– Почему?

– Не знаю.

Ответ был честным – настолько, что тянуло расплакаться.

– Ты боишься быть матерью? Или боишься утратить себя такую, какой себя видишь? А что, если это я скажу тебе, кто ты есть? А, Джек? Что, если я покажу тебе, как быть человеком, которым тебе, по сути, предначертано было стать?

– Лютер, чего ты от меня хочешь?

– Я хочу, Джек, чтобы ты по достоинству оценила каждый момент того, что есть. Произведения искусства в большинстве своем предназначены для масс. С максимально возможным охватом аудитории. А представь, если бы Пикассо написал полотно, предназначенное одному-единственному человеку? Или Хемингуэй написал бы книгу для одного-единственного читателя? Так вот, я создал нечто специально для тебя, Джеки.

Безумных доводов психопатов в оправдание их злодейств я за годы наслушалась изрядно, только никто из них, пожалуй, не вкладывал в это столько усилий. Возможно, у Лютера на осуществление его идей ушел не один год. Это наводило на мысль о масштабе его безумных фантазий, равно как о глубине его извращенности.

Заодно напрашивался веселый вывод, что живой мне отсюда не выйти.

– Почему именно для меня? – спросила я вслух.

Шум того, что находилось внутри отдаленного кирпичного склада, становился все отчетливей.

– Потому что ты этого достойна, – ответил Лютер. – Я отслеживал твой послужной список. Мне известно, что перед тобой проходило; имена убийц, которых ты преследовала. Таких, как ты, Джек, до тебя не было и вряд ли когда будут. То же самое можно сказать в отношении меня. Мы как две стороны одной монеты.

Я все же нашла в себе силы подняться и распрямить спину, хотя и чувствовала всем телом наведенный на меня могильный глазок ствола. Я с прищуром посмотрела в ту сторону, откуда был сделан выстрел.

– Ничего особенного, Лютер, в тебе нет и никогда не было. Ты просто мразь, как и все остальные подонки, которых я гоняла. Больной, сломленный человек, надутый спесью от страданий, которые причиняешь.

Грохнул еще один выстрел, и пуля пропела где-то у меня над головой. В коленях сделалось зыбко, а ребенок забился как безумный. Но я держалась твердо.

– Ты ошибаешься, Джек, – прошелестел голос Лютера. – Быть человеком я давно перестал.

Лютер

Укрытый брезентом, он лежит на крыше здания и через призму прицела наблюдает за ней.

С расстояния в четыреста метров Джек смотрится совсем крохотной. Через простор гигантской пустой автостоянки бредет мелкая фигурка, совсем как потерянная душа по пустыне.

Есть в ней что-то доподлинно героическое. Спору нет.

До этого ей уже доводилось проходить через испытания: несколько лет назад ее едва не убила Алекс Корк. Были еще и Чарльз Корк, и Барри Фуллер, и та тройка снайперов; потом еще Химик, жирный урод Дональдсон, но Джек в итоге всегда одерживала верх. Кремень, а не женщина. С душою твердой, как алмаз.

Что же происходит, когда алмаз наконец разламывается? Известно что.

Зрелище редкостное. Изменение колоссальное. Деление ядра.

А сломает ее он. Единственная управа против алмаза – это другой алмаз.

В микрофон Лютер произносит:

– Джек, вот тебе единственная от меня подсказка. На входе в склад тебя будет ждать блок клавиатуры. Ты как думаешь: какую комбинацию нужно набрать, чтобы попасть внутрь?

– А как мне… Погоди.

Он надеется, что она сообразит.

– Шестьсот шестьдесят шесть.

– Точно.

Он следит, ведя ее еле заметным движением прицела на двуноге. Ничто не бывает так заразительно, как слежение за целью в окуляр высокоточного прицела на расстоянии четверти мили. Каждый следующий вдох мишени может оказаться последним, а быть ему или не быть, решает всего лишь нажатие на спусковой крючок.

Когда он только еще обустраивал это место, он время от времени натыкался то на какого-нибудь делягу, то на бомжа. На героиновую шлюху, что по неосторожности забрела в этот пригород-призрак в поисках места, где можно по-тихому ширнуться.

Этих залетных птиц он хватал, объяснял им правила игры и отпускал на выгон, давая бутылку воды и две минуты форы. Если продержишься до утра – ступай. Живи.

На выгоне он щелкал их из снайперской винтовки. Патроны калибра 7.62.

Игры начинались только с наступлением темноты. Свою добычу Лютер высматривал через оптический прицел с водонапорной башни. В задачу входило заставить их бегать всю ночь. Самыми занятными были расклады, когда даже не требовалось прибегать к стрельбе.

А просто брать их, когда они уже упали от изнеможения, и приканчивать руками.

Закрывая глаза, он до сих пор видит зеленоватую зернистость портретов тех бегунов – выдохшихся, скрюченных где-нибудь в кромешной тьме между мусорных баков: они корчатся, блюя без рвоты от невероятного изнеможения, а он в это время садит пули сквозь металл поближе к голове, чтобы эти олухи снова срывались с места и бежали, спотыкались.

Этот страх на их лицах. Кромешный, животный. С этим упоением не сравнится ни одно другое.

Сначала в этом деле входишь во вкус, затем вырабатывается привычка, а уж когда на нее подсаживаешься, она оформляется в чистейшее пристрастие.

Как хорошо, что он купил этот городок.

Правда, не весь. Хотя весь и незачем. Городок брошен. А он скупил здесь жилья и промышленных объектов по ценам таким смешным, что сам факт сделки едва ли не более криминален, чем его деяния.

Весь район принадлежит Лютеру. Вернее, гнилой остов, что когда-то им считался.

Все начинается с малого. Загибается автозавод. За ним сталелитейня.

Люди разъезжаются.

С ними уходят магазины, неспособные оставаться в бизнесе.

Наконец, власти штата обрезают электричество и воду, а все, что остается, приходит в запустение и гниет. Дома, цеха, здания.

Место просто безупречное.

Как повезло, что он на него наткнулся. И как удачно сложилось, что финансовое положение позволило ему переобустроить его под свои непосредственные нужды.

После всех этих трат, усилий, времени оно наконец-то приносит плоды.

Джек уже почти у первого склада.

Винтовку Лютер оставляет под брезентом и направляется вниз в аппаратную, чтобы там наблюдать за своей гостьей по плоскому экрану. Спускаясь по лестнице, он осознает, что все в его жизни – хорошее, плохое, удовольствия, передряги – служило, в сущности, восхождением к этому моменту.

К нескольким предстоящим часам.

Не радости, нет. Чувствовать себя счастливым он более не способен. Но есть некое умиротворение в созерцании этого развития; блаженство, не сопоставимое ни с чем, памятным ему до сих пор.

И хотя он прожил на свете достаточно, для того чтобы понимать, что ощущение это преходяще, а удовлетворенность истает и умрет, как и все в этом бренном порочном мире, но за свою жизнь он успел усвоить и то, что моментом надо наслаждаться, пока в нем еще трепетно бьется жизнь.

Пребывать в нем всецело, без оговорок и отвлечений. Этому чувству он надеется обучить и Джек.

Даже если на это потребуются годы.

Джек

Я ввела код.

Ожил зеленый огонек; щелкнул, отодвигаясь, засов.

Когда я стояла снаружи, шум внутри был уже достаточно громким, но когда дверь наконец открылась, его потусторонняя гулкость сделалась просто ошеломляющей.

На пороге я приостановилась, быстро смекнув, что шаг внутрь может оказаться опрометчивым, но голос Лютера гаркнул, чтобы я вошла. Бояться, что он меня пристрелит, я уже перестала. Да, под его выстрелами я пережила несколько тягостных минут, но судя по тому, сколько сил и времени он вложил в то, чтобы я увидела все заготовленное им для меня, разделаться со мной сразу он не решится.

Иное дело мои друзья: их он определенно намерен замучить и убить.

Я сделала шаг внутрь, и вакуумная дверь за моей спиной беззвучно и туго захлопнулась.

Меня била дрожь.

Кромешный мрак.

Льдистый холод.

Пронзительные завывания ветра.

Колкие снежинки, хлещущие лицо.

Я стояла в метельной мгле пурги, разыгравшейся в замкнутом пространстве.

В попытке отсюда выбраться я стремительно развернулась, но уже успела потерять ориентир. Меня встретила стена. Я принялась отчаянно нашаривать дверь, однако ручки по эту ее сторону не было.

Меня пробил приступ клаустрофобии – а вдруг это западня?

Между тем шум становился громче, а ветер крепчал.

И чувствовалось, что я здесь не одна: откуда-то доносились жалобные стенания.

Посредством глубоких, медленных вдохов я заставила себя угомониться. К чему вот так терять голову, сжигать нервы. Этого просто нельзя допускать.

На расстоянии подрагивали сполохи прерывистого света, бледно-голубого, как электрический разряд. Каждый такой сполох распахивал передо мной зыбко вихрящуюся стену тумана.

Что за чертовщина? И сколько денег ушло на создание этого невесть чего? За годы каких только монстров я не перевидала; и все они вкривь и вкось давали туманные толкования своим фантазиям, что толкнули их на те или иные злодеяния. Однако фантазии Лютера в этот разряд даже не входили. Этот тип, получается, воздвиг свой собственный психопатический Диснейленд.

Я двинулась наперекор этой буре, выставленной пятерней защищая себе лицо.

Происходящее напоминало самые жуткие метели в Чикаго, в которые я, помнится, несколько раз попадала: снег со всех сторон, ветер с завыванием хлещет как бешеный, а в двух шагах от собственного носа ничего не видно, кроме бесновато вихрящейся завесы из снежинок.

В склад я углубилась примерно на полсотни шагов (которых уже и не считала), когда меня кто-то крепко схватил за плечи – настолько внезапно, что я с воплем шарахнулась в сторону. Но пальцы не отцеплялись; холодные, скользкие и цепкие, как корневища, они безжалостно вдавливались мне в кожу сквозь ветровку.

В очередном сполохе света я разглядела какую-то женщину в пестром вечернем наряде и с волосами, вздыбленными так причудливо, будто она направлялась на Хеллоуин. Слой косметики на бледном изможденном лице был в трещинках от воды и слёз.

– Помоги мне!

На женщине был кожаный ошейник, с которого на цепи свисала металлическая коробка.

– Где здесь выход? – провопила я сквозь вой ветра.

– Вытащи меня отсюда!

– Я пытаюсь! Ты должна мне сказать…

– Он хочет нас извести!

– Сколько вас здесь?

– Четверо! – донеслось сквозь завывания. – Изгрызли!

Что?

Расстояние сократилось настолько, что уже можно было рассмотреть ту железяку. А еще табличку с тронутой изморозью гравировкой:



КРУГ 2: ПОХОТЬ.

Очевидно, что важная часть сексуального ЗАПАЛА – риск, с которым сопряжен секс. И это может стать сильнее тебя.



Цитата из Камиллы Палья[49], книги которой я читала все до единой. Понять бы только, каков ее смысл в данной ситуации.

– Как тебя зовут? – прокричала я этой узнице в оковах.

– Патриция Райд!

– Как ты сюда попала?

– А?

– Как ты оказалась в этом аду?

– Я была в автобусе!

– Автобусе? Каком?

– В том самом! – отчаянно мотнув головой, прокричала женщина.

Мне припомнился один из постов на веб-форуме Эндрю Томаса:

«Лютер может все что угодно. Однажды он заглотил автобус».

– Что за автобус?! – провопила я, но мои слова утонули в звуке, перекрывшем даже рев ветра.

Чудовищное, идущее откуда-то из глубины скрежетание.

Трение металла о металл, словно где-то медленно открывались створки старых, ржавых ворот.

Или же новых, скованных холодом. Что это, выход наружу?

Патриция повернулась на звук, и лицо ее почти потерялось в прерывистом синеватом сиянии, похожем на дрожание молнии в пелене тумана.

До этого момента ураганная круговерть пурги как-то скрадывала гул взбухающих в ее недрах воплей, но вот, сделавшись громче и отчетливей, они с саднящей силой резанули мне слух.

Ничего подобного я прежде не слышала. Человеческий голос. Женский. В запредельном ужасе и страдании.

Горло в глубине першил привкус ржавчины.

Я собиралась спросить Патрицию, известно ли ей место выхода из этого гиблого места, но тут в льдистом тумане наметилось некое медлительное движение.

«Лютер», – первым делом подумала я.

Но на него это никак не походило.

В тумане двигалось нечто громоздкое, и шло оно вразвалку, на четырех лапах, словно какой-нибудь медведь…

«Словно какой-нибудь»? Если бы!

Это именно он и был.

Медведь.

Покатый и округлый, как холм, он косолапо ковылял нам навстречу, попутно нажевывая какую-то кровавую пищу, неопрятно свисающую у него из челюстей.

На расстоянии пяти метров он казался поистине огромным.

Не черный и не бурый, а седоватый. По всей видимости, гризли.

Так вот что, оказывается, сообщила мне Патриция. «И гризли», а не то, что мне послышалось. Получается, у Лютера здесь вольно разгуливал медведь.

Патриция метнулась в туман, а у меня в ногах зазвенел, разматываясь, барабан с цепью; вскоре я услышала задохнувшийся крик: размотанная цепь, натянувшись, пресекла попытку к бегству и повалила беглянку наземь.

И тогда на нее обратил внимание зверь. Повернув в ее сторону здоровенную башку, он с неожиданным для своей громоздкости проворством кинулся следом и толкнулся лапами.

Медвежьи челюсти с хрустом защелкнулись на шее Патриции; она лишь успела дрыгнуть конечностями и застыла. Медведь поставил ей на грудь лапу и отвел башку от ее разорванного горла. Затем он уставился в мою сторону.

Порыв ветра донес до меня запах его меха, а еще едкость мочи и солоноватость свежей крови.

Я попятилась в туман – поначалу медленно, не желая провоцировать погоню, – но медведь, вскидываясь валунами своих мышц, припустил грузной трусцой, и я вскользь подумала: «Просто не верится, что я сгину вот так. Или я родом не из Чикаго?»

Зверь остановился.

В неверных синеватых вспышках было видно, как его нос шевелится, вынюхивая в вихрящейся тьме наиболее заманчивые запахи. Свалявшийся сальный мех на шее был в катышках от запекшейся крови.

С дергающимся возле самого горла сердцем я продолжала отступать – осторожно, шаг за шагом.

Мохнатый монстр нагнул голову и вперился в меня зловещим взглядом своих мелких пуговичных глазок, напоминающих свиные. На шее у него был толстенный кожаный ошейник с железной коробкой снизу. Вот голова зверя припала к земле, и я замерла в недобром предчувствии. Оно оправдалось.

Медведь рванулся с гибельной скоростью болида, вновь потрясая прытью, несвойственной, казалось бы, для столь неуклюжей громады.

Я со всех ног понеслась навстречу ледяному ветру, одну руку держа на животе; чувствовалось, как льдинки иглисто буравят лицо и тело. Даже под сенью призрачных вспышек вокруг не было видно ни зги.

Моргни я чуть не вовремя, я бы пропустила лестницу, которая была всего-то в трех метрах сбоку. Я вполоборота припрыгнула к ней, ударившись о заржавленный металл так, что на руках точно появятся синяки.

Крепящаяся к кирпичной кладке лестница находилась на некотором расстоянии от земли, и чтобы на нее влезть, мне пришлось ухватиться за верхние ступеньки и подтянуться. Уходящие в темень металлические ступеньки кусали руки холодом.

Медведище внизу шибанулся о лестницу с такой силой, что та задрожала. Он вздыбился и с ревом взмахнул когтистой лапой, которая чудом не задела мне ногу, но своим ударом вырвала нижние штыри, которыми лестница крепилась к стене.

Я крепче ухватилась за гудящие от удара ступени и продолжила взбираться. Теперь я была уже примерно в четырех метрах от земли, слабо различимой в круговерти тумана. Зверь куда-то делся.

От страха и изнеможения ноги подо мной тряслись, но я продолжала держаться за ступени. Лестница, как оказалось, вела к люку, запертому на ржавый висячий замок. Выходом здесь и не пахло.

Желания возвращаться назад у меня не было, но и оставаться на этой лесенке я тоже не могла. Суставы рук уже начинали ныть, и пальцы немели от холода.

Шум от ветродувов здесь был несколько тише, а видимость лучше.

Я огляделась. В свете сполохов мне показалось, что шагах в тридцати отсюда я увидела дверь. А еще двоих прикованных к двум противоположным стенам. Мужчину и женщину.

Мужчину я не опознала (вновь эгоистичное облегчение от мысли, что это не кто-нибудь из моих друзей).

Ничего иного не оставалось… Я полезла вниз.

Сверху осталась последняя ступенька. Я стояла на полу.

Снова взревел медведь, но из-за порывов ветра непонятно, где именно и на каком расстоянии. До меня донесся очередной вопль с призывом о помощи, вскоре, впрочем, оборвавшийся. Патриция говорила, что в помещении находятся четверо. Судя по всему, медведю достались уже трое.

Для спасения четвертого необходимо оружие. Нет ли его в соседнем помещении?

Во время своего бега и лазания я, похоже, потянула сухожилие: по дороге к двери левая нога под коленом просто отказывала, а под внезапным порывом ветра я едва не шлепнулась на задницу.

Почти бездыханная, я доковыляла до двери, схватилась за ручку и повернула ее вниз.

Ничего не произошло.

Дождавшись следующего сполоха, в стене я разглядела блок клавиатуры, вделанный туда вверх ногами.

Я набрала код «666», но вместо ожидаемого зеленого огонька загорелся красный.

Я что, в спешке попутала цифры?

Комбинацию я набрала более тщательно, но свет все равно был красный.

«Думай, думай, думай».

Клавиши расположены вверх ногами. А «6» вверх ногами – это «9».

Я набрала «999». Опять красный.

Что здесь не так?

В доме, который взорвался, висела табличка: «КРУГ 1: ЛИМБ 666».

В этом помещении табличка тоже присутствовала, на шее у Патриции. Только цифр на ней не было, а была надпись. На которой заглавными буквами выделялось слово «ЗАПАЛА».

Снова послышался рев гризли. Определенно ближе.

А за ним еще один леденящий вопль. Последняя жертва. Если не считать меня.

Стоять и делать в штаны времени не оставалось. Это занятие до добра не доведет. Скользя руками по кладке, я начала двигаться вдоль стены. На приближении к складу меня своим голосом отвлекал Лютер, и я не уяснила реальных габаритов здания.

На то, чтобы добраться до пересечения со следующей стеной, казалось, ушли годы. Я повернула за угол, выждала очередной сполох и увидела гладкий, без выступов кирпич следующих пятнадцати метров; никаких других табличек в поле зрения не было.

Превозмогая тянущую боль в сухожилии, я ускорила ход до трусцы.

До слуха снова донесся вопль. Щурясь сквозь бушевание вьюги, я увидела освещенного сполохом гризли: в десятке метров от меня он кем-то кормился, уйдя мордой в развороченную грудь своей жертвы.

Следующий просверк отразился от чего-то яркого – чего именно, выжидать пришлось еще секунд десять. Со следующей вспышкой на стене проглянула уже не табличка, а знак с надписью «ЗОНА РИСКА».

Я повернулась, думая отправиться обратно к двери, и тут обнаружила, что между мной и стеной, куда я должна была подойти, вздыблен медведь.

На этот раз броска я дожидаться не стала, а развернулась и кинулась наутек в противоположном направлении – черт с ней, болью в ноге и ребенком в пузе, – закладывая вираж от стены и в толщу тумана, через хлещущую сбоку в лицо промозглую водяную взвесь.

Впереди маячило скопление каких-то предметов, и я на бегу принялась лавировать между древних бочек из-под соляра, не рискуя даже оглядываться (сомнительное удовольствие – видеть за собой разъяренного и быстро настигающего зверя).

Встречные бочки я опрокидывала, и бушующий вокруг хаос пополнился к тому же гулким грохотом пустой тары о бетонный пол.

Взяв круто влево, я ринулась в воющий туман, не видя ни стен, ни двери, а слыша лишь медведя, расталкивающего своей тушей бочки. При этом я уповала на то, что за их счет вырываю фору в несколько лишних секунд.

Бегу ли я сейчас к выходу, я понятия не имела, а чувствовала себя больше летчиком в грозу.

Внезапно я поскользнулась, но не упала, а выписала дугу и заскользила. Взгляд вниз дал понять, что я силюсь затормозить среди обширной красной лужи. Я упала на одно колено, чувствуя, как штанину напитывает тепло чьей-то крови. Непостижимым образом я, проделав кружной путь, возвратилась к той самой перевернутой «клаве».

Позади раздавался рев. Гризли был в нескольких метрах.

Впившись взглядом в блок клавиш, я опять набила «666».

Безрезультатно.

«999».

Эффекта ноль.

Сполох отбросил на дверь гигантскую тень медведя. Он был так близко, что я его буквально чувствовала, хотя не смела оглянуться.

ЗАПАЛА.

Единственное слово, выделенное в цитате. Зачем?

И тут меня осенило. «Поджигатель».

Роман Томаса об убийце-огнепоклоннике. Как там его? Сиззл![50]

Я впечатала эти буквы.

Зеленый свет; звук открываемого засова.

Медведь ткнулся мне в спину влажным носом.

Я крутнулась. Вот передо мной его морда. Он обнюхивал мне живот.

Нет!

НЕ РЕБЕНКА!

Размахнувшись, я со всей силой влепила ему оплеуху.

– Сволочь!

Гризли попятился на пару шагов, прижав к башке уши, и на секунду предстал передо мной неимоверных размеров пристыженным кутенком.

Между тем я успела взяться за дверную ручку и уже протискивалась в открывшийся проем. Дверь я захлопнула за долю секунды до того, как она содрогнулась под тяжеленным ударом извне.

Лютер

Он следит за Джек по монитору, мутновато-зеленому, передающему изображение с камеры ночного видения.

Ах, как все висело на волоске, просто любо-дорого.

В руке Лютер сжимает пульт управления. Палец в миллиметре от кнопки, активирующей на медведе ошейник со взрывчаткой. Как бы дорого зверюга ни стоил, Джек все равно ценней. Цель не убить ее, а кое-что преподать.

Хотя, признаться, есть реальные признаки того, что все сведется именно к этому. Но это в крайнем случае.

Несколько раз Джек хваталась буквально за соломинку; одно удовольствие смотреть. Но, как Лютер и рассчитывал, она совладала.

Пора усложнить задачу. Он нажимает кнопку связи, активирующую ее наушник:

– Как ты лихо управилась с Тедди, Джек. Похвально. Мне это показалось, или в тебе действительно взыграл инстинкт материнства? Волчица, оберегающая своего детеныша?

– В игры с тобой я уже наигралась, Лютер.

– А вот и нет. Более того, все только начинается. Видишь вон ту водонапорную башню, в сотне метров впереди?

– Да.

– Надо, чтобы ты оказалась наверху. Там снизу лестница.

– Ну уж нет.

Что ж, этого следовало ожидать.

Лютер выходит из пультовой, направляясь к седьмому кругу, где его ожидают Фин и Гарри.

– Заставить тебя я, как видно, не могу. Но может, попробую уговорить. Кого бы ты хотела, чтобы я зажарил первым, Гарри или Фина?

Голос Джек звучит так тихо, что едва улавливается.

– Оставь их в покое, Лютер.

– Тогда делай то, что я тебе говорю. Полезай на верхушку водонапорной башни или можешь расслабиться и послушать, как я их обоих сжигаю заживо.

Какое-то время Джек не отзывается.

Наконец, он слышит ее устало-покорное:

– Ладно. Только ты их не трогай.

Лютер улыбается.

Розыгрыш удался настолько легко, что даже неловко. Кто б сомневался, что угроза поджарить ее друзей приведет Джек в ужас.

Тем хуже для нее, когда она войдет в их круг ада, а он заставит ее смотреть, как они жарятся.

Джек

Снаружи было прохладно, но все равно облегчение после морозильника медвежьей пещеры.

Я добрела до закраины забора с армированной зубчатой лентой. Именно он окружал подступы к водяной башне.

– Ты всерьез думаешь, что я смогу через это перелезть? Ты, наверное, не понимаешь, что я на девятом месяце.

– Зайди с другой стороны. Я там проделал дыру.

Я двинулась в обход забора, шурша по осколкам битого стекла своими кедами.

Подойдя наконец к пройме, я остановилась. Лютер вырезал кусок примерно метр на метр двадцать. Я поднырнула и через несколько метров приблизилась к основанию башни.

Конструкция была из прежних дней, чем-то похожая на космическую ракету – большущий металлический цилиндр на стойках, с конусовидной верхушкой. Снизу цистерну опоясывала мощеная дорожка. В облезлый бетонный постамент были вделаны четыре металлических поперечины. Я почему-то ожидала увидеть всходящую к верхушке башни винтовую лестницу, но там оказалась лишь узкая стремянка, нижняя ступенька которой отстояла от земли на добрых два метра. А с нее вниз спускалась веревочная лесенка, которая сейчас колыхалась на ветру.

Я жутко замерзла, а от напряжения сводило живот.

– Лютер, прошу…

– Полезай.

– Не могу.

– Слушай, мне уже надоело угрожать тебе твоими друзьями.

– Ну не могу я. Правда.

– Прекрати.

– Послушай…

В ответ сердитый фырк:

– Решайся, или я начну…

– Да дай ты мне секунду! – вспылила я.

Берясь за веревочную лесенку, я припомнила расхожую байку о китаянках на рисовых полях – как они, бедные, рожают прямо во время работ и, прижимая новорожденных к груди, снова берутся за серпы. Если это под силу им, то чем я хуже?

При взгляде вверх я покачнулась от головокружения. Остро пронзив нутро, во мне сверху донизу заклубилась тошнота, искрами озноба уходя куда-то в пятки.

Лестница тянулась ввысь метров на двадцать пять – тридцать. Через полчаса уже стемнеет. Из текучей серости низких туч беспрестанно моросил промозглый дождь. Не знаю почему, но меня брала уверенность, что башня слегка покачивается. Во всяком случае, ее вершина. Вон и ржавое поскрипывание вроде как слышно.

– Лютер…

– У тебя семь минут, чтобы добраться до верха, иначе я казню кого-нибудь из твоих любимых близких. А самое забавное – это то, что ты все это будешь слышать. Их последние мгновения. К тому же многократно: я буду прокручивать эту запись снова, и снова, и снова.

В попытке унять молот сердца я зажмурилась. Высоты я терпеть не могла. Презирала и боялась. Помнится, на сорокавосьмилетие Фин вывез меня в центр, на ужин в бразильский стейк-хаус «Браззаз». Но перед ужином затащил на смотровую площадку Уиллис-Тауэр. На западной стороне небоскреба там установлены четыре стеклянных балкона, откуда можно выйти и сверху смотреть, как внизу по Уэкер-Драйв букашками ползают машины и автобусы – с высоты в четыреста метров. Понятно, что балконы были прочные (какая страховая компания выдаст лицензию, если там не безопаснее, чем дома на диване), но я все равно выходить на них отказалась.

Словно какая-то животная сирена включалась в мозгах и не давала мне выйти на то стекло.

Фин, само собой, изгалялся надо мной как мог. А вот теперь…

– Что за задержка? – проворковал мне в ухо Лютер. – Или бесстрашная Джек Дэниэлс слегка побаивается высоты?

Слегка? Бери больше.

«Лучше ступай».

Вытянутой рукой я ухватилась за влажную качель веревочной лесенки.

Водрузив свою тумбу на нижнюю ступеньку, я начала взбираться. Веревки под моим весом натянулись, а металлические ступени сверху натужно постанывали.

Подъем шел медленно, ступенька за ступенькой; мое пузо придавало этому занятию трудоемкости. После медвежьей пещеры к первой металлической ступени я подобралась уже отогретая и даже покрытая испариной.

Металл был холодным и мокрым, ширина ступеней меньше стопы, а влага на ладонях мешала как следует ухватиться.

Но я об этом не думала. А просто взбиралась, держась чуть наискось, так как карабкаться прямо мешал живот.

После пятой железной ступеньки вибрацией моего веса начало потряхивать всю конструкцию – мелкое жутковатое трясение, которое я чувствовала буквально у себя в костях.

Я продолжала лезть без оглядки, неотрывно фокусируясь на следующей ступеньке, следующем шаге и изгнав из ума любые мысли и отвлечения.

Примерно на половине пути я остановилась. Не из страха (смотреть вниз я не отваживалась, хотя и чувствовала всюду вокруг зияние пространства), а от полного изнеможения.

– Как у нас дела? – не замедлил прорезаться Лютер.

– Стою, дышу.

– Дышать – это хорошо. Полезно. Можешь вообще не торопиться, но у тебя осталось три минуты. Лучше, если ты все-таки уложишься.

Пот по лбу скатывался в глаза, и я смаргивала жжение.

Продолжала восхождение.

Одна нога. К ней вторая.

Одна рука на следующей ржавой ступеньке. Следующая на той, что за ней.

Раз. Два. Раз. Два.

Было бы даже монотонно, если бы каждый следующий шаг не съедал энергии больше, чем предыдущий.

Если бы с каждым новым шагом тело не тяжелело. Если б одна-единственная ошибка не была чревата гибелью.

– Остается минута, – сообщил Лютер.

Я поместила ноги на очередную ступеньку и машинально, не глядя, протянула руку вверх, к следующей.

Рука прошла сквозь воздух, а меня прошил зигзаг выворачивающего наизнанку страха. Я вцепилась в лестницу, дрожа в паническом напряжении ногами.