— Ты преследуешь меня? — Злобно шепчу я первое, что пришло в мою запутанную голову. Его улыбка сразу расширяется, и он издает смешок, придвигаясь еще ближе. Он говорит мне прямо в ухо, его грудь вздымается возле моей руки.

— Если бы я преследовал тебя, это было бы самое скучное и угнетающее место для проявления моих безумных навыков преследователя. Это место отстой. Буквально.

Четкий мужской запах его одеколона рассеял мою концентрацию. Его близость и шутливые манеры заставили меня нервничать. Кроме Мег, больше никто не шутит со мной. В последнее время я не похожу на человека, с которым можно заигрывать или над которым можно подтрунивать.

Я отхожу от него на шаг и врезаюсь в медсестру в фиолетовой форме по другую сторону меня.

Я слышу, как он снова хихикает, когда я отворачиваюсь от него и делаю вид, будто я полностью поглощена тем, как загораются номера этажей.

— Ты кого-то навещаешь? — он снова шепчет рядом со мной.


Господи, он как ниндзя.


Я смотрю прямо перед собой и игнорирую его вопрос.

— Ты же не больна? Может мне не стоит стоять так близко? Может, ты заразна?

Его радостный тон порождает во мне желание заглянуть ему прямо в глаза и сказать, что я на самом деле больна, но к счастью для него, это не передается. Очевидно, он не остановится, пока я не отвечу. Может, если я буду груба, он отстанет.

— Встречи анонимных преследователей на втором этаже. Думаю, ты не туда едешь, Салфетный мальчик, — бормочу я злобно, не глядя на него.

— Ты что, назвала меня Салфетным мальчиком? — смеется он. — На самом деле меня зовут Зендер, а встречи анонимных преследователей находятся на четвертом этаже. И они встречаются, только когда их жертва занята или Соглашение маньяков отменено.

Я продолжала игнорировать его, пока люди заходили и выходили из самого медленного лифта на земле. Хотя мне было все больнее кусать губу, чтобы сдержать улыбку в ответ на его остроумные замечания. Когда двери долго не закрывались после того, как вышел последний пассажир, он приблизился ко мне и нажал кнопку закрытия дверей. Его рука задела меня, и мне пришлось сдержаться, чтобы унять дрожь.

Я взглянула на него уголком глаза, пока он пялился на меня и напевал «Stairway to heaven», подпевая фоновой музыке, которая доносилась из колонок лифта. На вид ему было чуть больше 20 лет. Его короткие черные волосы, казалось, недавно пострижены, судя по четким линиям волос возле шеи и на бакенбардах. Он облизал губы. С трудом оторвав взгляд от его губ, я заметила, что он не отрывает глаз от меня. Он застал меня за тем, как я наблюдала за ним. Я быстро отвела глаза и почувствовала, как щеки залила краска.

Я не знаю, что он тут делает. Я правда не шутила, когда назвала его преследователем. Хотя мне стоило бы нервничать, так как он, кажется, следит за мной, в его присутствии мне комфортно. Я так долго закрывалась от людей, что чувство учащенного сердцебиения вместо чувства ужаса было в новинку. Мне стоило радоваться, что что-то способно вызвать у меня такие чувства, но я не ощущала ничего кроме раздражения. Мне не нужен был какой-то странный парень, который старается залезть ко мне в трусы. Я была уверена, что только это ему и нужно. Или он просто дружелюбный человек, который заговорит с любым, независимо от обстоятельств, прямо как моя мама.




— Мне повезло, после химиотерапии у меня не было приступов тошноты. У моей сестры был рак груди десять лет назад. Она себя ужасно чувствовала. Ее выворачивало несколько дней после процедуры. Мой доктор до сих пор выписывает мне рецепт Зофрана на всякий случай.



Я зашла следом за мамой, которая была увлечена разговором с кассиром Macy\'s. Я вытащила из сумки мобильник и начала читать смски, чтобы не слушать разговоров про мамин рак. У нее было хорошее настроение, и я не хотела, чтобы что-то его испортило. Особенно мои переживания.



— Не забудь передать доктору Фуллеру от меня привет. Она замечательная. Я до сих пор получаю от нее открытки на каждое рождество, — сказала кассир моей маме, собирая лекарства в пакет и передавая их маме через прилавок.



— Конечно, Дэбби. Я также расскажу о том, что у тебя еще одна внучка.



— Это было бы великолепно. Береги себя, а я буду за тебя молиться, — ответила кассир Дэбби с доброй улыбкой на лице.



Моя мама попрощалась, и мы вышли из Macy\'s. Пошли на обеденную площадку пообедать.



— Откуда ты знаешь Дэбби?



Моя мама посмотрела на меня и пожала плечами:



— Я и не знаю. Я ее в первый раз видела.




Лифт остановился на этаже Зэндера до того, как я это поняла. Я срочно начала рыться в сумке, чтобы занять руки мобильным телефоном, пока он снова не втянул меня в разговор или, не дай бог, пригласил на свидание. Продолжая копаться в сумке, я подняла глаза, только когда за ним закрылись двери. Вдруг я поняла, что он даже не взглянул в мою сторону и не попытался заговорить со мной. Я не осознавала, насколько сильно я хотела, чтобы он сделал что-то подобное, пока не почувствовала укол разочарования после его ухода.

— Увидимся, Девочка из кондитерской, — кинул он через плечо, пока я с открытым ртом наблюдала, как закрываются двери и лифт начинает подниматься вверх.

Я рассеяна.

С тех пор как Зэндер вышел из лифта две недели назад, у меня в голове полная неразбериха. Я спалила капкейки, уронила целый поднос пирожных, сорвалась на Мег, чего раньше никогда не делала. Она самая милая девушка в мире, которая не смотрит на меня с жалостью. А я отчитала ее за заказ, который сама записала неправильно.

Я целую неделю пропускала собрания, не желая столкнуться с Зэндером: его непринужденным смехом, симпатичными глазами, — или снова впасть в состояние шока, в которое он вверг меня, уйдя и не сказав ни слова. Хотя я ненавижу эти чертовы собрания, мне было неловко от того, что я пропустила их. Я постоянно проверяла, не оставила ли духовку открытой, и ощупывала карманы в поисках ключей от машины. С утра я влетела в квартиру, чтобы убедиться, что выключила утюг. Когда я вышла на улицу, я пнула переднее колесо машины от досады, что все это творится из-за чувства вины после пропуска тупого собрания — собрания, которое никогда мне не помогало и никак не повлияло на мою жизнь.

Мое огорчение — единственное объяснение, почему я постоянно слежу за столиком в углу — тем столиком, за которым сейчас Зэндер читает газету. Это тот самый столик, где я нашла еще шесть записок вслед за первой. Каждая содержала либо напоминание о том, что улыбка делает меня еще красивее, либо шутку подобно вчерашней: «Каждый раз, когда ты хмуришься, Бог убивает котенка». Мне стоило знать, что пропуск собраний не заставит его исчезнуть. И, конечно, Мег, которая не упускала случая повеселиться по поводу записок на салфетке, называя их чем-то наподобие сюжетов для телесериалов Холлмарка.


Что, черт возьми, он о себе возомнил?


— Что, черт возьми, ты о себе возомнил? — яростно спросила я, остановившись рядом с его столом в защитной позе, скрестив руки на груди.

Он взглянул на меня поверх газеты. У меня перехватило дыхание. Я была настолько обескуражена встречей с ним несколько недель назад в моей клинике, в моем личном пространстве, что не заметила ничего, кроме хорошего парфюма и приятной внешности. Сейчас, глядя на него в упор, я заметила, что его глаза не просто голубые. Они кристально голубые. Они искрятся, когда через окно рядом с ним светит солнце. Их обрамляют невозможно длинные темные ресницы.

Уголок рта растянулся в улыбке, и на нижней части левой щеки откуда ни возьмись появилась ямочка, которую я раньше не замечала. У него гладкая и чистовыбритая челюсть. Над правой бровью виден маленький шрам. У меня появилось неестественное желание провести по нему пальцем. Я настолько увлеченно рассматривала его, что забыла, зачем подошла к его столику. Мои глаза следили за его мягкими, полными губами. После того, как я пару секунд с вожделением разглядывала их, я поняла, что они двигаются. Он отвечал на мой требовательный вопрос.

— Я думал, я представился в лифте. Я Зэндер, но, возможно, я ошибся. Ты раздражена. Так как насчет того, чтобы ты рассказала мне, кто я такой, — усмехнулся он.

— Меня не волнует твое тупое имя. Я хочу знать, почему ты продолжаешь оставлять мне свои бесячие записки, — не обращая внимания на чертову ямочку, я кидаю чертову кучу чертовых салфеток с чертовыми посланиями на чертов стол перед ним. Его чашка с кофе дребезжит на столе от силы моего удара. Он смотрит на меня и переводит взгляд со стопки салфеток на меня.

— Ты хранишь все мои записки? — мягко спросил он, удивленно подняв брови.


Серьезно? Это все, что он может сказать?


— Перестань оставлять мне записки. Перестань пялиться на меня. И перестань улыбаться, — рычу я, разворачиваюсь на каблуках и ухожу.

— Ничего если я буду продолжать дышать? А моргать? Моргать можно, Девочка из кондитерской? — кричит он мне в спину.

— Прекрати называть меня Девочкой из кондитерской. Меня зовут ЭДДИСОН! — раздраженно ору я через плечо. Я захожу за угол прилавка и прохожу мимо улыбающейся Мег, которая облокотилась локтями о прилавок и уперлась подбородком в ладони. Она открывает рот, чтобы заговорить, я выставляю руку перед ее лицом.

— Нет. Ни слова, — предупреждаю ее перед тем, как пойти дальше, и с силой хлопаю по вращающимся дверям, которые ведут в подсобку.

Я начинаю вытаскивать миски для замешивания теста, чайники, сковороды из кухонного шкафа. Со стуком ставлю посуду на стол и проклинаю себя.

Черт дернул меня с ним заговорить. Он будет как бездомная кошка, которую ты кормишь из жалости на переднем крыльце. Теперь я точно никогда не смогу от него избавиться.

Я еще больше на себя злюсь, когда осознаю, что не уверена, счастлива я или разочарована тем, что он продолжает приходить. Интересно, понравится ли доктору Томпсон, что я показала ему истинную себя и назвала свое имя. Возможно, это не совсем то, чего она ждала, когда сказала мне рассказать о себе кому-нибудь. Но мне все равно. Теперь он знает, что я стерва. Если он умен, он изменит мнение и не захочет связываться со мной.

Глава 4


Просто дыши




— Когда в последний раз ты делала что-то для себя? Что-то, что делает тебя счастливой и никак не связано с кем-то еще? — спросила доктор Томпсон, когда я в своей обычной позе забралась на ее безупречно-белой софу. Она смотрит на меня и затем дергает носом, как Саманта в старом телевизионном шоу «Моя жена меня приворожила». У моей мамы случался такой же нервный тик. Мы обычно шутили, что она делает это сознательно, чтобы приворожить всех нас.

Должно быть, ответить на вопрос доктора Томпсон просто. В смысле каждый время от времени делает что-то для себя, например, сделать маникюр, вздремнуть, посидеть в погожий день на улице с книжкой. Мне не должно быть так сложно вспомнить о чем-то, О ЧЕМ-ЛИБО, что я в последнее время сделала для себя. К несчастью, мне ничего не приходит в голову.

— Эддисон?

Доктор Томпсон сидит, скрестив руки на коленях, и ждет моего ответа. Но я не могу. У меня нет ответа. Я уже давно не делала ничего для себя, даже не могу вспомнить. Каждый день я управляю кондитерской. Убеждаюсь, что все счета оплачены, и у меня есть крыша над головой. Но я делаю это ради моей мамы, не для себя. Я делаю это, потому что этого хотела бы она. Каждый день я хожу на собрания группы анонимной поддержки. Предполагается, что они должны мне помогать, но на самом деле они нужны не мне. Они нужны моему папе, потому что ОН счастливее от того, что я хожу на них неделю за неделей.

— Я хочу, чтобы на этой неделе ты кое-что сделала. Что-то для себя. Что-то, что не приносит пользу никому кроме тебя. Что-то, что делает счастливее тебя, а не других. Как ты думаешь, ты сможешь это сделать?

Сидя на скамейке напротив кондитерской, я смотрю на заголовок желтого линованного блокнота, который лежит у меня на коленях, уже пять минут. На этой неделе я решила последовать совету доктора Томпсон, несмотря на то, что её предложения сильно меня раздражают. Я только что поставила партию бананово-ореховых маффинов в духовку. У меня есть двадцать пять минут, прежде чем мне нужно пойти вынуть их и собрать заказ. Двадцать минут посвящены только мне. Одна тысяча пятьсот секунд безмятежного времени я могу потратить на Эддисон. Как только доктор Томпсон это предложила, я уже знала, как проведу время. Я буду писать. Я буду писать, пока мои руки не устанут от ручки, и я буду писать, пока не иссякнут слова. Я напишу достаточно материала, чтобы заполнить сотню желтых линованных блокнотов, и у меня еще останутся идеи для парочки следующих. Вот я сижу на скамейке на весеннем солнышке и не могу написать ни слова. Единственное, что крутится в голове — мысли о кондитерской и моих обязанностях. Что я не должна просто так сидеть здесь, когда у меня столько много дел. Возможно, я не уловила смысл упражнения: сделать что-то, что сделает меня счастливой и поможет мне выбраться из черной дыры, в которой я нахожусь уже долгое время.

Я закрыла глаза и постаралась подумать о чем-то радостном, никак не связанным со зданием за моей спиной. Это оказалось невозможным. Очень давно я возвела стену между моим сердцем и разумом, и теперь ничто не может ее сломать. Я пыталась почувствовать другие эмоции кроме оцепенения, но не смогла. Если я позволю хотя бы одному чувству взять верх, остальные хлынут потоком, и моя стена разрушится, и тогда я почувствую все. Я не могу себе позволить чувствовать. Я не могу позволить себе почувствовать силу тех эмоций, которые обрушатся на меня. Мне нужно управлять бизнесом и платить по счетам. В девятнадцать лет, в то время как мои бывшие друзья наслаждаются учебой в колледже и веселятся, у меня есть обязанности, которые я не смогу свалить на чужие плечи. Если я буду посвящать время себе, вокруг меня все рухнет.

Разочарованная собой и моим провалом по поводу «времени для себя», я открыла глаза и увидела, что сверху блокнота на коленях лежит салфетка с очень знакомым почерком. Почерк особо меня не удивил, что не скажешь о картинке, нарисованной после слов. На ней изображен человечек с распростертыми объятиями и надпись: «Мне воооооооооооооооооооооот так нравится, когда ты улыбаешься».



За несколько недель я привыкла видеть его каракули на салфетках, и я почти ожидала их и ждала с нетерпением. Так что записка больше не шокировала меня. Когда он встает из-за углового стола и идет к парадной двери, махая мне рукой, я задерживаю дыхание и заставляю бабочек в моем животе успокоиться, направляясь к его столу, чтобы убрать со стола и схватить записку, которая, я знала, ждала меня там. Я не ожидала увидеть на своих коленях что-то, настолько разбудившее воспоминания о моей маме, что у меня перехватило дыхание.

— Мам, мне семнадцать лет. Ты не должна собирать мне обед в школу, — я закатываю глаза, когда она вытаскивает салфетку из салфетницы и хватает ручку из ящика для мелочей.

— Чепуха. Если я не соберу для тебя обед, ты не поешь. Ты и так тощая. К тому же, если я не буду собирать его, то я не смогу писать записки, — улыбается она, рисуя привычного человечка на салфетке с распростертыми объятиями и надписью над ним «Я люблю тебя воооооооооот так».

— Готово. Отлично, — она держит салфетку в кулаке и прикалывает ее к коричневому бумажному пакету.

— Теперь можешь отправляться в большой злой мир старшей школы и сказать друзьям, что твоя мама до сих пор пишет тебе любовные записки и кладет их в твой обед.

Я качаю головой, вздыхая, выхватываю пакет из ее рук и иду к двери.

— Хорошо, что мои друзья знают тебя. В другом случае, было бы очень стыдно, — я кричу через плечо, направляясь к подъездной дорожке.

Раньше я притворялась, будто меня смущают ее подобные поступки. Но если честно, на самом деле, никогда. Они приносили мне чувство, что меня любят, и заставляли улыбаться. Сколько я её помню, она все время оставляла записки в моем обеде, в доме или в моей машине. Каждый год на День Святого Валентина она покупала мне плюшевого животного либо с сердцем в руках со словами «Я люблю тебя вооооооооот так», либо громко говорящего эти слова, если развести его лапы.

Мое сердце бешено билось в груди, и слова на салфетке на моих коленях расплывались от слез, наполнивших глаза. Я НЕ заплачу. Я отказывалась плакать. Если я начну, я никогда не остановлюсь. Если я подумаю о ней, я не смогу остановиться. Это будет нескончаемый поток воспоминаний и разговоров, который просто НИКОГДА НЕ ЗАКОНЧИТСЯ.

— Прекрати, прекрати, прекрати, пожалуйста, прекрати, — я снова и снова шептала себе, сильно сжимая глаза и мысленно считая, сколько десятков капкейков мне нужно сделать, чтобы выполнить заказ на следующую неделю в преддверии праздника танцев Отцов и дочерей в начальной школе. А также, сколько фунтов сахара, муки и масла нужно не забыть заказать, когда приедут из компании доставки на этой недели.

Мне не стоило никогда вспоминать об этом. Как только я увидела эти слова и человечка, мне стоило скомкать салфетку и выкинуть ее на улицу, до того как всплывут воспоминания. За последние полтора года я научила себя отключать все. Никаких воспоминаний, никаких эмоций, просто продолжать жить и притворяться, будто она никогда не существовала. Если я представлю, что её не было, я могу дышать. Если я представлю, что она не была настоящей, я смогу просыпаться каждое утро без ощущения, что мое сердце вырвали из груди.

— Эй, все в порядке? Эддисон, открой глаза.

Я слышу его голос рядом со мной, но я не могу открыть глаза и посмотреть на него. Я боюсь их открывать. Если я их открою, все окажется реальным. Я почувствую палящую жару солнца на моей коже и дуновение ветра на моем лице. Я буду знать, что это не сон. Я буду знать, что я проснулась в одиночестве. Я буду знать, что все это время я не спала, что она на самом деле ушла и никогда не вернется.

— Эддисон, ну, давай, открой глаза. Что бы ни было, все хорошо. Все в порядке.

Я почувствовала, как он обнял меня за плечи и притянул к себе. Мне хотелось расслабиться в его объятиях и принять комфорт, который он предлагал, но я не могла избавиться от неподвижности тела. Я не привыкла прислоняться к кому-то фигурально или буквально. Я почувствовала запах его одеколона, и он напомнил мне встречу в лифте. Он напомнил, как у него получается заставить меня забыть обо всех проблемах, Я чувствую, что снова могу дышать. Я могу жить, потому что он заставляет меня забыть. Я просто хочу забыть. Я медленно открываю глаза и смотрю прямо в его голубые глаза, которые смотрят с тревогой и беспокойством.

— Как ты узнал, что я здесь? — шепчу я.

Он издает смешок и затем глубоко вздыхает, сильнее прижимая меня за плечи.

— Я зашел за моим кофе и, когда не увидел тебя, спросил у девушки за барной стойкой. По-моему, её зовут Мег? Она немного чокнутая? Он была готова вскарабкаться на барную стойку и запрыгнуть мне на спину или что-то в этом роде, когда я спросил про тебя. Я увидел тебя, как ты сидишь тут с закрытыми глазами, и подкинул записку тебе на коленки.

Его лицо осунулось, когда я неожиданно дернула плечами, освободилась из его объятий и отодвинулась на пару дюймов от него. Не потому что я хотела, потому что я должна была. Я не понимала, почему незнакомец захочет сделать что-то подобное для меня. Мое недоверие к людям заставило меня искать скрытые мотивы в его поведение. Но в то же время, из-за его уверенности и непосредственности в общении со мной, мне захотелось унять своего внутреннего защитника. Мой разум и мое сердце воевали друг с другом, и я уже сейчас могу сказать, что это будет война до победного. Один взгляд в его глаза и я захотела сбросить с себя любую ношу. За долгое время никто на меня так не смотрел. Будто ему есть до меня дело, и он хочет помочь мне. Никто не хотел помогать мне, никто не переживал, все ли у меня в порядке. Они просто принимали меня сильной и независимой, так как я не показывала свои эмоции, а они и не догадывались. Зэндер едва знает меня, но он подсознательно понимает, что мне нужно чувство комфорта, даже если не догадывается почему. Мне хотелось сказать ему, чтобы он бежал от меня так быстро, насколько мог, потому что я сломлена. Самое смешное, что я не хочу, чтобы он уходил. Я не хочу делать ничего, что бы заставило его уйти, потому что я больше не хочу быть сильной. Я так устала быть сильной.

Зэндер потянулся и снял салфетку с моих колен также быстро, как я забыла о её существовании. Этот маленький клочок бумаги способен нанести столько вреда, и я забыла об этом только потому что он был так внимателен ко мне. Его занимал вопрос как мне помочь, вместо того чтобы заниматься своими делами, как все остальные.

Я отвела глаза и сфокусировалась на его руках, в то время как он начал рвать салфетку на кусочки.

— Почему ты это делаешь? — мягко спросила я, наблюдая, как сначала у человечка отрывается голова, затем он остается без ребер, и рваные кусочки приземляются на его бедра.

— Извини. Мне не стоило этого делать, — тихо говорит он.

Мне становится не по себе от того, что он каким-то образом знает, почему я расстроилась. Он знает, что в голове у меня кавардак, и я почти впала в панику из-за тупого рисунка на салфетке. Он знает, что у меня полным полно проблем, и ему стоит встать и уйти.

— Видимо мне стоит доработать свои художественные навыки. Этот человечек был отвратительный. Если бы кто-то вручил мне такого, я бы тоже расстроился. У него была слишком большая голова и глаза на выкате.

Он сказал это настолько серьезно, что мне показалось, что это самая смешная шутка, которую я слышала. Мне захотелось смеяться во весь голос, но это чувство было мне незнакомо. Я не смеялась во весь голос очень давно. Я прикусила губу, чтобы сдержать улыбку, пока он собрал в кучу разорванную на кусочки салфетку, сжал её в кулаке и поднял руку в воздух.

— Бог свидетель, мне никогда больше не следует рисовать человечков снова! — громко кричит он.

Злость исказила его лицо, и несколько прохожих перебежали улицу так быстро как смогли. Это было последней каплей. Смех подошел к горлу до того, как я смогла его остановить. Этот звук был настолько странный, что я закрыла рот ладонью, чтобы его сдержать. Бесполезно.

— Не убегайте от своих страхов! Люди, плохо нарисованные человечки — это серьезно! — заорал он.

Он опустил руку и с улыбкой посмотрел на мое лицо, наклоняя голову в сторону.

— Только если ты обещаешь никогда не сдерживать этот смех, — мягко сказал он

мне.

Я нервно сглотнула от сладости его слов, пытаясь не замечать притяжение к нему, стараясь относиться ко всему проще.

— Ты собираешь сказать что-нибудь смешное снова, типа «ты такая красивая, когда смеешься»? — с улыбкой спрашиваю его, не веря в то, что этот парень способен заставить меня перейти от ощущения паники до истерического смеха. Власть, которой он обладает надо мной, должна меня пугать, но по какой-то причине не пугает. Он напоминает мне, каково это, забыть обо всех проблемах, смеяться, будто никто не видит. Он заставляет меня снова чувствовать себя живой.

— Я мог бы. Я известен тем, что тут и там разбрасываю смешинки.

Я покачала головой и взглянула на мои часы, осознавая, что у меня есть тридцать секунд, чтобы зайти внутрь и вытащить маффины из духовки.

— Мне надо идти, спасибо за... ну, просто… спасибо, — говорю я, вставая со скамейки и спеша в кондитерскую, пока я не выставила себя дурой.

— ТЫ УМОПОМРАЧИТЕЛЬНАЯ, КОГДА ТЫ УЛЫБАЕШЬСЯ И СМЕЕШЬСЯ, ЭДДИСОН! — кричит он мне. Я издаю смущенный смешок, открываю дверь и вхожу. Я замечаю свое отражение в зеркале прямо при входе в магазин. Все что я вижу — это обычную девчонку. Я пять футов три дюйма ростом со скучными, каштановыми, вьющимися волосами ниже плеч, когда я не собираю их в растрепанный хвост. Мой нос усыпан веснушками и у меня мамины глаза, которые я всегда считала своей единственной гордостью. Но Зэндер считает меня умопомрачительной. Он видит что-то, чего я никогда не видела.

Я не могу понять, как отключить своим мысли и найти время для себя и что-нибудь написать, но сейчас, кажется, это меня не очень беспокоит.

Глава 5


Возможность


— Я не могу сказать хорошо или плохо то, что ты чувствуешь, Эддисон. Я только могу дать тебе инструменты для принятия самостоятельного решения.

Загадочный ответ доктора Томпсон на мой вопрос о странной связи, которую я так рано почувствовала по отношению к Зэндеру, нисколько не помог. Я хотела, чтобы она сказала, что чувство комфорта, которое я испытываю рядом с ним, — это безумие, и бесполезно тратить время даже на мысли о нем.

— Ты чувствуешь, что он тот человек, которому ты сможешь доверять, в конце концов, и в котором ты будешь уверена? — спрашивает она.

— Понятия не имею. Я даже ничего о нем не знаю.

Доктор Томпсон слегка смеется над моим растерянным ответом.

— Тогда спроси его. Узнай его. Откройся кому-нибудь. Может быть, тебе так быстро стало комфортно в его компании от того, что он ничего о тебе не знает. Тебе не приходится беспокоиться, что он будет судить или жалеть тебя, — объясняет она.

— Вы так говорите, как будто он не стал бы делать ничего подобного, если бы все знал обо мне.

Доктор Томпсон пожимает плечами:

— Я не знаю, стал бы или не стал. И ты не знаешь. И никогда не узнаешь, если не дашь ему шанс. Очень может быть, что он докажет обратное.

По ее словам кажется, что это так легко. Она не понимает, что оба варианта ужасают меня, больше чем я могу признаться. Что если он окажется тем, кому я смогу доверять? Что тогда? Я могу только навредить ему, когда он узнает, каким человеком я стала.

— Эй, ты в порядке? Я не видела, чтобы ты так улыбалась с тех пор как... хм, никогда не видела. Доктор прописала тебе другие таблетки или что? — с любопытством спросила Мег, пока я старалась скрыть улыбку с лица, даже этого не осознавая. Не могу сдержаться. Прошло две недели с того дня, когда я сидела на улице на солнце с Зэндером и смеялась сильнее, чем случалось за последнее время.

Независимо от того, насколько сильно я пыталась не думать об этом, я с радостью встала с утра и пришла в кондитерскую, зная, что я увижу его. Последние две недели он заходит каждый день, и, вместо того чтобы сидеть за своим привычным столом, он каждый раз стоит у барной стойки и наблюдает, как я работаю.

—Ну, что ты теперь делаешь? — спросил Зэндер, допивая кофе и засовывая стакан в мусорную корзину за прилавком.

— Ореховую макадамию с белым шоколадом, — говорю я и вычеркиваю блюдо из списка. Я только что закончила кокосовое печенье с шоколадом. Теперь они остывают на стойке рядом с ним.

Я повернулась к нему лицом и застала его, засовывающим два печенья в рот.

— Эй! Руки убери! — ругаюсь я, шлепая его по руке, которая тянется за следующим.

— Но ты поставила их прямо передо мной!

Он скрещивает руки на груди и надувает губы. Его рот неодобрительно изогнулся. Невозможно не засмеяться на тем, насколько драматично он себя ведет.

Я отодвинула поднос подальше.

— Я поставила их перед тобой, чтобы они остывали, а не для того, чтобы ты их слопал.

— Просто считай, что я контроль качества. Ты же не хочешь накормить покупателей плохим печеньем? Очевидно, что кто-то должен убедиться, что всё печенье объедение. Все в порядке, тебе не придется платить мне. Нескрываемая радость на твоем лице — достаточная благодарность.

Каждый божий день он оставлял салфетки, пока я не видела. И я все еще притворяюсь, что они раздражают меня, чтобы Мег не приставала ко мне. Тяжело изображать раздражение, когда вчера на салфетке было написано, что он любит мои ямочки на щеках, когда я улыбаюсь.

Я начала прикреплять каждую салфетку на пробковую доску в моей комнате, но я никогда об этом никому не расскажу. Я никогда не признаюсь, что каждую ночь после того, как я печатаю сообщение моей маме перед сном, я смотрю на записки и внимательно изучаю надписи на них. Я читаю каждое из них, перед тем как забраться в кровать. По какой-то странной причине это помогает бороться с кошмарами. С тех пор как я получила первую салфетку от Зэндера, мне перестал сниться один и тот же повторяющийся сон. Мне снилось, что моя мама жива и не хочет иметь со мной ничего общего. Я больше не просыпаюсь посреди ночи в слезах, с немым криком в горле, пытаясь стряхнуть остатки сна, в котором я преследую ее, зову по имени, а она не поворачивается и не хочет знать меня. Я потратила уйму времени на поиски значения этого сна в интернете, и все ответы наводили на меня ужас. Все эмоции, которые я так давно похоронила, перерастали в одну самую страшную: моей маме стыдно за мое поведение, и поэтому она не признает меня во сне.

Я не замечаю бесконечную болтовню Мег позади меня о грубом покупателе, который вчера приходил в магазин. Я смотрю на часы и размышляю, придет ли сегодня Зэндер вовремя или снова опоздает, как вчера. Я даже не знаю, чем он зарабатывает на жизнь. Или сколько ему лет. Или его фамилию. Боже, это сумасшествие, и, вероятно, мне НА САМОМ ДЕЛЕ нужно сменить таблетки. Мы разговаривали несколько недель и не поговорили ни о чем важном.

Над дверью звенит колокольчик, и я не могу сдержать улыбку на своем лице. Несмотря на то что Мег стоит рядом со мной и смотрит на меня с широко открытым ртом, потому что я практически подпрыгиваю от счастья, что вижу его. Зэндер отвечает на мою улыбку и подходит к стойке.

— Итак, приближается день рождения моей мамы, и я на самом деле хочу испечь ей пирог, — говорит он в качестве приветствия, пока я наливаю ему кофе. Он садится на единственный барный стул по ту сторону прилавка. Мег специально принесла для него из кладовки на прошлой неделе.

— Ммм, да? — отвечаю я в замешательстве, не совсем понимая, почему он мне об этом рассказывает.

— Вот в чем проблема. Я могу сделать дюжину тостов с корицей и сахаром, а мои куриные нагетсы, приготовленные в микроволновке, — просто ПАЛЬЧИКИ ОБЛИЖЕШЬ. Но в остальном я беспомощен на кухне, — отвечает он с робкой улыбкой.

Он смотрит на кофе и занимается размешиванием сахара. Я вижу легкий румянец на его щеках и вдруг понимаю, что он смущается. Я не знаю почему, но это самое милое зрелище в моей жизни. Он всегда выглядит уверенным в себе, и это слегка пугает. Но в эту минуту он на моей территории и просит моей помощи в вопросе, в котором я чертов профи.

— Ты хочешь, чтобы я что-нибудь испекла для нее?

Он поднимает на меня глаза, и я не могу отвести взгляд от него, пока он закусывает нижнюю губу.

— Это будет жульничество. Она точно узнает, что я сжульничал, и мне придется вечно слушать об этом. Она до сих пор рассказывает всем историю о том, как я в садике пытался подкупить воспитателя шоколадным печеньем, чтобы та делала за меня домашнюю работу всю неделю. Имей в виду, магазин закупил шоколадное печенье. Представь, что она сделает, когда узнает, что я попросил знакомого профессионального повара испечь торт и выдал его за свой?! — он с ужасом смотрит на меня.

Он кладет ладони на прилавок, наклоняется вперед, ближе ко мне. Я задерживаю дыхание, когда он смотрит мне прямо в глаза.

— Научи меня печь. Помоги мне, Эддисон. Ты — моя единственная надежда, — он шепчет серьезно.

Я тяжело сглатываю и чувствую, как в груди учащается сердцебиение, пока он умоляюще смотрит на меня. Я даже не знаю, что он мне только что сказал. Все что я могу — это вслушиваться в его мягкий голос, даже если бы он просто повторял алфавит или читал телефонную книгу.

Неожиданно раздается громкий смех Мег, и я подпрыгиваю от неожиданности. Я даже не осознавала, что она все еще стоит рядом со мной, наблюдая весь этот обмен фразами. Я отхожу на шаг от прилавка и мысленно стряхиваю с себя состоянию транса, в которое ввел меня Зэндер своим симпатичным лицом и красивым голосом.

Глупый симпатичный мальчик.

— О боже, ты в слово в слово процитировал Звездных войнов! Ты, мой друг, поднимаешься на вершину списка самых клевых, — говорит Мег, широко улыбаясь.

Она придвигается ко мне и обнимает меня левой рукой за плечи, а правой крепко закрывает мне рот.

— Эддисон с удовольствием научит тебя печь. Вечером магазин закрывается в шесть тридцать, поэтому приходи к шести сорока пяти. Просто постучи в заднюю дверь.

Я пытаюсь оторвать руку Мег и заговорить через руку, но она не дает мне этого сделать. Она усиливает свою хватку и наступает мне каблуком на большой палец ноги. Под её рукой я издаю болевой писк и посылаю ей злобный взгляд.

Зэндер переводит взгляд с одной на другую и смеется.

— Ну что ж, очень мило со стороны Эддисон предложить свои услуги. Мег, могла бы ты передать ей, что я очень признателен и буду здесь ровно в шесть сорок пять?

Он подмигивает и улыбается мне, перед тем как поднести чашку кофе ко рту и сделать глоток. Я забываю о своем сопротивлении и опираюсь на Мег. Мы вместе наблюдаем, как он встает с табурета, поворачивается и выходит из магазина.

— У этого парня клевая задница, — мягко вздыхает Мег, её рука все еще закрывает мне рот. Она забыла убрать ее, потому что очень занята разглядыванием всех прелестей. Я молчаливо киваю, соглашаясь с ее замечанием по поводу задницы. Мы обе стоим там в оцепенении, не сводя глаз с двери, в которую он только что вышел, пока на одной из духовок не срабатывает таймер. Меня возвращает к реальности осознание того, что Мег только что сделала. Я ударяю ее бедром и толкаю локтем, пока она не выпускает меня, издавая раздраженный болевой возглас.

— Эй, за что? — жалуется она, потирая бок.

— Ты издеваешься? ТЫ, ЧЕРТ ПОБЕРИ, ИЗДЕВАЕШЬСЯ? — Я ору на нее шепотом, чтобы посетители не слышали мое извержение. — Зачем ты это сделала? О боже, о боже, о боже!

Мег округляет глаза, глядя как я вышагиваю туда-сюда за стойкой, размышляя о том, как быстро я смогу сделать паспорт и уехать из страны.

— Серьезно, остынь. Он просто парень. Очень милый парень, которому без сомнения нравишься ты. Все утро ты ходила тут, витая в облаке счастья, и все из-за НЕГО.

Она подходит и встает прямо передо мной. Мне приходится прекратить свои маниакальные шаги и посмотреть на нее.

— Я и ты обе знаем, что жизнь дерьмо. В любую секунду может случиться что-нибудь дерьмовое. Мы обе просто сидим и ждем чего-то дерьмового. Когда случается что-то хорошее, нам стоит протянуть руку и схватить это, иначе наши жизни превратятся в гигантский ком ежедневного дерьма. Я устала от дерьма, Эдди. Давай, устань от дерьма вместе со мной.

Она вопросительно поднимает брови, глядя на меня. Я издаю вздох.

— Давай же, все твои друзья это делают, — говорит она со смехом, протягивает руку и треплет меня по плечу.

Я хихикаю над ее радостным энтузиазмом. Она проходит мимо меня и направляется обратно в кухню, чтобы вытащить капкейки, вероятно уже сгоревшие, из духовки.

Она права. Я знаю, что она права. Жизнь — это постоянный риск. Никогда не знаешь, что случится дальше. Раньше мне нравился трепет незнания, что принесет жизнь и ощущение возбуждения по утрам от нового дня и всех возможностей. Теперь я провожу каждый день, скованная ужасом от мысли, что что-то плохое может случиться. Я просыпаюсь каждое утро, думаю о том, что же плохое случится дальше. Я больше не наслаждаюсь мелочами, потому что я знаю, что последует что-то огромное, что проглотит все мелочи и заставит их исчезнуть, будто их никогда и не было. В чем смысл наслаждаться этими мелочами, когда они вскоре исчезнут?

Я не знаю, Зэндер — это мелочь или что-то серьезное: возможность или обязанность. Я приняла решение исключить игру «угадай-ка» из моей жизни. Для этого я выключила эмоции и каждый день делала то, что должна. Неожиданно я поняла, насколько пустой стала моя жизнь. Меня до смерти пугала мысль о том, что мы проведем вечер наедине, и он станет задавать вопросы, на которые я не найду ответа. Но в то же время я чувствовала, как кипят нервы и бабочки порхают в животе. Эти ощущения не имеют никакого отношения к страху и на сто процентов имеют отношение к трепету перед неизведанным и его последствиям. Может быть, у меня все еще есть надежда.

Глава 6


Боль


— Верно ли утверждение, что каждый день ты ожидаешь, что люди вокруг собираются тебя предать? — спросила доктор Томпсон, перед тем как сделать глоток своего кофе из кафе Панэра.

Я пожала плечами, ковыряя ноготь.

— Конечно. Так легче, и это обоснованно.

Когда она не отвечает, я поднимаю глаза и радуюсь, что не вижу жалость на её лице. Единственная причина, почему я продолжаю ходить к доктору Томпсон, — она никогда не жалеет меня. Её беспокоит, что со мной происходит, но она никогда меня не жалеет. Терпеть не могу людей, которые меня жалеют, как будто я такая печальная, жалкая малышка, с которой нужно нянчиться.

— Объясни мне, чем это обоснованно, Эддисон? Я хочу понять, что творится в твоей прекрасной головке, когда ты думаешь о таких вещах. И прекрати ковырять ногти, — ругается она и ставит кружку на столик рядом с собой.

Я сразу размыкаю руки и с виноватым лицом опускаю их по швам на диван. Я обычно делала такое лицо, когда мама ругала меня за то же самое. Я раздраженно фыркаю и скрещиваю руки на груди.

— Смотрите, если ожидать, что люди облажаются, когда они ВСЕ-ТАКИ облажаются, это не так тяжело. Они повели себя именно так, как я и думала. Я не удивлена и могу просто жить дальше. Если я буду витать в облаках каждый день, считая, что никто меня не подведет и никогда не навредит, довольно скоро они покажут своё истинное лицо и разочаруют меня. Легче просто принять тот факт, что только мне есть дело до меня.

Я закончила свои объяснения и ждала, что она скажет как я не права начет жизни, насчет окружающих, насчет своего мировоззрения. Как и каждую неделю. Хотя она никогда не делает то, чего я от неё жду.

— На твоем месте я бы поступала точно также. Сложно в таком юном возрасте так часто проходить через предательство близких людей именно тогда, когда они тебе больше всего нужны. Просто попробуй, окажи мне услугу. Не будь предвзятой. Иногда люди могут удивить тебя.

Кажется, меня сейчас вырвет от нервов. Я повесила табличку «закрыто» на входную дверь. После этого я посмотрела на часы уже сотню раз. Стук в заднюю дверь раздается раньше, чем я успеваю передумать и убежать из здания. Наскоро осмотрев кухню, чтобы убедиться, что вокруг не большой разгром, я делаю несколько глубоких вдохов, подхожу к двери и открываю засов.

— Я принес тебе цветы, — улыбаясь, говорит Зэндер, когда я открываю дверь. Я смеюсь и чувствую облегчение, когда он вытаскивает из-за спины два пакета муки и протягивает их мне[8].

— Вау, очень романтично с твоей стороны, — говорю ему.

Я поежилась и тут же захотела забрать свои слова назад. Почему я сказала «романтично»? Это не свидание. Ничего общего с романтикой. Он не пригласил меня куда-нибудь. Он попросил помочь. Большая разница. Я учу его печь. Вот и все. Он даже не обратил внимание на выбранные мной слова и не заметил, что творится у меня в голове из-за одного слова. Он просто вручил мне пачки муки и прошел на кухню.

Я закрываю заднюю дверь и поворачиваюсь, чтобы поставить муку на деревянный помост посреди кухни, игнорируя его пристальный взгляд. Он наблюдает, как я передвигаюсь по кухне. Я знаю, что если посмотрю на него, то буду выглядеть идиоткой. Я подхожу к док-станции моего iPod и включаю обычную рок-радиостанцию Пандора, переключив с радиостанции, где разъяренные чики поют рок. Что-то подсказывает мне, что Зэндеру не понравится слушать кучку женщин, орущих о том, как они ненавидят жизнь и что все мужики мудаки.

— Меньшее, что я мог сделать — принести муку. Ты спасаешь мою задницу, помогая мне.

Он подошел и встал рядом со мной, пока я расставляла миски для теста, мерные стаканчики и все необходимые для пирога ингредиенты.

— Где готовая смесь для пирога? — растерянно спрашивает он и поднимает жестяную банку разрыхлителя, глядя на нее.

— Готовая смесь для пирога? Не произноси подобных вещей здесь. Это богохульство. Зачем ты принес муку, если думал, что мы воспользуемся готовой смесью? — со смехом спрашиваю его. Пока я расставляю ингредиенты на столе, он продолжает стоять и в страхе смотреть на меня.

— Ты работаешь в кондитерской, я подумал, мука всегда пригодится. Я старался быть милым и мыслить за рамками головной коробки. Но не за рамками коробки с готовой смесью для пирога. Я уже не успею купить маме украшение или подарочный сертификат в спа? — в панике спрашивает он.

— О, не торопись. Все получится. Мы делаем пирог сами, потому что это самый лучший способ.

Я поровну поделила ингредиенты на столе.

— Ты не забыла маленькую деталь? Я не умею готовить. Это все плохо кончится, — нервно говорит он. В это время протягиваю ему два яйца и указываю на миску для замешивания.

— Ты упустил маленькую деталь — я управляю кондитерской. Все будет офигенно. Меньше слов, больше сосредоточенности, — говорю я и руками показываю, чтобы он повторял мои движения. Разбиваю яйца и отмеряю сахар, муку, масло, разрыхлитель, ваниль и молоко. Я даю ему деревянную ложку, и мы в тишине замешиваем тесто. Я думала, что буду чувствовать дискомфорт наедине с Зэндером. На самом деле это не так. Кроме моей оговорки по поводу «романтичности», рядом с ним я чувствую что угодно, кроме нервоза. Мне комфортно рядом с ним. Играет тихая музыка, наши руки соприкасаются время от времени, пока мы добавляем ингредиенты и замешиваем тесто. Он действует на меня успокаивающе. Это ощущение кажется знакомым. Раньше я этого как-то не замечала. Каждый раз когда он говорит, в моем сознании что-то отзывается. Как будто воспоминания пытаются прорваться сквозь туман, но я не могу их поймать. Я не обращаю внимания на ноющее возбуждение и позволяю себе хотя бы раз просто жить, не беспокоясь ни о чем. Мы разговариваем на обычные темы: любимые знаменитости, фильмы, книги, места, которые хотели бы посетить. Между разговорами я инструктирую его и делюсь секретами готовки. Кажется таким естественным находиться с ним, беззаботно болтая и практикуясь во флирте.

К сожалению, у вселенной есть забавный способ узнавать, когда я позволяю унять своего внутреннего охранника. Как только я собираюсь спросить Зэндера о его работе, мой iPod начинает играть навязчивую мелодию — ту, которая мне слишком знакома.

— Это отличная песня. Ты слышала версию в исполнении Джона Кэша? — спросил Зэндер.

Я слишком занята. Меня затягивает воспоминание. Воспоминание, из-за которого я роняю свою миску с маслом. Я сжимаю руки на груди, чтобы успокоить боль в сердце и остановить воспоминание о том дне, о котором я стараюсь никогда не думать. Теперь невозможно выключить мой внутренний переключатель эмоций и все отключить. Рядом с Зэндером мой переключатель сломан.



Я включаю громкость в моей Honda Civic на полную. Мы с моей лучшей подругой едем в школу. Я за рулем. Прошлой ночью мы ночевали у неё дома. Вчера был последний учебный день перед рождественскими каникулами, поэтому мама разрешила мне остаться у нее на ночь.

— О боже. Я ненавижу эту песню. Она очень депрессивная. — Кейси перекрикивает музыку.

— Ты больная! Это же Hurt группы Nine Inch Nails. Она офигенная! — возражаю я и начинаю подпевать.

На половине припева, когда играет самая тихая часть песни, посреди приборной панели звонит мой мобильный телефон. Я торможу возле знака «стоп» и хватаю телефон, замечая три пропущенных вызова от папы.

— Привет, папа. Что случилось? — поднимаю трубку и делаю громкость тише.

— ЕЁ БОЛЬШЕ НЕТ! О БОЖЕ, ЕЁ БОЛЬШЕ НЕТ! — мой папа кричит в трубку.

Я никогда не слышала, чтобы папа так кричал. Мой желудок скручивает, когда я слышу всхлипы в его голосе, пока он кричит и плачет.

— Папа, о чем ты горишь? Что происходит?

Кейси наклоняется и вопросительно смотрит на меня. Я только качаю головой. Понятия не имею, что происходит. Я до смерти напугана.

— Твоя мама, о боже, думаю, твоей мамы больше нет. О боже. Господи, помоги мне, — плачет отец.

— ЧТО? Папа, о чем ты говоришь?

Мои руки трясутся. Я чувствую, как Кейси обхватывает меня за плечи.

— Я не могу разбудить её, Эддисон. Я думаю, она умерла. О господи Иисусе. О боже.

Я задерживаю дыхание и сильно сжимаю челюсть, чтобы не сорваться в трубку. Он в истерике, и я не могу понять, что он говорит.

— Я еду домой. Прямо сейчас я еду домой. Хорошо, пап? Я скоро буду дома! — заверяю его.

Он продолжает плакать и несвязно бормотать о том, что её больше нет. В ухе раздается сигнал отсоединения. Я смотрю на телефон.

Этого не может быть. Это не правда. Вчера вечером я видела её, и она была в порядке. Она была здорова и отлично выглядела. Мы разговаривали о рождественском печенье. На прошлой неделе она получила результаты терапии от своего онколога. Все чисто. Мы отпраздновали вторую годовщину её ремиссии. Это неправда, неправда, неправда.

— Эддисон, что случилось?

Я подпрыгиваю от голоса Кейси. Я забыла, что она в машине. Я медленно поворачиваюсь к ней и смотрю на неё. Я не хочу произносить это в слух, не хочу поверить в реальность происходящего.

— Думаю, мамы больше нет. Я... я думаю, она умерла.

Кейси задерживает дыхание и глазеет на меня. Слезы скатываются по её щекам. Я не могу плакать. Я не могу поверить, что это правда. Это неправда.

— Это неправда, неправда, неправда, — шепотом повторяю себе.

Мой мобильный снова звонит, и я незамедлительно поднимаю трубку. Всем сердцем надеюсь, что это чья-то жестокая шутка, что кто-то подшутил надо мной.

— Эддисон, этот тётя Кэти, — мягко говорит тётя. Я слышу слезы и печаль в её голосе, но не обращаю на это внимание.

— Что происходит? Ты говорила с папой? Это не правда, да?

Моя тётя всхлипывает, и я сжимаю глаза.

— Тебе нужно приехать домой, дорогая.

Я передаю телефон Кейси, даже не отвечая ей. Я слышу, как Кейси мягко разговаривает с моей тётей, но не обращаю на это внимание. Песня все еще играет по радио. Я слышу лишь слова Кейси о том, что она слишком депрессивная, сказанные минуту назад.

Все, кого я люблю, в конце концов, умирают.

Я наклоняюсь, кладу голову на руль и кричу так громко, насколько могу. Я кричу, пока не срываю голос. Я кричу, пока я не перестаю слышать все кроме собственного голоса, отдающегося в голове.

— Эддисон, эй, ты в порядке. Шшш, ты в порядке. Я здесь, Эддисон.

Успокаивающий голос Зэндера над моим ухом возвращает меня в реальность. Что-то есть в этих словах. По телу бегут мурашки о того, как он это произносит. Он уже говорил эти самые слова раньше. Я уверена. Но это невозможно. Я помню каждый наш разговор, каждое произнесенное слово. Что происходит со мной? Что со мной не так?

— Кажется, я схожу с ума, — шепчу ему, наконец, обретая голос. Моё горло саднит, и я смущаюсь. Мне знакомо это чувство. Должно быть я кричала.

— Все в порядке. Все мы немного сумасшедшие, — он нежно уверяет меня, притягивает меня к себе и целует в лоб.

Неожиданно я замечаю, что мы сидим на полу кухни в луже смеси ингредиентов для пирога. Мои джинсы измазаны смесью. Так как Зэндер рядом со мной, его джинсы и обувь тоже в смеси. Я в ужасе от того, что это снова произошло. У меня давно не было подобных приступов. А за время знакомства с Зэндером это случилось дважды.

— Извини, о боже, извини. Я такая идиотка, — стыдливо заявляю. Глаза щиплет от слез. Я высвобождаюсь из его объятий и пытаюсь встать, чтобы убежать и спрятаться где-нибудь в туалете и никогда больше с ним не встречаться.

К несчастью, ноги скользят на скользкой смеси, которая покрывает пол, и я приземляюсь обратно на попу. От моего падения смесь забрызгивает футболку Зэндера.

Я в ужасе смотрю на его футболку и наблюдаю, как он медленно переводит взгляд на футболку. Протягивая руку, я стараюсь вытереть футболку. Я забыла, что при падении измазала руки. Вместо помощи, я делаю только хуже, еще больше размазываю жир по футболке.

— О нет, — шепчу в отчаянии. Чувствую, как дрожит подбородок и понимаю, что если я не уйду прямо сейчас, я разрыдаюсь. Я НЕ буду плакать у него на глазах.

Этот вечер только что превратился из плохого в самый худший в истории. Сейчас он встанет и быстро убежит. Останется только облако пыли. Мне будет легче больше никогда не встречаться с ним. Я забуду этот ужасный кошмар, как у меня случился нервный срыв у него на глазах, и я облила его смесью для кекса. Даже мысль об этом вгоняет меня в депрессию.

— Ну, теперь ты попала, — наконец негромко произносит Зэндер и поднимает глаза на меня. Я кусаю губу и жду, что он скажет, какая же я дура. Вместо этого его рот искривляется в грозной ухмылке. Я не успеваю извиниться перед ним, он зачерпывает горсть смеси и размазывает по моему лицу.

Я в шоке открываю рот. Холодная жидкость стекает по лицу и капает в мой V- образный вырез футболки.

Зэндер хихикает над выражением моего лица. Не понимая, что делаю, я быстро собираю смесь у ноги и, повторяя его движения, с маниакальным смехом размазываю масло по его щеке. Для меня ситуация настолько сумасшедшая, что я даже не могу её понять.

Мы сидим, молча уставившись друг на друга с широко распахнутыми глазами, пока оба не разражаемся диким хохотом. Каждый старается собрать побольше смеси с пола и швырнуть друг в друга. Я начинаю визжать и смеяться, когда горсть приземляется мне на голову, а Зэндер взвизгивает, когда я приближаюсь и провожу масляной рукой по его волосам.

— О боже, ДЯДЯ! ДЯДЯ! Мне в глаз попала смесь для пирога! — смеясь, жалуется Зэндер, глядя на свои масляные руки в знак капитуляции.

— Заткнись! У меня смесь в ухе! — хихикая, отвечаю я.

Он вытирает руки о свои джинсы и протягивает руку, чтобы тыльной стороной ладони стереть смесь с моей щеки. Он прикасается к моей коже, его рука теплая и мягкая. От его прикосновений я тут же чувствую себя желанной. Так долго я жаждала, что кто-нибудь проявит ко мне такого рода внимание. Этот простой жест наполняет меня неожиданным чувством признательности и ощущения, что он обо мне заботится. Когда он почти все стер, он не убирает руку. Вместо этого он кладет её мне на щеку и проводит большим пальцем по скулам.

Я тяжело сглатываю и задерживаю дыхание. Он смотрит мне в глаза и медленно переводит взгляд на мои губы. Я быстро провожу по ним языком и слышу, как он издает низкий рычащий гортанный звук.

— Я очень хочу поцеловать тебя прямо сейчас, — шепчет он, не сводя взгляд с моих губ.

Моё сердце бешено колотится в груди. Мне следует сказать нет. Мне следует сказать, что ему не стоит связываться со мной, потому что это плохо кончится. Мне следует сказать, что он слишком хороший, чтобы путаться со мной. Мне следует сделать слишком много вещей, но сейчас я не могу ничего, кроме как медленно кивнуть головой в ответ на его слова.

— Окей, — мягко отвечает он.

Он медленно придвигается ко мне. Я закрываю глаза. Ожидание почувствовать его губы на моих слишком велико, чтобы смотреть на него. Я чувствую его дыхание и первое нежное прикосновение его губ. По позвоночнику пробегает дрожь. Его губы мягкие и теплые, он прижимает их к моим. Я выдыхаю ему в рот, когда он обнимает меня за талию и кладет меня на пол рядом с собой. Все плохие мысли улетучиваются, и ничто не беспокоит меня сейчас кроме Зэндера: прикосновения Зэндера, губы Зэндера, руки Зэндера… Он повсюду и заставляет все плохое исчезнуть. Он засовывает язык глубже и издает гортанный рык, сильнее сжимает мою талию. Мои руки обвивают его шею, и я отвечаю на поцелуй всеми силами. Я вкладываю в этот поцелуй каждое чувство, каждую мысль, каждую эмоцию.

— Эддисон! Что, черт возьми, происходит?

Злой голос моего отца разрезает туман удовольствия, которое поглощает меня и Зэндера. Я быстро отстраняюсь от него.

В шоке я смотрю на отца. Он стоит в дверях кухни, раздраженно глядя на нас с Зэндером. Предполагалось, что он пробудет в реабилитационном центре еще две недели. Осознавая, что он в очередной раз сбежал, чувствую, как меня охватывает волна ярости.

В этот момент в голове неожиданно всплывают слова Зэндера. Он сказал: «Это кончится плохо». Интересно, знал ли он, как он был прав.

Глава 7


Время, и еще раз время.




— Эддисон, может быть, на этот раз он действительно начинает жизнь с чистого листа?

В ответ на замечание доктора Томпсон я округлила глаза и скрестила руки на груди.

— Ты не веришь, что человек может измениться? — видя раздражение на моем лице, она старается говорить мягко.

— Кто знает. Исходя из моего небольшого опыта, не похоже, что люди способны меняться к лучшему. Никто не отвечает за свои слова, никто не исполняет своих обещаний.

Я снимаю невидимую пушинку со своей футболки, пока доктор Томпсон что-то записывает в блокнот. Когда-нибудь мне нужно будет подойти к ней и вырвать эту штуку у неё из рук, чтобы посмотреть, она на самом деле пишет что-то или просто играет в крестики-нолики сама с собой.

— Верно. Не каждый человек будет поступать так, как ты ожидаешь. Иногда люди будут тебя предавать. Иногда, хотя они будут говорить, что любят тебя, своими поступками они докажут обратное. Тебе просто нужно решить, есть ли для них место в твоем сердце. Место, чтобы впустить их и показать, что ты от них ждешь. Те, кого мы любим, не могут залезть к нам в голову, как бы нам этого не хотелось. Если они не знают, чего мы хотим или что нам нужно, они никогда не смогут дать нам этого.



Я уже знаю, чего хочу от моего отца. Я хочу, чтобы он вел себя как настоящий мужчина и отвечал за свои поступки. Я хочу, чтобы он вернулся назад, стер все свои неправильные решения и забрал назад все обидные поступки, которые он делал, из-за которых я превратилась в того, кем являюсь сейчас.

Хотя я знаю, что это невозможно. И, честно говоря, я не уверена, что у меня хватит сил освободить для него место в голове. Это место занято моими обязанностями, с тех пор как он слетел с катушек.

Зэндер быстро встает с пола, берет меня подмышки и помогает мне подняться. Мой отец стоит в дверях и переводит взгляд между нами. Неожиданно его глаза останавливаются на лице Зэндера, минуту он смотрит на него в замешательстве, щуря глаза и изучая его лицо, пока Зэндер не отводит глаза.