Очень скоро будет комендантский час. Нам нужно расходиться. Санне и Лео подходят к Юдит, обнимают ее и что-то шепчут на ухо. Затем Олли берет чемодан и подходит к двери.

– Ты готова? – тихо спрашивает он.

– Готова, – отвечает Юдит.

И Олли уводит ее в ночь.

Глава 16

Когда я просыпаюсь на следующее утро, у меня болит челюсть. Кажется, будто я всю ночь крепко сжимала зубы. Я знаю, что мне снились Юдит и Мириам Родвелдт. «Почему ты не стала настоящим другом?» – спрашивала меня Юдит. Но когда я пыталась ответить, это была уже Элсбет. «Почему ты меня не нашла?» – спрашивала Мириам. Но когда я сказала, что ищу ее, то это был Бас. Я снова и снова просыпалась. И у меня все перепуталось: где я, что со мной и кто жив, а кто умер.

Когда я выхожу из спальни в ночной сорочке, то слышу удары. Значит, мама затеяла генеральную уборку. Это бывает несколько раз в год. Сегодня утром мама стоит на балконе, выбивая ковер. Папа сидит за столом, с тряпкой в руке, и чистит наше серебро. Оно аккуратно разложено перед ним на столе.

– Она отказывается меня кормить, пока я не закончу, – шепчет он. – Меня, инвалида! Мне нужно уйти в подполье.

С бесстрастным лицом я беру тряпку и сажусь рядом с папой. Подполье. Юдит. Папа с улыбкой смотрит на меня. В воздухе чувствуется острый запах серебра. А Юдит и Мину загнали в амстердамское подполье. Они исчезли.

Папа ждет моего ответа, но сейчас мне нелегко даются обычные шуточки.

– Жестокая женщина, – наконец выдавливаю я, начищая один из подсвечников. – Как она может так плохо с тобой обращаться!

Сейчас девять часов утра. Обычно мне дают подольше поспать в субботу. Остается еще более трех часов до встречи с доктором Циммером. И бог его знает, когда я узнаю, добралась ли Юдит до убежища. Утро будет долгим и ужасным.

Я успеваю закончить с двумя подсвечниками, когда мама втаскивает ковер с балкона. Увидев меня, она говорит:

– Хорошо, Ханни, что ты уже проснулась. У меня для тебя есть работа.

Я застываю с тряпкой в руке.

– Мне не нужно чистить серебро?

– Разбери шкаф, – просит мама. – Так много бумаг, и, наверное, тебе нужны не все. Разбери их, а ненужные пойдут на растопку.

С каким-то странным облегчением я принимаюсь разбирать бумаги. Это знакомое, будничное занятие. Оно требует сосредоточенности и отвлекает от того, что произошло вчера вечером. Через несколько минут мама стучит в дверь: она принесла хлеб с вареньем.

– Вот видишь? Не такая уж я жестокая женщина. – Она притворяется суровой, но глаза у нее добрые.

Мама опускается на колени рядом со мной и берет поздравительную открытку, которую я только что отложила в сторону. Мне подарили ее на шестнадцатый день рождения.

– Ты помнишь этот день рождения? Мы все пошли кататься на коньках. На Элсбет была короткая юбочка, помнишь? А Бас вызвал меня на состязание. Потому что считал, что это будет смешно: он против твоей сорокалетней мамы…

– Но ты победила его. А он заявил, что ты поставила ему подножку, когда никто не видел.

Она перечитывает открытку. Становится тихо, и только шуршат бумаги, которые я раскладываю стопками.

– Наверное, ты иногда думаешь, что я стала жестокой, – тихо произносит мама. – Вероятно, тебе надоело, что я все время волнуюсь.

– Ты о чем?

– Ты знаешь о чем. Я свожу тебя с ума своими волнениями. Тебе так докучают мои вопросы, что ты смотришь на отца в поисках поддержки.

Да, мама бывает несносной, и я иногда говорю ей об этом. Но только не сейчас, когда у нее такое потерянное лицо. Она так беззащитна и уязвима!

– Просто я видела ужасное, Ханнеке, – продолжает мама. – Я знаю, что может случиться во время войны. И я пытаюсь защитить тебя. Я не хочу, чтобы ты испытала столько горестей, как я. Для меня нет в мире ничего дороже тебя. Ты понимаешь?

Я киваю, взволнованная и растроганная. Но прежде чем я успеваю найти ответ, мама кладет поздравительную открытку и поднимается на ноги. Стряхнув пыль с юбки, она небрежно целует меня в макушку.

– Хватит прохлаждаться. За работу! – Через несколько минут с балкона снова доносятся удары.

Мама права: в шкафу действительно ужасный беспорядок. Некоторые бумаги копились годами. Мы с папой барахольщики – он из-за своей сентиментальности, а я просто не люблю выбрасывать то, что может пригодиться. В эти дни мы находим применение многим старым вещам. Часть моих бумаг пойдет на растопку. Остальные мама использует для мытья окон или сделает из них стельки.

– Мама, где твои портновские ножницы? – кричу я, вспомнив, как на днях промочила ноги в дождь. – Я хочу сделать стельки.

Вооружившись ножницами, я кладу туфли на лист бумаги. Но прежде чем обвести их, я замечаю, что это газета с маминого дня рождения. Папа не разрешил бы мне ее использовать. Он хранит все газеты с наших дней рождения. Под этой газетой я обнаруживаю номер Het Parool. Я припоминаю, что мне дал его клиент. Это было несколько недель назад, и следовало давно уничтожить этот номер. Вот эту газету я и использую для стелек. Мне нравится идея этого маленького восстания: буду носить в туфлях кусок газеты Сопротивления.

Мамины ножницы недавно наточены, и они превосходно режут газетную бумагу. Я уже наполовину вырезала вторую стельку. Но тут я вижу такое, что выпускаю из рук ножницы, и они с шумом падают на землю.

Я глазам своим не верю.

Это игра моего воображения? Но нет: вот оно, случайно обведенное место. Я перечитываю текст, и слова плывут у меня перед глазами.

– Ханни, что за шум?

Я слышу мамин голос как бы из-под воды: он приглушен и доносится издалека.

– Что? – спрашиваю я наконец, не в силах оторвать взгляд от бумаги.

– Мой паркет! – восклицает мама, входя в комнату. Я тупо смотрю вниз. Ножницы торчат из пола, и в мамином кленовом паркете появилась выбоина. – О, Ханни! Я принесу мастику, и посмотрим, что можно сделать…

– Мне нужно уйти. – Я поднимаюсь на ноги и роюсь в шкафу. Затем снимаю ночную сорочку, хотя обычно не люблю ни при ком переодеваться.

– Уйти? Куда?

Блузка совершенно не подходит по цвету к юбке. Я схватила первое попавшееся под руку.

– Ты пойдешь в этом? – Мама хмурит брови. – И вообще, зачем ты одеваешься?

– Мне нужно идти.

– Но мы же только начали уборку! Ханнеке, блузка в самом деле не подходит!

Я протискиваюсь мимо мамы и достаю из шкафа пальто.

– Я вернусь как только смогу.

– Ханни! – кричит она мне вслед.

Сбежав вниз по лестниц, я сажусь на велосипед.

Я бешено кручу педали, выбирая дороги с рытвинами. Обычно я их избегаю, но сегодня так будет быстрее. То, что я увидела в газете – совпадение? Нет, я знаю, что это не так.

Моя бывшая одноклассница что-то покупает в магазине фру Бирман, который через дорогу. Она машет мне, но я не останавливаюсь. Не останавливаюсь я и когда клиент господина Крёка окликает меня по имени. Он хотел договориться о заказе на следующую неделю.

Добравшись до дома фру Янссен, я оставляю велосипед у входа. Как только она открывает дверь, я протискиваюсь мимо нее в прихожую.

– Что-то случилось? – спрашивает она.

– Мне нужно снова попасть в тайник.

– Зачем? Что вы нашли?

На кухне я открываю кладовую и отодвигаю банки в сторону. Фру Янссен, прихрамывая, идет за мной. Сегодня она без палочки.

– Вы думаете, мы что-то упустили? – Она наблюдает, как я открываю задвижку потайной двери и вхожу в маленькую комнату. – Ханнеке, что именно мы упустили?

Ничего мы не упустили. Мы осмотрели каждый квадратный дюйм этой пустой, стерильной комнаты. Фру Янссен – своими подслеповатыми глазами, а я – своими зоркими. Мы обследовали все в этой комнате, но просто видели мир неправильно.

Уж не выбросила ли фру Янссен то, что я ищу? Но нет, он здесь – этот старый номер Het Parool, который Мириам читала в день исчезновения. Газета уже слегка пожелтела по краям.

Я быстро разворачиваю газету, принесенную из дома. Как я и думала, это тот же самый номер, изданный в прошлом месяце. Хотя мне известно, что в этих двух газетах все одинаково, я несу номер Мириам на кухню, где светло. Там я изучаю то место, которое случайно вырезала из своей газеты, делая стельки.

– В чем дело?

– Тс-с! Я пытаюсь думать.

Я поднимаю палец, призывая к молчанию. Фру Янссен очень тщательно составила расписание того дня, когда исчезла Мириам. Незадолго до того, как девушка пропала, фру Янссен принесла ей номер Het Parool. Прежде я считала, что эти два события – чтение газеты и исчезновение – совершенно не связаны друг с другом. А что, если это цепная реакция, при которой одно событие повлекло за собой другое? Может быть, Мириам увидела в этой газете что-то такое, что побудило ее бежать?

Когда фру Янссен рассказывала мне об исчезновении Мириам, она заметила, что та любила читать Het Parool от корки до корки, включая даже объявления.

Я смотрю на те строчки, которые обвела дома в газете. Это простое объявление из трех строчек, расположенное в середине страницы:

Элизабет скучает по своей Маргарет.
Но она рада, что проводит каникулы в Кийкдуине.


Это не может быть простым совпадением. Все это время я думала, что нужно связаться с Амалией: ведь она может догадаться, куда направилась ее подруга. Но я не подозревала, что Мириам попытается сбежать к ней. Села ли Мириам на поезд, направлявшийся в Кийкдуин?

– Ханнеке, очнитесь, – просит фру Янссен. Я совсем забыла, что все еще сижу у нее на кухне. – Вы смотрите в пространство. Скажите же, что происходит?

– Мне кажется, я знаю, что случилось.



Как я познакомилась с Элсбет.

Ей было семь, мне шесть. Я плакала, потому что это был мой первый день в школе и я никого не знала. Никого – кроме одного мальчишки, который жил этажом ниже и любил дергать меня за волосы.

Элсбет спросила:

– Как тебя зовут?

Я ответила:

– Ханнеке.

Она сказала:

– А меня Элсбет.

У Элсбет была хорошенькая лента в волосах. Она сняла эту ленточку и завязала мою косу.

– Ты должна оставить ее себе. В любом случае эта лента больше подходит к белокурым волосам, – заметила она. – И ты не должна плакать из-за этого мальчишки. Мальчики глупые. Прежде всего тебе нужна лучшая подруга.

Глава 17

Дура! Какая же я дура! Из-за воспоминаний о Басе я вообразила, будто Мириам сбежала к Тобиасу. Почему мне не пришло в голову, что она могла убежать к тому, кого любила так же сильно, но по-другому?

Холодный ветер забирается за воротник блузки. Наверное, я не застегнула пуговицы пальто. Когда я кручу педали, оно бешено развевается у меня за спиной. Пытаясь запахнуть его одной рукой, я чуть не наезжаю на старика. Он бежит на другую сторону улицы, осыпая меня проклятиями.

Что же произошло? Родители Амалии собирались послать ее к тетке – об этом я узнала от Мины. А что потом? Уже живя у тетки, Амалия поместила в газете объявление для подруги. Знала ли она, что Мириам прячется в мебельном магазине? Был ли у подруг какой-то тайный способ общения? Договорились ли они поместить сообщение в отделе объявлений подпольной газеты? Было ли это для Мириам сигналом к бегству? Или она просто увидела весточку от подруги, расчувствовалась и решила бежать?

Но почему же она ничего не сказала фру Янссен? Она не могла не знать, как та расстроится.

Бешено крутя педали, я мчусь по улицам. Теперь, когда у меня есть ключ, колесики в мозгу начинают вертеться. Мне нужно найти Христоффела и выяснить, заехал ли его отец в Кийкдуин и привез ли ответ от Амалии. Если он не побывал в отеле, придется отправиться туда самой и обыскать каждую комнату. В любом случае нужно поехать на вокзал и попытаться найти проводника, который регулярно ездит по этому маршруту. Пятнадцатилетняя девочка в ярком голубом пальто, путешествующая в одиночестве, не могла не привлечь внимания. Но как же ей удалось сесть на поезд? Кассирам на вокзале не разрешено продавать билеты лицам еврейской национальности. Я должна спросить у господина Крёка, можно ли взять несколько выходных. А еще следует узнать, существует ли какой-нибудь подпольный транспорт, который мог доставить Мириам в Кийкдуин. В таком случае ей не пришлось бы садиться на поезд. Но сначала я должна заехать домой и переодеться. И еще нужно придумать какую-нибудь правдоподобную историю для мамы. Я настолько поглощена своими мыслями, что в квартале от дома чуть не наезжаю на Олли. Он стоит посреди улицы и машет мне.

Что-то случилось.

Что-то явно пошло не так, раз он стоит посреди улицы и машет как сумасшедший.

Нет, Олли машет не как сумасшедший, а совсем вяло. Кажется, ему не хочется, чтобы я увидела его. Когда я останавливаюсь, он опускает руки.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я. – Я как раз думала о тебе. У меня есть новая информация, и мне требуется помощь.

Олли хватается за бок. По-видимому, он очень быстро бежал.

– Я только что заходил к тебе домой. Твоя мама сказала, что ты поехала в эту сторону. Нам нужно поговорить.

– Хорошо – вот она я.

– Это серьезно.

– Я знаю, что это серьезно. Я кое-что нашла в доме фру Янссен. Точнее, у себя дома, но не понимала, что это значит, пока не… – Я тараторю без умолку. Потому что, пока я не замолчу, Олли не сможет рассказать, отчего у него трясутся губы.

– У меня плохие новости, – говорит он. – Думаю, нам нужно найти какое-нибудь место, где можно присесть.

– Я не хочу сидеть, у нас нет времени рассиживаться. Я кое-что обнаружила сегодня. Олли, отдышись – и пойдем.

– Нет, Ханнеке. Кое-что произошло.

– Да, произошло. Я знаю, где Мириам. Пошли.

Олли больше не пытается меня убеждать. Он просто стоит, позволяя мне выговориться. Воздух вокруг нас сгущается.

– Я могу проводить тебя домой, если хочешь. Или мы можем пойти ко мне.

– В чем дело, Олли? Это… – Даже теперь я не решаюсь произнести эти слова. Потому что пока они не сказаны, можно воображать, что ничего не случилось. – Это Юдит? Что-то случилось по пути в убежище?

– Юдит все еще у меня дома. Нет, с ней все в порядке.

– Это Виллем? – Я называю имена, словно отрывая присохший к ране бинт. Начинаю с тех, за которых боюсь больше. Пусть это будет Лео, думаю я. Пусть это будет тот, кого я меньше всех знаю. Нет, нехорошо желать Лео зла. Но я знаю, что за все в жизни приходится платить.

– Ханнеке, послушай меня. Я пошел в театр, чтобы поговорить с дядей Юдит. Прошлой ночью Мириам забрали в Холландше Шоубург.

Глава 18

– Что? – Я отталкиваю от себя Олли, как бы отмахиваясь от его слов. – Ты ошибаешься.

Конечно, он ошибается. Мириам не в Шоубурге. Я бью его, чтобы заставить взять слова обратно.

– Ханнеке, вчера ночью была большая облава. – Схватив меня за руки, он прижимает их к своей груди. – Искали людей, чьи имена значатся в списках. А когда им не удалось выполнить норму, начали хватать всех, у кого в документах указана еврейская национальность. В Шоубург доставили много людей, которых пока не собирались отправлять. Одно из имен в списке – М. Родвелдт. Мириам в театре, и ее должны отправить через два дня.

– Но я же знаю, что она отправилась в Гаагу, – настаиваю я. – Мириам не могли схватить, потому что ее уже нет в Амстердаме. Она бы не…

– Может быть, она выбралась из города, но ее поймали и привезли обратно. Или был налет на временное убежище, и она не успела уехать. Мало ли что могло случиться. Единственное, что мы знаем, – в театре сейчас находится кто-то с ее именем.

Облава. Налет. Родвелдт. Эти слова плавают в воздухе вокруг, но в них нет смысла. Сердце Олли бьется у меня под рукой.

– Нам нужно решить, что делать дальше, – наконец говорю я. – Для начала мы должны пойти в театр. Ты отвлечешь часовых. Нужно вытащить ее оттуда.

– Ханнеке, что ты несешь!

– Ты прав. Сначала мы найдем дядю Юдит и попросим помочь. Он…

Олли сжимает мои руки.

– Нет.

– Отпусти. Тебе не обязательно идти со мной. Но ты должен меня отпустить.

– Нет, – твердо произносит он. – Ханнеке, ты хочешь, чтобы погибли люди? Нельзя рисковать сетью Сопротивления, которую мы создавали целый год – рисковать ради одной девушки. У нас теперь не осталось своего человека в театре. Юдит и Мина в тайном убежище. Дядя Юдит нам не поможет, так как боится за собственную жизнь. У совета нет того влияния, на которое мы рассчитывали. Если ты сейчас ворвешься в театр, то поставишь под угрозу всю операцию.

– Но…

– Нет.

Он прав. Несмотря на свое состояние, я понимаю, что он прав. Я сама рассуждала бы так же логично, если бы речь не шла о девочке, которую я так старалась найти. Почему я не пошла в Шоубург вчера? Я поздравляла себя с тем, что напала на след отца Тобиаса, тогда как мне нужно было идти в Шоубург.

– Все, что я делала, было впустую. И визиты к дантистам, и беседы со школьными друзьями. Мне просто нужно было занять позицию напротив театра и ждать. Может быть, я бы увидела Мириам и смогла помочь ей.

Олли отпускает меня и пристально смотрит в глаза.

– Ты не знала, что нужно делать. Амстердам большой город, и Мириам могла прятаться где угодно.

– Но, Олли, а вдруг в театре не она?

– Ханнеке, мне бы хотелось, чтобы это была не она. Но это не так.

– Нет, послушай! М. Родвелдт? Может быть, это другое имя. Марго, или Мориц, или… Олли, множество имен начинается с «М». Есть ли в театре кто-нибудь, кто видел ее или говорил с ней? Кто-то, кто может сказать наверняка?

– Я не могу выяснить это, не задав вопросов, которые выдадут нас. Мы приняли решение сделать паузу и перегруппироваться. Это необходимо теперь, когда нацисты депортируют семьи членов совета.

Думай, говорю я себе, думай как следует. Если в театр не попасть, как еще я могу получить информацию?

– Может быть, мне удастся найти кого-нибудь, кто живет через дорогу или работает поблизости. А вдруг они видели, как она вошла в театр?

Олли открывает рот, но тут же закрывает.

– Что?

– Ничего, – отвечает он. Но я вижу, что он хотел что-то добавить.

– Олли, в чем дело? Ты знаешь кого-то, кто мог что-то видеть?

– Я не могу тебе сказать, – упорствует он. – Это против правил.

– К черту правила! Просто скажи: кто-нибудь что-то видел? Пожалуйста, Олли.

– Ханнеке, у нас существуют правила, потому что мы должны думать о более важных вещах.

Но я чувствую, что он начинает сдаваться.

– Я знаю эти ваши «более важные вещи», Олли. Но если они не могут спасти пятнадцатилетнюю девочку, то какой в них смысл? Кого именно вы пытаетесь спасти?

В конце концов он сердито вздыхает.

– Мы не станем вытаскивать Мириам из театра, – говорит он. – Потому что не можем. Но я сделаю одну вещь – всего одну, – чтобы проверить, действительно ли это она. Иначе ты до самого конца войны не будешь знать наверняка. И я делаю это для того, чтобы ты не расспрашивала окружающих, не видели ли они ее… Это навлечет опасность на всех нас.

Я глубоко вздыхаю от облегчения.

– Спасибо, Олли. Спасибо тебе.

– Я сделаю это, но не проси больше ничего.

Он оглядывается, чтобы убедиться, что за нами никто не наблюдает. Потом вынимает из кармана клочок бумаги и что-то пишет. Это адрес.

– Запомни его и уничтожь, – говорит Олли. – Это место, где прячется Мина. Возможно, она смогла бы помочь.

– Почему Мина…

Олли бросает взгляд на часы.

– Мне пора. Я должен проводить Юдит в тайное убежище, и нельзя опаздывать. Я встречусь с тобой, когда смогу.

– Но…

– Позже, Ханнеке. – Он уже жалеет о том, что решил помочь. Я пытаюсь улыбнуться, чтобы показать, как благодарна ему.

После того как Олли уходит, я направляюсь в глухой проулок. Я хочу в укромном месте изучить адрес и запомнить его, как велел Олли. Но, увидев записку, я сразу же понимаю, что Олли ошибся. Этого не может быть! Я бывала там раньше. Бываю каждую неделю.

Глава 19

Я звоню, но никто не идет открывать дверь. Кажется, никого нет дома. Но я прижимаю ухо к двери и слышу какие-то звуки: словно стулья отодвигают от стола. В конце концов кто-то приоткрывает дверь и накидывает цепочку. В щели появляется голубой глаз.

– Фру де Врис, – начинаю я.

– Ханнеке? – Она поднимает бровь. – Но я же ничего не заказывала. Я вас не ждала.

– Я не с заказом, а по другому поводу. Может быть, вы меня впустите? Нужно поговорить.

– Нет, сейчас неподходящее время.

Она смотрит с подозрением, явно желая, чтобы я ушла. И тут до меня доходит, в каком я виде: блузка и юбка, совершенно не подходящие по цвету, растрепанные волосы и спустившаяся петля на чулке.

– Все в порядке, фру де Врис, – успокаиваю ее я. – Я знаю.

– Вы знаете? Что вы знаете?

Может быть, Олли все-таки дал неверный адрес? Фру де Врис надменна, как всегда. Не человек, а какая-то ледышка. Я понижаю голос до шепота:

– Я друг Мины.

В ее глазах появляется блеск, и она поправляет брошь.

– До свидания, Ханнеке. Мне ничего не нужно.

– Пожалуйста, впустите меня.

– Нет, это уж слишком, – шипит фру де Врис. – Я побеседую об этом с господином Крёком, когда увижу его в следующий раз.

– Мы можем позвонить ему прямо сейчас, если желаете. Но я собираюсь стоять здесь, пока вы меня не впустите. Буду здороваться со всеми вашими соседями.

В конце концов фру де Врис откидывает цепочку. Я сразу же вхожу в квартиру, пока она не передумала. На полу сидят близнецы, играя с игрушечными автомобилями. Все выглядит нормально, все как всегда. Никаких подозрительных звуков, ничего необычного.

Фру де Врис пристально смотрит на меня и достает сигарету. Она не предлагает мне снять пальто. Мы стоим в прихожей, не зная, что сказать друг другу.

– Я пришла повидать Мину, – наконец говорю я. – Где она? Это важно.

– Что-нибудь случилось? Полиция подозревает мою квартиру?

– Нет, это личное дело.

Фру де Врис выпускает струйку дыма, затем поворачивается ко мне спиной. Может быть, она все-таки хочет выставить меня из своего дома? Но потом я понимаю, что это просто знак следовать за ней. Меня никогда не приглашали дальше кухни. Я иду по длинному коридору, по обе стороны множество дверей. Семья де Врис еще богаче, чем я думала. Обстановка в комнатах, мимо которых мы проходим, изысканная. Роскошные обои, на стенах картины. Фру де Врис останавливается на пороге детской. В углу две лошадки-качалки, на полках полно книг и игрушек.

– Ханнеке, нужна помощь. – Подойдя к одной из полок, она с раздраженным видом оглядывается на меня. Она ждет, чтобы я помогла сдвинуть полку.

Я откатываю полку в сторону. За ней – стена, в которой имеется маленькая дверь шкафа. Через нее можно пролезть, но только на четвереньках. Фру де Врис кивает, разрешая мне открыть дверь, и я вижу пару оксфордских туфель. Мина быстро опускается на колени и высовывает голову.

– Ханнеке! Я узнала твой голос!

Выбравшись из шкафа, Мина обнимает меня.

– Я и не думала, что кого-нибудь здесь увижу. Юдит сказала, что это слишком опасно. Олли отвел ее в убежище? Что произошло с тех пор, как я здесь? Кажется, прошел целый год – а на самом деле всего один день.

Прежде чем я успеваю ответить хотя бы на один из ее вопросов, в убежище кто-то скребется. Мина тоже слышит этот звук.

– Все в порядке, – говорит она.

– Ты не одна? – вырывается у меня.

Там, откуда только что вылезла Мина, появляется пара ног в коричневых мужских туфлях. Они принадлежат пожилому мужчине с белой бородой, который быстро моргает от яркого света. За ним следует женщина с безупречной прической и макияжем. Она явно нервничает.

– Господин Кохен и фру Кохен, – поясняет Мина. Оба приветствуют меня, нерешительно кивнув. – Это моя подруга Ханнеке Баккер.

– Рада с вами познакомиться, – бормочу я. Почему же эта фамилия кажется мне знакомой?

– Все в порядке, Доротея? – спрашивает фру Кохен у фру де Врис. – Внутренние стены в этом здании всегда были такие тонкие, что мы невольно подслушали.

Я поворачиваюсь к фру де Врис.

– Кохены…

– Мои соседи. Да, они живут у меня уже несколько дней.

Господин Кохен протягивает руку. От него исходит слабый запах сигарет и кожи. Этот запах успокаивает меня, напомнив о моем дедушке.

– Но когда здесь была другая ваша соседка…

Я обрываю фразу. Когда здесь была та женщина в накидке из лисьего меха, фру де Врис притворялась, будто довольна, что Кохены исчезли. А что же ей было делать?

Кохены вежливо кивают. Фру Кохен намекает мужу, что, возможно, мы с Миной хотим побеседовать наедине, и они удаляются. Но фру де Врис остается. Очевидно, она не допускает в своем доме разговоров, в которые не посвящена.

– Я покажу тебе тайное убежище, – предлагает Мина и тащит меня к двери шкафа.

Тут пахнет краской. Это единственное свидетельство того, что тайник построен недавно. Он сделан с безупречным мастерством. Снаружи тайник выглядит так, словно был построен одновременно со всей квартирой. На плинтусах даже имеются потертости. По сравнению с ним потайная кладовка фру Янссен – любительская поделка.

– Мы должны прятаться, только когда приходят незнакомцы, – объясняет Мина. – В остальное время мы можем передвигаться по квартире. – Она снова закрывает дверь шкафа, и вход становится почти незаметен. – Когда я пришла сюда вчера, меня заставили практиковаться. Хотели проверить, насколько быстро мы соберем вещи, спрячемся и убедимся, что не оставили ничего, что могло бы нас выдать. Тебе нужно посмотреть одну из наших тренировок.

– С удовольствием, но не сейчас, – бормочу я смущенно. Когда Мина закрывает дверь тайника, возникает сквозняк. Он треплет портьеру, и я вижу в окне большое знакомое здание.

– Шоубург, – шепчу я. – Жилой дом – через дорогу от Шоубурга!

Раньше я видела только окна кухни семейства де Врис: дальше меня не приглашали. И я никогда не задумывалась, какой вид открывается из окон задней части квартиры. Теперь я знаю, почему Олли дал мне этот адрес.

– Мина, ты… – У меня пересыхает во рту. Я сглатываю слюну и начинаю снова: – Ты видела группу, которая прибыла вчера после облавы?

Мина кивает.

– Это было как раз после того, как я сюда пришла. Там так кричали! Я стояла за портьерой и видела все. И чувствовала себя такой виноватой, что я в безопасности.

– Ты видела Мириам? Видела, как ее ввели в театр вместе с остальными людьми?

– Мириам была в той группе?

– Я не знаю. Там оказался кто-то с ее фамилией. Значит, ты ее не видела? Ты уверена?

– Прости! Мне так жаль! – Ее глаза наполнились слезами. – Я не знала, что нужно высматривать в этой группе…

Еще одна дверь захлопнулась. Еще одна надежда растаяла.

– Я делала снимки.

– Ты делала снимки?

– Я взяла с собой мало одежды, чтобы камера поместилась в чемодан. Мне хотелось продолжать что-то делать. Даже если я здесь застряла, можно фотографировать все, что там происходит.

– Я могу их увидеть? Твои фотографии?

Ее лицо вытягивается.

– Они еще не проявлены. Я же сняла их всего день назад.

– Тогда давай найдем кого-нибудь, кто проявит. Уверена, мы отыщем человека, которому можно доверять.

Я мысленно прокручиваю список своих клиентов с черного рынка. Может быть, среди них есть художники, у которых имеется темная комната для проявки? Был один владелец художественной галереи… Но когда я пришла к нему домой, то увидела на кофейном столике брошюры с лицом Адольфа Гитлера на обложке.

Мина качает головой.

– Не получится. Они на особой цветной пленке. Я попросила подарить мне ее на день рождения. Большинство фотографов никогда не имели с ней дела. Она немецко-американская.

– Но, может быть, учитель в художественной школе или кто-то, работающий в газете…

– Нет, обычные фотографы могут испортить пленку.

– Да… – произношу я в замешательстве. Я могу достать почти все – но только не фотографа, способного проявить пленку, о которой я никогда не слыхала.

– Дайте мне камеру, – приказывает фру де Врис. Я даже забыла, что она все еще в комнате. Она стоит в углу со скрещенными на груди руками. – Дайте мне, – повторяет она с ноткой раздражения в голосе. – Я отнесу ее к одному из деловых контактов моего мужа.

– Деловых контактов? – тупо повторяю я.

– Он издает журнал, – напоминает фру де Врис. – Журнал мод, в котором полно фотографий.

– Но Мина же сказала, что это особая пленка.

– А у него особые контакты. – Она поднимает бровь. – Он знает самых разных людей, которые имеют дело с современными технологиями. У них есть частные темные комнаты. Я ничего не обещаю, но попытаюсь. Дайте камеру.

Мина вопросительно смотрит на меня, и я киваю. Тогда она вручает камеру фру де Врис.

– Пожалуйста, будьте осторожны, – просит Мина. – Она такая дорогая, а эти фотографии опасны.

Фру де Врис удивленно смотрит на нее. Уж ей ли не знать об опасности! Ведь она прячет трех евреев в собственном доме.

– Вы можете пойти прямо сейчас? – спрашиваю я. – Олли сказал, что следующую партию пленников отправят через два дня. Мне нужно как можно скорее узнать, находится ли в театре девушка, которую я ищу. Пожалуйста! Вы можете пойти сейчас?

Возможно, фру де Врис мне подчиняется, так как я знаю ее секрет. А может быть, ей просто хочется поскорее с этим покончить, чтобы я убралась из ее квартиры. В любом случае она поспешно выходит из комнаты, стуча каблуками по паркету. Когда я выхожу в прихожую, она уже прикалывает булавкой к волосам темно-синюю шляпу.

– Я скоро вернусь, – говорит она. А потом – поскольку она все-таки фру де Врис – добавляет: – Пожалуйста, постарайтесь трогать поменьше вещей в мое отсутствие.

Надев пальто, она выходит из квартиры. Теперь мы с Миной вдвоем. И нам остается только ждать.

Глава 20

Мина и я удобно расположились в детских креслах в комнате для игр. Господин Кохен развлекает детей. Он опустился на колени и позволяет им возить крошечные автомобили по его рукам и ногам. Фру Кохен моет посуду на кухне и готовит нам эрзац-чай.

– Вы будете второй горой, – сообщает один из близнецов, катая автомобиль по моей туфле. – Тогда у нас обоих появится собственная гора.

Господин Кохен улыбается.

– А может быть, лучше я расскажу вам историю? В ней много автомобилей, быстрых лошадей и высоких гор. – Он так терпелив с ними! Может быть, у него есть внуки?

– Ханнеке, я волнуюсь из-за одной вещи, – говорит Мина, придвигая ко мне кресло.

– Что такое?

Бросив взгляд на господина Кохена и близнецов, она понижает голос.

– Это та вещь, которую я показала тебе, когда мы гуляли. Она все еще там. – Мина видит, что я не понимаю, и, подняв руки к лицу, делает характерный жест. Другая камера. Она осталась в коляске. У Мины не было времени забрать ее. – Ты думаешь, все в порядке?

Даже если бы я так не думала, что можно сделать? И какой смысл заставлять ее дергаться еще больше?

– Я уверена, если одна из твоих коллег найдет ее, то сохранит для тебя, – заверяю я. Во всяком случае, нацистская охрана как будто оставила ясли в покое.

Спустя какое-то время дети заявляют, что они голодны. Мина находит в кладовой картофель и пастернак и варит их вместе с листьями капусты. Мы молча едим. Дети начинают зевать, и господин Кохен идет укладывать их спать.

– Ханнеке, вы пропустите комендантский час, – предостерегает фру Кохен. – Вам нужно идти.

Но уже слишком поздно. Кроме того, мне хочется остаться, чтобы поскорее услышать новости. Правильно ли я поступила, надавив на фру де Врис? Фру Кохен берет несколько носков из тех, что фру де Врис отложила, и принимается спокойно их штопать. Господин Кохен читает книгу. Вечер тянется бесконечно долго. Небо делается из фиолетового черным.

Мои родители начали волноваться час назад. Мама не находит себе места, а папа отпускает шуточки, чтобы скрыть беспокойство. Потом волнение уступит место гневу. Мама будет сердиться от того, что я такая эгоистка и не слежу за временем, папа – потому что я разволновала маму. А еще он будет злиться на себя за то, что не может выйти и отыскать меня. Я не знаю, какие эмоции сменят гнев, поскольку никогда не испытывала терпение родителей до такой степени. Но сегодня вечером придется.

Вдали бьют часы на церкви. Мы все обмениваемся тревожными взглядами. Меня уже гложет чувство вины. Почему мы не спросили адрес фотографа, к которому отправилась фру де Врис? Или хотя бы его имя? Зачем я настояла, чтобы она пошла сегодня? Вполне можно было пойти утром. Хотя мне не нравится фру де Врис, я не хочу, чтобы с ней что-нибудь случилось.

– Она не делает ничего незаконного, – говорит Мина. – Закон не запрещает навестить друга.

– Я надеюсь, если ее остановят, это произойдет не на обратном пути, – замечает фру Кохен. Помада слегка стерлась с ее идеально накрашенных губ. – Непроявленная пленка вряд ли их заинтересует, но если…

– Замолчи, Ребекка, – перебивает ее господин Кохен. – Разве ты не видишь…

Он не успевает закончить фразу. В дверном замке поворачивается ключ, и мы застываем на месте. Входит фру де Врис. У нее раскраснелись щеки, но она целая и невредимая. За ней следует Олли.

– Я вернулась час назад, – объясняет фру де Врис. – Но на углу слонялись солдаты, и было небезопасно проходить мимо них. Поэтому я пряталась в переулке, как уличная попрошайка, пока они не ушли.

– А я еще раньше спрятался в переулке по другую сторону улицы, – почти шутя произносит Олли. Мина подбегает, чтобы обнять его. – Я видел фру де Врис в тени, но не рискнул окликнуть. Это был настоящий абсурд! Как будто мы актеры, разыгрывающие на сцене фарс. Я думал, солдаты никогда не уйдут.

– Ты отвел Юдит в убежище? С ней все в порядке? – спрашивает Мина.

Олли кивает и начинает рассказывать подробности. На ферме, куда он ее отвез, полно народу. Там уже прячутся шесть человек, они спят в амбаре. Но там безопасно, так как этот район патрулируют всего несколько солдат.

Фру де Врис снимает шляпу и приглаживает рукой волосы.

– Дети в постели?

– Они спят, – отвечает фру Кохен.

Фру де Врис достает из кармана пальто маленький конверт. Как же в нем поместились фотографии с целой пленки?

– Это слайды, – поясняет она. – Насколько я понимаю, из этой пленки получаются слайды? – Она вопросительно смотрит на Мину, и та кивает. – У меня нет проектора. Коллега мужа сказал, что одолжит свой. Но не могла же я тащить его по улицам вечером! Можно пока что взглянуть на слайды и попытаться найти вашу подругу.

Она не ждет благодарности и говорит, что ей необходима горячая ванна. Кохены тоже откланиваются. Сейчас так поздно, что небо уже становится светлее. Оба старика шатаются от усталости. После того как все уходят, Мина, Олли и я собираемся вокруг письменного стола в пустом кабинете господина де Вриса и вынимаем слайды из конверта. Они полупрозрачные, шириной всего в дюйм. Квадратики такие маленькие, а людей так много, что почти невозможно разобрать кого-нибудь в толпе.

– Если мы поднесем их к лампочке, то сможем разглядеть получше, – предлагает Мина. Прежде чем включить лампу на столе господина де Вриса, она проверяет, хорошо ли задернуты шторы. Она осторожно, кончиками пальцев, берет слайды один за другим.

– Они цветные! – восклицает Олли.

Мина с гордостью кивает.

– Я уже говорила Ханнеке. Родители купили пленку на черном рынке. Даже представить себе не могу, сколько она стоит.

Я тоже. Меня никогда не просили достать цветную фотопленку, но она должна стоить бешеных денег.