ночной клуб. Но сегодня… Точнее – вчера… А может – позавчера… На него что-то нашло. Он никак не мог отсюда уйти. Фортуна издевалась. Изредка показывала ему остренькие зубки, давала чуть-чуть выиграть. Ивану придвигали столбики фишек, на душе теплело, хотя разум подсказывал: «Ты просадил уже в сто раз больше!» И он опять играл, ему снова казалось: все, везение вернулось, он знает, чувствует, какой сектор сейчас выпадет. И ставил по пятьсот баксов на последнюю треть, на числа от 24 до 36.

И даже угадывал. Почти угадывал – выпадало совсем рядышком: 23 или «зеро». А он собирался с силами и вновь испытывал свою судьбу, и она вновь над ним издевалась. Издевалась так, что даже прожженные циники, соседи по игровому столу, смотрели на Баргузинова с сочувствием. Внутренний голос посылал его за покерный стол, внутренний голос шелестел в ухо: ставь больше, ты сейчас выиграешь. И он ставил, и получал со сдачи четыре десятки, и швырял карты на стол, к восторгу игроков, и кричал дилеру: «Ну-ка, открывай свою пару шестерок. Или что там у тебя? Три шестерки? Четыре?! Может, у тебя вообще игры нет? Ну и черт с тобой, у меня – бонус![3]

Официантка уже бежала к столу с запотевшей бутылкой шампанского, а дилер под ненавидящим взглядом супервайзера в страхе открывал свои карты. И объявлял дрожащим от удивления голосом: «Че-четыре валета… Каре десяток проиграло!»

«Что ты делаешь, Баргузинов? – говорил он сам себе. – Уходи, идиот, остановись!»

Иван вставал, шел к кассе, обменивал оставшиеся фишки на деньги. Но у него, как назло, все время оказывались некруглые суммы: четыре тысячи сто тридцать долларов… потом две тысячи пятьдесят… потом тысяча сорок. И он возвращался в игровой зал – разделаться с некруглым остатком. И опять зависал, опять начинал верить, что фортуна наконец ему улыбнется. Ведь карта – не лошадь, должно наконец повезти!

Но лошадь везти отказывалась. Иван уже давно не замечал, во что он играет и на что ставит. Мысли ускакали далеко прочь от прокуренного и провонявшего потом казино. Мысли вернулись туда, откуда он их отчаянно гнал. Куда жестоко не пускал все последние дни. Он опять думал о Нике. И в голове пульсировали ясные и четкие мысли: «Я – идиот. Я играл неправильно. Я ставил не на то…»

Он мучительно вспоминал их с Никой жизнь. Разве плохо им было? Да, оба заняты на работе, встречаются лишь на пару часов по вечерам, но что это были за вечера!

Иван всегда считал, что Нике с ним – хорошо. Что ей его резкость даже нравится. Казалось, она любила, когда Иван встречал ее грозным:

«Нашлялась по мужикам?»

И, не дав раздеться, набрасывался на нее, мял и рвал дорогие костюмы, портил стодолларовые укладки. Ей явно был в кайф жесткий, брутальный секс. Глаза у нее горели так, что их блеск не мог обмануть никого.

Потом, довольные и запыхавшиеся, они вместе ужинали. Ника рассказывала о своих успехах – крошка пыталась построить свой косметический салон, и Баргузинов ей не препятствовал.

Он усмехался в ответ на ее щебет. В детали своей работы не вдавался: женщине незачем это знать. Туманно отвечал, что «и у него все в порядке». Охотно давал ей советы – кто ж посоветует лучше? Подсказывал, как лучше составлять контракты с сотрудниками. Рекомендовал ориентировать салон не только на женщин, но и на мужчин: «Вон у меня шофер завтра женится, не знает, где бы ему прыщи выдавить, чтобы невеста не сбежала».

«Ты у меня – идеальный муж», – говорила ему Ника.

И Баргузинову казалось, что она не врет.

Ника продолжала восхищаться:

«Ты – чудо! Работать не запрещаешь, в кухне не запираешь, и в сексе – просто чума!»

…А когда Никин салон стал приносить прибыль, Иван сначала не поверил. Даже съехидничал в конце первого месяца ее работы:

– Ну и как, большие убытки?

Он ожидал услышать в ответ смущенное: «Да так, не особо…»

Но Ника радостно отвечала:

– Плюс девять! Но, кажется, это только начало…

– Девять деревянных штук? – скривился Баргузинов.

– Девять тысяч долларов! Мы, правда, налоги еще не платили, но я уже придумала, как часть прибыли скрыть!

Ничего себе, девочка разыгралась! Просто невозможно поверить!

Баргузинов недоверчиво смотрел на ее сияющее лицо:

– Не брешешь, женщина?

Она уже давно не обижалась на его грубости:

– Я тебе не собачка, чтоб брехать. Давай раздевайся, отметим победу.

…В этот вечер он любил ее особенно яростно. И она опять была довольна, и устало откинулась на его плечо, и прошептала восхищенно: «Ты просто супер!»

Баргузинову стоило больших трудов признаться самому себе: он гордится своей женой. Гордится своей хрупкой девочкой, которая тащит на худеньких плечиках преуспевающее, прибыльное дело.

Но он никогда, ни за что на свете не признается в этом.

Он специально постарался, чтобы она расслышала обрывок его разговора по телефону: «Я тут своей косметический салон купил… пусть побалуется…» Посмеивался над ее «мелким бизнесом». И – начал жестоко ревновать.

У Ники появлялись деловые партнеры – сплошь преуспевающие красавцы в дорогих костюмах. Она нанимала на работу молодых смазливых массажистов. Дарила подарки пройдошистым чиновникам из СЭС и мэрии. Иван нервничал. Угрожал. Опускал ее. Иногда даже просил своих ребят присмотреть за женой-вертихвосткой. А Ника… Ника принялась огрызаться.

У нее появилась наконец своя личная жизнь, куда Ивану не было доступа. Концерты с подругами. Теннис с деловыми партнерами. Поздние звонки, мужские голоса по телефону.

Тогда, в воскресенье, Иван не выдержал. Он ждал ее весь вечер. Он хотел ее, он грезил о ее податливом теле. А жена, видите ли, отправилась на концерт. И явилась – ближе к полуночи.

Иван ударил ее. Он просто ждал в ответ покаянных слов: прости, извини, больше не буду. А она распрямила плечи: «Уходи!»

Баргузинов вспылил и ушел. Успокаивал себя: прибежит сама. Ника не прибегала. Он прожил ужасную неделю. Он активно трахал старлеток и стриптизерш и с ужасом понимал: с Никой никому из этих красоток не сравниться…

Иван сдался. Он приехал с повинной. Он решил сказать Нике, что на самом деле он ее любит и не может без нее жить. Но эта стерва накинулась на него с обвинениями. Баргузинов не понял и половины ее претензий.

«Ты приставил ко мне слежку!»

Чушь.

«Я рыдаю, не могу отомстить за родителей!»

Еще большая глупость. Она говорила ему, что родители давно умерли. Именно – умерли, а не погибли. Кому же она собралась мстить? Богу, что ли?

Баргузинов не выдержал, вспылил, пригрозил ей. Сгоряча обещал раскрыть тайну, связывающую их крепче любых уз.

А она напустилась на него:

«Ты меня подставил! Я рискую, а ты хочешь остаться чистеньким!»

Стерва. Ника – стерва.

Он ушел от нее – теперь навсегда. И навсегда потерял покой.

«Делайте ваши ставки!» – услышал он в тысячный раз.

Машинально пошвырял сам не зная куда фишки.

В тысячный раз подумал: «Пора уходить. Бежать из этого долбаного казино».

Только куда бежать?

То же самое время.

Ника

Васечка ворвался в кабинет без стука и в самое неподходящее время. Ника как раз раскладывала банкноты в стопки по тысяче долларов в каждой. У сына округлились глаза:

– Это сколько ж сноубордов можно купить!

Ника метнула на него гневный взгляд. Вздохнула – сама виновата, что дверь не заперла. Нужно быстро исправлять ситуацию, пока сын не успел почувствовать ее напряжение и не испугался. Она сказала Васильку:

– Ты очень кстати. Тащи клей, будем опояски делать.

– Мам, а зачем столько денег? – Василий продолжал во все глаза рассматривать стол, заваленный долларами.

– Ну е-мазай, – Ника использовала любимое восклицание сына, – ты что, из налоговой полиции?.. Клей несешь или как?

Вася умчался. Тут же вернулся с клеем. Старательно, высунув от усердия язычок, пересчитывал вместе с ней деньги и заклеивал пачки. Сказал с уважительным придыханием:

– Интересная у тебя, блин, работа…

– Да как у всех! – небрежно сказала Ника, забрасывая готовые пачки в спортивную сумку.

Ника сама отвезла сына в школу. Весь путь Вася не выпускал из рук сумку с деньгами и, выходя из машины, очень неохотно оставил ее на сиденье. Поцеловал Нику на прощание и прошептал:

– Мам, ты не можешь мне долларов триста выделить, а? Очень сноуборд хочется…

– Не могу, – вздохнула Ника.

– Ну хоть скажи, кому эти деньги-то?

– Мафии, Василек, мафии, – округлила глаза Ника.

Сын рассмеялся и помчался к зданию школы. Когда Ника сама везла его на занятия, они вечно опаздывали…

На выезде со школьного двора Ника, задумавшись, подрезала джип. В машине красовались двое крупноголовых. «Сейчас начнут хулиганить!» – вздохнула она. Но джип дважды мигнул фарами – мол, прошу, мадам, проезжайте. Ника благодарно сделала ручкой, гадая, что за быки такие культурные. И узнала – это же охрана Кислова! Те самые, что сопровождали своего шефа во время визита в ее особняк. «Значит, им ужин понравился. Надо похвалить экономку», – подытожила Ника.

Сумка с деньгами мозолила ей глаза, и она раздосадованно скинула ее с сиденья прямо на пол. Жаль, что за ней больше не следят! А то подстраховали бы ее вместе с дорогим грузом.

Но наблюдение за ней сняли – в тот самый день, когда она встретилась с шантажистом. Вопрос, кто заказывал слежку, вроде бы разрешился. Ника позвонила Павлу Синичкину, отменила свое задание:

– Проблема снята, я с этим разобралась… – И кто это был? – живо поинтересовался детектив.

«Да кто-то из того банка, что я ограбила семь лет назад», – чуть было не ответила Ника.

Все было очевидно. Сначала шантажист ее проверял – потом, выяснив связи, нанес удар. Но Ника не могла понять – зачем было приставлять к ней «наружку»? Дорогую «наружку», по триста долларов в день? Этот ублюдок ведь вполне мог навести о ней справки по собственным каналам. Ника сразу догадалась: он – бывший чекист или мент. Чувствуется по повадкам и по манере говорить. И наверняка в органах у него остались друзья и возможности. Почему же он тогда не навел о ней справки через знакомых? Зачем прибегать к услугам охранного агентства? Мог бы сделать несколько телефонных звонков и получить ровно тот же результат. Узнал бы и так: Колесова живет по маршруту салон – дом – салон. Спит, точнее, спала с Баргузиновым, ни в чем криминальном не замечена.

Но нанимать топтунов! Платить им дикие деньги! Безрассудно, бесхозяйственно и, главное, бессмысленно. Впрочем, что взять с шантажиста – отморозок, он отморозок и есть.

…Ника благополучно добралась до «Красотки», прошла в свой кабинет и со вздохом облегчения поместила сумку с деньгами в сейф. Скинула пальто и, даже не подкрасив губы, вернулась обратно в холл.

– Что интересненького? – нетерпеливо спросила она у администраторши.

Лерочка, даже не заглядывая в журнал, где велась предварительная запись, доложила:

– В десять – Миткова. Ну эта, из телевизора.

Ника скривилась. Лера тут же сменила тему:

– Звонили из журнала «Красота энд здоровье». Хотят о нас написать.

– Пусть приходят. И Петю предупреди.

– Петя еще не подошел, – с удовольствием заложила сослуживца Лерочка.

Ника давно заключила со своим рекламистом устное соглашение о том, что тот волен опаздывать сколько хочет, лишь бы о «Красотке» писали в газетах и журналах – много и восторженно. Пока Петюня свои обязательства выполнял, поэтому Ника пропустила донос Лерочки мимо ушей.

– Это все? – нетерпеливо спросила Колесова.

– Нет. В двенадцать придет Анна Ивановна. Антицеллюлит и обертывания.

Антицеллюлит и обертывания были самыми дорогими процедурами – по сто баксов за каждую. А налоговичка, несмотря на предоставляемые Никой скидки, раньше всегда выбирала, что подешевле, – например, обычный массаж (всего-то за сорок долларов). У Ники отлегло от сердца. Если она правильно понимает, дорогой визит означает, что Анна-Ванна согласна. Значит, Ника все просчитала верно и не зря притащила на работу пятьдесят тысяч долларов.

Колесова представила дородную Анну-Ванну – в респектабельной длиннополой шубе, но со спортивной сумкой через плечо – и фыркнула.

Лерочка растолковала ее смех по-своему. Она сказала вполголоса:

– Вот и я так считаю – обертывания ей уже не помогут!

– Лерочка, будь патриоткой! – улыбаясь, упрекнула администраторшу Ника. – Ты должна верить, что наши процедуры, как сказано в рекламном проспекте, «омолаживают, возвращают бодрость духа и жажду жизни»…

Лера только начала было ехидничать по поводу словоблудия «красоткиного» рекламиста Петюни, как зазвонил телефон. Лерочка пропела в трубку:

– Салон «Красотка», здравствуйте! Представьтесь, пожалуйста… Да, одну минуточку! – И протянула трубку начальнице.

«Кто-то нужный, раз Лера не спросила, буду ли я разговаривать».

Ника взяла трубку радиотелефона: