Он резко оборачивается, и его взгляд становится холодным.

– Ты собираешься это сделать? Пойдешь в полицию? По твоему мнению, мы поступаем неправильно?

– Ты знаешь, что я так не думаю.

Однако в этом мире можно либо поступать правильно, либо быть в безопасности. По сравнению с опасностью, которой подвергает себя Олли, моя работа – ничто. Торговля товарами с черного рынка или поиски Мириам не бесконечны, тогда как работа Олли бесконечна. Борьба – бездонная пропасть, которая поглотили бы меня целиком. Нацисты могут посадить в тюрьму торговца с черного рынка. Они могут посадить в тюрьму людей, которые прячут евреев, или отправить их в трудовые лагеря. Но участников Сопротивления, пойманных на краже продовольственных карточек и подрывающих нацистский режим, могут расстрелять. По крайней мере, тех, кому повезет. А невезучих сначала будут пытать. Зачем переворачивать вверх дном мой тщательно налаженный мир?

– Мне просто не хочется присоединяться, – говорю я. – Я девушка с арийского плаката – помнишь, Олли? Я не собираюсь участвовать в Сопротивлении. Я достаю сыр с черного рынка.

– Нам нужен сыр с черного рынка! Нам нужна еда для onderduikers в тайных убежищах. Нам нужны фальшивые удостоверения личности. Нам нужны хорошенькие девушки. Солдаты заглядятся на них и не заметят, как они действуют против…

– Юдит уже указала мне на мою вину. Она ясно дала понять, какие вы все альтруисты. А я нет.

Он внезапно хватает меня за плечи, и я чуть не теряю равновесие.

– Ханнеке, тебе когда-нибудь приходило в голову, что ты лучше, чем кажешься? – От нас обоих пахнет мокрой шерстью. Даже сквозь ткань пальто я чувствую, какие у него холодные пальцы. Я пытаюсь сбросить его руки, но он лишь крепче сжимает мои плечи. – Ты не думаешь, что именно поэтому я привел тебя?

– О чем ты, Олли?

– О том, почему привел тебя. Тебе не может нравиться то, что происходит в этой стране. И у тебя есть возможность помочь нам.

– Но это не означает, что я готова рисковать жизнью. На мне лежит забота о родителях. Если со мной что-нибудь случится, они умрут с голоду. Я и так уже ищу пропавшую девочку и таким образом оказываю сопротивление. Разве недостаточно спасти одну жизнь? Ты слишком многого от меня хочешь. Я не готова сделать больше, и с твоей стороны нечестно просить об этом.

Голос Олли теперь звучит мягче, и взгляд спокойных голубых глаз становится теплее.

– А я думаю, ты хочешь рискнуть своей жизнью. Ты очень давно осуждаешь происходящее вокруг. Тебе было всего четырнадцать, а ты уже рассуждала о том, какой гнусный Адольф Гитлер. Помнишь тот обед?

Я не могу отвести от него глаз. Тот разговор за обедом у Ван де Кампов имел место четыре года назад. Я все говорила и говорила о Гитлере, а фру Ван де Камп пыталась отвлечь меня. Она просила передать то горошек, то булочки. Наконец она не выдержала и сказала, что воспитанные люди не обсуждают политику за столом. Бас даже не обратил внимания, а вот Олли меня слушал. Кажется, он даже кивал. Но это было несколько лет назад. С тех пор прошла целая жизнь, и теперь Олли ничего обо мне не знает. Так что зря он произносит вдохновенные речи. Он не понимает, что Бас погиб из-за…

Олли в последний раз встряхивает меня и отпускает. Затем ерошит свои волосы.

– Мы несем потери, Ханнеке, – тихо произносит он. – Исчезает все больше людей, и их посылают в какое-то адское место. Вот, например, одна из партий, которых отправили первыми. Семьи депортированных мужчин получили открытки от сыновей и братьев, в которых говорилось, что с ними хорошо обращаются. А потом они же получили извещения от гестапо, в которых сообщалось, что все эти мужчины умерли от болезней. Что, по-твоему, это значит? Здоровые молодые люди. Сначала они присылают открытки, уверяя, что у них все прекрасно – и вдруг оказывается, что они мертвы! А теперь вообще никто больше не присылает открытки.

– Ты думаешь, всех евреев убивают? – спрашиваю я.

– Мы не знаем, что и думать. Единственное, что мы знаем – фермы и чердаки трещат по швам от onderduiker. В стране почти не осталось мест, где можно спрятать евреев. Нам срочно требуется помощь от тех, кто располагает ресурсами. От таких, как ты.

– Ты же меня не знаешь, – шепчу я. – Если бы знал обо мне побольше, то не стал…

– Ш-ш-ш, – шипит он.

Он прижимает палец к губам. Все его тело напряглось, и он к чему-то прислушивается. Теперь я тоже слышу – и мы оба застываем на месте. Издали доносятся крики на немецком, которые постепенно приближаются. Приглушенные крики и топот ног по булыжникам. В эти дни такие звуки означают только одно.

Олли нервно сообщает:

– Облава.

Звуки становятся все ближе. Мы с Олли встречаемся взглядом, мгновенно забыв о споре. Он поднимает запястье и резко отдергивает рукав. Сначала я не понимаю, зачем он это делает. Но он щелкает по часам, обращая мое внимание на время. Мы так долго спорили на улице, что можем пропустить комендантский час. Сегодня мы оба без велосипедов, и до моего дома еще целая миля.

Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы нас задержали в самый разгар облавы, когда солдаты упиваются властью!

– Сюда! – рявкает солдат. Гулкое эхо отражается от булыжников. – Шевелись! – Он уже за углом. Этот солдат с пленниками в любую минуту может появиться на нашей улице.

– Нам нужно… – начинает Олли.

– Следуй за мной. – Схватив парня за руку, я тащу его к маленькой глухой улочке. Мы быстро идем по ней, затем сворачиваем в другую, потом в следующую. Я впервые радуюсь, что в Амстердаме такие извилистые, запутанные улочки.

Мы шагаем рядом, обмениваясь жестами и игнорируя крики, которые все еще слышатся в нескольких кварталах от нас. Я не хочу видеть людей, которых уводят солдаты. Мне не хочется напоминания о том, что меня не забирают, потому что белокурые волосы лучшее спасение.

Сейчас мы идем по проулку. Он такой узкий, что если я вытяну руки, то, кажется, смогу дотронуться до зданий. Здесь безопаснее, чем на главной улице, так как меньше шансов, что нас увидят. Но, с другой стороны, здесь опаснее: если нас увидят, то отсюда не убежать. Я так сильно сжимаю руку Олли, что завтра будут синяки.

Местность становится знакомой. Мы проходим мимо книжного магазина, закрытого на ночь. Иногда я достаю кофе для его владельца. Проходим мимо оптометриста, сапожника, занимающегося починкой обуви. Он чинит мне обувь в обмен на пиво. Я знаю, где кончается эта улица: возле танцевальной студии. Нас с Элсбет заставляли брать там ужасные уроки вальса.

Отсюда рукой подать до моего дома. В случае необходимости можно постучаться в соседскую дверь, притворяясь, будто хотим одолжить яйцо. Кто-нибудь из соседей, вероятно, впустил бы нас. Мы почти в безопасности. Издалека все еще доносится шум облавы. Я ускоряю шаг, чтобы увеличить расстояние между нами и этим ужасом. И вдруг Олли еще сильнее сжимает мою руку.

В конце улицы стоят два человека, отбрасывая длинные тени от винтовок.

Нам нужно продолжать идти. У нас нет выбора. Его никогда нет. Я знаю, что у них зеленая форма, так что мы должны идти вперед. Нам придется пройти мимо них. Если бы мы повернули назад, это выглядело бы подозрительно. Жаль, что со мной Олли. Немецким солдатам не нравится, когда ты подмигиваешь им, идя под ручку с другим парнем. Вероятно, это напоминает о том, что может происходить у них дома.

Дула их винтовок направлены вниз. Они беседуют друг с другом по-немецки, и у них такая быстрая речь, что я не все понимаю. Один из них хлопает второго по плечу и смеется. Непохоже, что они пришли с облавы. Наверное, совершают обычный обход. Нам просто не повезло, что мы выбрали эту улицу.

Я тесно прижимаюсь к Олли, стараясь занимать как можно меньше места.

– Добрый вечер, – говорит Олли по-немецки. Мы осторожно протискиваемся мимо них. Я киваю и улыбаюсь.

Мы проходим мимо, и мое тело начинает расслабляться. Через несколько секунд мы уже будем в конце проулка. Олли тоже идет мерным шагом, делая вид, будто никуда не торопится.

– Подождите!

У нас нет выбора, так что мы останавливаемся. Один из Зеленых полицейских направляется в нашу сторону. Я бросаю взгляд в конец проулка, но Олли дергает меня за руку. Не пытайся бежать, шепчет он. Ведь у них винтовки.

– Подождите, – повторяет полицейский. – Погодите, я же вас знаю. – Он наклоняется, вглядываясь в мое лицо.

Знает? При таком свете трудно его вспомнить. Откуда он меня знает? Может быть, это один из тех солдат, с которыми я флиртовала? Или господин Крёк посылал меня к нему за товаром? И я смеялась над его плоскими шутками, пока совершалась сделка? Или он видел меня недавно, когда я входила в еврейский лицей?

В окне соседнего дома шевельнулась портьера. Обитатели домов по этой улице затаились, безмолвно наблюдая за нами.

– Я действительно вас знаю! – гогочет он.

– Не думаю, – бормочу я с приветливым выражением лица. – Уверена, вас бы я запомнила.

– Да, – говорит он. – Вы та парочка. Романтическая парочка!

– Верно! – соглашается Олли. Он отвечает по-немецки. У него безукоризненное произношение, но он глотает слова, словно подвыпил. – Рембрандт!

– Рембрандт! – подтверждает немец, и теперь я узнаю его. Это тот, кого мы встретили прошлым вечером на площади.

Олли обнимает меня за плечи.

– А как ваш добрый друг, любитель искусства? Мы с невестой любим Рембрандта. Не так ли, дорогая? – Он многозначительно смотрит на меня, и хотя сердце выпрыгивает из груди, я нежно пожимаю руку Олли.

– Наш любимец, – выдавливаю я.

– Если когда-нибудь приедете в Германию, то увидите, что у нас великолепное искусство.

– Непременно, – обещаю я с дружеской улыбкой. – После того как все закончится.

Его глаза сужаются.

– Что закончится?

После войны – вот что я имела в виду. После того как мы вернемся к нормальной жизни. Вряд ли в моих словах был оскорбительный намек, но они явно не понравились солдату.

– После, – повторяю я, лихорадочно пытаясь что-нибудь придумать.

– После нашей свадьбы! – восклицает Олли. – После всей этой безумной свадебной суматохи!

Господь тебя благослови, Олли, Лоренс Оливье! Я впервые вижу человека, который при беседе с нацистами не хуже меня соображает на ходу.

– Как приятно видеть влюбленную парочку! – Солдат щиплет меня за щеку холодными пальцами. – Это напоминает мне о моей жене. Там, дома – когда мы были молодыми.

– За вашу жену! – Олли поднимает в воздух воображаемый бокал.

– За мою жену!

Олли плотоядно подмигивает мне.

– Может быть, пойдем домой, моя будущая женушка?

– За вашу жену! – вопит Зеленый полицейский.

– За мою жену! – вторит ему Олли.

– Поцелуйте ее! – восклицает солдат, и Олли выполняет его просьбу.

Олли целует меня при немецком полицейском и при людях, затаившихся за портьерами. У него мягкие, полные губы, его ресницы трутся о мою щеку. И только мы с ним знаем, что наши губы трясутся от страха.



Что изменилось в моей жизни за последние два дня? Все и ничего.

Я по-прежнему лгу родителям. Они по-прежнему беспокоятся обо мне. И я по-прежнему езжу по городу на стареньком велосипеде, цепенея от страха.

Но теперь моя ложь касается гораздо более серьезных вещей. Я случайно вступила в ряды Сопротивления. Если меня поймают, все кончится хуже, чем если бы меня застукали за продажей пива с черного рынка. Немцы могут убить меня.

А еще я целовалась с братом моего погибшего возлюбленного.



Как я видела Баса в последний раз.

Я пошла на эту грустную прощальную вечеринку, которую устроили родители. Его мать проплакала почти все время, а отец стоял в углу. Он был такой молчаливый и тихий, что люди натыкались на него и говорили: «Простите, я вас не заметил». Я подарила Басу медальон со своим портретом. Он подарил мне свой локон.

Я целовала его в столовой.

А когда я ушла, он побежал за мной и сказал, что у него есть для меня кое-что еще. Это было письмо. Письмо на тот случай, если он умрет. Я должна вскрыть его, если начальство военно-морского флота свяжется с семьей Баса. Наверное, в письме говорилось, как он всех нас любит и скучает и как счастлив был с нами.

По крайней мере, так я себе представляю подобные письма. Впрочем, не знаю. Я так и не вскрыла письмо Баса. Когда он отдал мне конверт на улице, я сказала, что письмо может накликать беду. И добавила, что собираюсь уничтожить его, как только доберусь до дома.

Я уничтожила это письмо. Порвала в клочки и выбросила вместе с мусором.

Поэтому я никогда не узнаю, какими были последние – самые последние слова Баса. Иногда я думаю, что он написал о том, как любит меня. Иногда мне снится, что я вскрываю письмо, а внутри слова: «Я так и не простил тебе то, что ты заставила меня сделать».

Глава 9

Четверг

– Приятно видеть, что ты снова ведешь светский образ жизни, Ханнеке, – говорит папа.

Сегодня днем мамы нет дома. Это тот редкий случай, когда она совершает экскурсию во внешний мир. Мама поехала за город навестить сестру. Вероятно, из-за комендантского часа она там заночует. Так что мы с папой одни. Я забежала домой с работы, чтобы приготовить ему ланч. Сейчас он читает в своем кресле. Я сижу с пакетом школьных бумаг Мириам, пока не пришло время еще одной дневной доставки. Затем я отправлюсь в театр, на встречу с Юдит и ее кузиной. Позже у господина Крёка будут похороны. Надеюсь, он не заметит, если я не вернусь за свой письменный стол.

– Светский образ жизни? – рассеянно повторяю я слова папы.

– Общаешься с друзьями. Как, например, вчера вечером. Не помню, когда ты в последний раз куда-то выходила.

Он прав. Кажется, это было сто лет назад. У нас имелась компания. Бас был заводилой, Элсбет – «плохой девчонкой», а я просто принадлежала к кругу избранных. Однако я не была ни такой дерзкой, ни такой блестящей, как они. Я грелась в лучах чужой славы. Остальные друзья двигались, как маленькие луны, вокруг Баса, Элсбет и меня. Эти двое были моими любимыми. А вчера вечером меня обманом завлекли на встречу участников Сопротивления. И они вовсе не кажутся мне компанией друзей.

– На самом деле Олли вовсе не друг, папа. Он просто… – Я с некоторым опозданием понимаю, что это заявление лишь вызовет подозрения. – Нет, пожалуй, он все-таки друг. Приятно, когда есть с кем побеседовать.

– Ты молода. Приятно, когда есть тот, с кем можно не только побеседовать. – Он подмигивает, и я швыряю ему в голову подушку. – Ты нападаешь на инвалида?

Я бросаю следующую подушку.

– Что бы сказала мама, если бы услышала, как ты подначиваешь меня допоздна гулять с мальчиками?

– Она не возражала, когда ты допоздна гуляла с Басом. Правда, мы всегда думали, что вы двое…

Папа вовремя спохватывается и обрывает фразу. Мне нужно что-то сказать, чтобы нарушить тишину. Но я не могу подыскать слова и только молча смотрю на бумаги Мириам у меня на коленях.

– Что читаешь? – осведомляется папа.

– Старые письма и школьные работы, – отвечаю я. И это правда. Я просто не уточняю, что это не мои старые письма и школьные работы. – Может быть, включим радио?

Папа радостно кивает. Я знаю, мое предложение отвлечет его от дальнейших вопросов. Информация, связь с внешним миром – это бесценно. Нацисты уже отключили большинство частных телефонных линий. У нас больше нет нашей линии. А вот у людей в богатых районах, где живут сторонники нацистов, телефонные линии еще работают. Ходят слухи, что немцы потребуют, чтобы мы сдали наши радиоприемники. Мы с папой уже вытащили из шкафа старый сломанный приемник, чтобы сдать его вместо хорошего.

Предполагается, что мы должны слушать только санкционированную пропаганду. Закон запрещает настраиваться на Би-би-си. Теперь, когда закрыли голландские газеты, это наш единственный источник информации – кроме подпольных газет. Голландское правительство в изгнании иногда ведет передачи на этом канале. Мы называем его Оранжевым радио. Мама запрещает слушать Би-би-си, боясь, что нас поймают. Но мы с папой все равно слушаем. При этом мы закрываем все окна и подсовываем полотенца под двери, чтобы звук не проникал наружу. Папа слушает английских радиокомментаторов. Я не так хорошо, как он, знаю английский и с грехом пополам улавливаю смысл. Позже папа помогает разобраться с тем, что я пропустила.

Под монотонное бормотание радио я возвращаюсь к бумагам Мириам. Судя по датам, школьные работы относятся к позднему лету или ранней осени. Значит, они написаны за несколько недель до того, как она отправилась в убежище. За все работы она получила высшие баллы. Она постоянно вела учет своим отметкам, сравнивая их с отметками одноклассников. Мириам была хорошей ученицей. Ее успеваемость гораздо лучше моей. Кроме школьных работ, здесь несколько вырванных из журналов страниц с изображениями модных платьев и фешенебельных домов.

Тихое жужжание радио заглушается храпом: папа уснул в своем кресле. Я продолжаю разбирать бумаги и обнаруживаю еще одну, поменьше. Она замысловато сложена звездочкой. Когда-то я, забросив математику, потратила два дня на то, чтобы научиться складывать записки звездочкой. Девочки в моей школе именно так складывали бумагу перед тем, как передать ее. Первой научилась Элсбет, а потом обучила всех остальных.

С минуту я вспоминаю, как разворачивается звездочка. Но как только я берусь за правильный угол, остальное получается легко. Это единственная записка, написанная печатными буквами: школьные задания полагается выполнять прописью. Буквы совсем крошечные. Мы с Элсбет передавали друг другу точно такие же. Писали тайком, укрывшись за учебниками, и обменивались ими, выходя в коридор.

Дорогая Элизабет!
Я сижу на математике. У учителя оторвалась подошва на туфле, и каждый раз, как он делает шаг, она издает пренеприятный звук. Этот звук в высшей степени неприличен, и все смеются. Хотелось бы мне, чтобы ты была в классе! Я думаю, Т. заметил меня сегодня, по-настоящему заметил. Это совсем не то, что поднять с пола мою ручку (которую я уронила возле его парты) или извиниться, случайно столкнувшись со мной в коридоре. (Элизабет, я говорила, что прибегала ко всем этим уловкам? Я даже дошла до того, что подкарауливала его у дверей. Дорогая, это чистая правда. Да, я буквально из кожи лезу, чтобы он обратил на меня внимание. Поверить не могу, что в детстве он приходил ко мне домой после школы и ел тосты. А теперь я перед ним робею и не могу сказать и двух слов.) Но сегодня все было иначе! Сегодня на уроке литературы меня вызвали к доске, и я сострила. А Т. засмеялся очень искренне, а потом признался, что это была смешная шутка. Смешная шутка! Значит, я не такая жалкая, как мне казалось. (Или все-таки жалкая?)
Я скучаю по тебе, мой дорогой утенок. Отвечай поскорее, как можно скорее!
С любовью и обожанием,
Маргарет.

Я перечитала письмо, потом прочла еще раз. Забытое тепло дружбы согревало страницы.

Разве я не рассказывала Элсбет точно в такой же записке, как в первый раз рассмешила Баса? Сколько таких записок я писала! В них было полно секретов и историй, и они были идеально сложены звездочкой. А сколько записок я получила в ответ! Однажды Элсбет подарила мне для них коробку. Это была старая коробка из-под сигар, обклеенная цветной бумагой и покрытая лаком. Я спросила, сделала ли она эту коробку сама, и она засмеялась: «О господи, нет! Я не собираюсь пачкать руки. Просто увидела ее и подумала, что она тебе понравится, моя дурочка. В нее можно складывать записки». Это так похоже на Элсбет. Щедрая и беззаботная. Она делала подарки так небрежно, что я никогда не чувствовала себя обязанной. «Ты должна соврать Басу, что тебе подарил ее другой мальчик, – сказала она. – Чтобы он приревновал».

Сохранилась ли у меня эта коробка? И узнаю ли я себя в этих письмах?

Моя жизнь – словно неряшливая комната, в которой выключен свет. Смерть Баса – темнота, и ее замечаешь первым делом. Сразу понятно, что что-то не так. Это горе заслоняет все остальное. Но если включить свет, станет заметно, что в этой комнате многое не в порядке. Вся посуда грязная. В раковине плесень. Коврик положен косо.

Элсбет – мой коврик, положенный косо. Элсбет – горе, которое я бы почувствовала, если бы все не было скрыто тьмой.

Дело в том, что Элсбет не умерла. Элсбет живет в двадцати минутах от меня, вместе с немецким солдатом. Она говорит, что любит его. Вероятно, любит. Я однажды встретилась с ним. Рольф красивый и высокий, с приветливой улыбкой. Он сказал, что все мальчики хотят Элсбет, и ему очень повезло, что она выбрала его. Говорил, что работает на какую-то шишку в гестапо, и я должна дать знать, если мне что-нибудь понадобится. Потому что друг Элсбет – его друг. Я пожала Рольфу руку, и меня чуть не вырвало.

Сейчас, когда я смотрю на эту школьную записку, кажется, будто включили свет в неряшливой комнате. В эту минуту меня не отвлекает Бас, и я снова вижу Элсбет.

Эта записка такая жизнерадостная! Точно такие мы писали задолго до войны. Мы гадали тогда, кто может нас полюбить, а кто нет.

Кто такие Элизабет и Маргарет? Может быть, бумаги другой ученицы случайно попали в конверт с работами Мириам? По-видимому, эти девочки – близкие подруги, но учатся в разных классах. Как мы с Элсбет. Я добавляю этот пункт к списку вопросов, которые нужно задать фру Янссен и кузине Юдит. Что еще я узнала о Мириам с тех пор, как впервые нарисовала ее воображаемый портрет? Это было у фру Янссен, почти сорок восемь часов назад. Мириам пользовалась популярностью у мальчиков. Она была хорошей ученицей, требовательной к себе и достаточно честолюбивой. Ведь она следила за своей успеваемостью и сравнивала с успехами одноклассников. Может быть, она была избалованной? В конце концов, родители подарили ей новое голубое пальто, когда порвалось старое. А ведь многие семьи просто починили бы старое пальто. Она… мертва? Или жива?

Она покинула дом, из которого невозможно было незаметно выйти: черный ход был закрыт, а за парадной дверью наблюдали.

Мириам, куда же ты ушла?

Глава 10

Юдит и ее кузине повезло: у них есть дядя, который помог им получить место в Шоубурге. Евреям почти нигде не разрешается работать. Работа в театре, наверное, так же высоко котируется, как работа в еврейской больнице. Я слышала, там ставят особый штамп в удостоверении личности, позволяющий евреям находиться на улице после комендантского часа. А еще их не депортируют. Повезло. Теперь это слово означает лишь то, что в твоем родном городе тебя не хватают, как преступника.

Театр белый, с высокими колоннами. Когда я была здесь в последний раз, с семьей Баса, на фасаде висела цветная афиша рождественской пантомимы. Я подъезжаю к театру на велосипеде. Теперь фасад голый. Снаружи стоят два часовых, которые останавливают меня у двери и спрашивают удостоверение личности. Я не знаю, не навредит ли Юдит, если сказать, что я пришла на встречу с ней. Поэтому говорю, что принесла лекарство для соседки, которую прошлой ночью забрали во время облавы. При этом я указываю на свою сумку.

– Я всего на минутку. Мама сказала, что вы ни за что меня не впустите, – импровизирую я. – Она считает, что у вас нет таких полномочий и вам придется спросить у своего начальника.

Они обмениваются взглядами. Один явно собирается мне отказать – об этом говорит язык его тела. Я наклоняюсь с заговорщическим видом и понижаю голос:

– Сыпь в самом деле отвратительная. Я видела ее своими глазами.

Остается лишь надеяться, что часовые, как и все нацисты, безумно боятся бактерий. Я прикладываю руку к животу, словно от одной мысли о сыпи мне становится дурно. В конце концов один из солдат отступает в сторону.

– Большое спасибо! – благодарю я его.

– Только недолго, – приказывает он, и я прохожу с весьма деловым видом. Нужно запомнить эту новую уловку.

Первым делом меня оглушает запах.

Это пот, моча и экскременты, к которым примешивается еще что-то непонятное. Он окружает меня стеной, через которую не пробиться.

Что случилось с этим театром? Кресла вырваны из пола и сложены штабелями. На сцене нет занавеса – только веревки, с помощью которых его поднимали. Они свисают с блоков, покачиваясь. Вокруг темно, и лишь лампочки дежурного освещения светятся, как красные глаза. А люди! У стен – старухи на тонких соломенных матрасах. Вероятно, они спят здесь, потому что больше тут ничего нет. Молодые женщины примостились рядом с чемоданами. Здесь невыносимо жарко.

В двух шагах отсюда, по другую сторону двери, часовые беседуют о пустяках на свежем воздухе. Мой желудок сжимается – вот-вот вырвет прямо в бывшем фойе. Так вот куда привезли наших соседей! Вот куда забрали господина Бирмана и всех остальных, кто исчез!

– Пожалуйста.

Я поворачиваюсь и вижу пожилого мужчину, который обращается ко мне тихим голосом.

– Пожалуйста, – повторяет он. – Нам не разрешается разговаривать с часовыми. Но я видел, как вы только что вошли, и… Вы не знаете, меня могут послать в Вестерборк? Вчера туда отправили мою жену и детей. Говорят, меня собираются послать в Вюгт[13], но… Я сделаю что угодно, я все отдам, только бы меня послали в Вестерборк.

Я не успеваю ответить, так как меня хватают за рукав. Это женщина, которая подслушала наш разговор.

– Вы можете вынести отсюда письмо? – спрашивает она. – Мне нужно послать записку сестре. Я прибыла сюда вместе с матерью, и она умерла в комнате для больных. Просто мне хочется, чтобы сестра знала. Всего лишь письмо, пожалуйста.

– Я не могу… – начинаю я, но все новые голоса просят о помощи. Здесь темно, и лица людей скрывает тень. – Я не могу, – повторяю я. Но тут меня грубо хватают и тащат в сторону.

– Что вы здесь делаете? – шипит чей-то голос. Я пытаюсь вырваться, но руки крепко вцепились в мое пальто.

– Отпустите! – кричу я, но чья-то ладонь прикрывает мне рот. – Черт… – Ладонь соскальзывает.

– Заткнитесь, Ханнеке! Это я.

Юдит. Это же Юдит! Я узнаю голос, но собственные руки продолжают молотить воздух. Она тащит меня к двери и, взмахнув удостоверением перед часовыми, выходит из театра. Юдит стоит передо мной, скрестив руки на груди. Я жадно вдыхаю воздух, пытаясь вытеснить вонь из легких.

– Нате. – Юдит подает мне белый носовой платок. – А то вас вырвет прямо на улице.

Двое часовых за спиной у Эдит, которые меня впустили, вытягивают шеи. Их интересует, что случилось с девушкой с лекарством. Я вытираю рот, с трудом удерживаясь на ногах.

– Простите.

– Что случилось?

– Я не ожидала увидеть такое, – говорю я наконец.

– А что же вы ожидали увидеть? Отель? Кафе? Толпы людей держат взаперти много дней, и почти ни один туалет не работает. Вы думали, на сцену выйдут актеры и разыграют пантомиму?

Я не даю себе труда ответить. Что бы я ни сказала, это прозвучит наивно. Да, я была наивной. Я знала, что это центр депортации, но эти слова были абстрактными, пока я не увидела, что они значат. Сейчас я могу думать только о море лиц, окруживших меня в здании, которое когда-то было красивым театром.

Теперь я верю всем слухам, которые поведал мне Олли. Слухам о том, что происходит с людьми, которых увозят из Шоубурга и которые не возвращаются. Верю в открытки, написанные пленниками в трудовых лагерях. Их пишут, полагая, что все будет прекрасно, а потом умирают. Я воображаю одну из таких открыток – она написана детским почерком Мириам Родвелдт. Девочку заставили ее сочинить.

– Ханнеке? – Голос Юдит звучит уже не так резко. – С вами все в порядке?

– Я только пыталась найти вас и вашу кузину. – Я выплевываю слова, давясь от отвращения. – Вы сказали, чтобы я встретилась с вами здесь.

– Но я же сказала, что мы встретимся не в театре, а снаружи. – Юдит кивает на красивое каменное здание через дорогу. – Ясли при театре – на другой стороне улицы. Вы можете идти?

Все еще пошатываясь, я следую за ней через дорогу и вхожу в это здание. Я пытаюсь выкинуть из головы все, что видела. Только так я смогу сосредоточиться на цели. Мой мозг жадно впитывает все окружающее. Быть может, новая информация вытеснит увиденное в театре.

У входа в здание нет часовых. Снаружи это похоже на настоящие ясли. Мы заходим внутрь. Юная девушка в белой шапочке медсестры разгуливает по вестибюлю. На руках у нее плачущий малыш, и она пытается его успокоить. Она как-то странно на нас смотрит. Должно быть, я очень бледная и неважно выгляжу. Но, заметив Юдит, девушка улыбается.

– Ты сегодня работаешь? Я не думала, что твоя смена.

– Я просто зашла повидать Мину. И моя подруга тоже.

Юдит ведет нас в комнату, похожую на обычную палату для младенцев в больнице. В плетеных колыбелях спят или возятся малыши. Одна девушка, стоящая к нам спиной, склонилась над колыбелью. Юдит окликает ее по имени, и она выпрямляется. Рядом с высокой Юдит Мина кажется еще миниатюрнее. Но у них определенно есть сходство. У Мины такие же блестящие глаза, как у ее родственницы.

– Кузина! – Она целует Юдит в щеку. – Я как раз думала о тебе. Ты получила…

– Разрешение. Да, получила. Но они спрашивают имя и адрес – на будущее.

– Мы всегда их сообщаем. Но они должны понимать, что имя может измениться. Мы не можем обещать, что проследим…

Юдит кивает, явно понимая этот код. Вероятно, он имеет отношение к фальшивым продовольственным карточкам для еврейских семей. Она дотрагивается до моего плеча:

– Мне нужно заняться делами. Я оставлю вас с Миной и вернусь через час. Ладно? Если получится, попрошу дядю заглянуть в картотеку и узнать, нет ли здесь Мириам.

Когда Юдит уходит, Мина с улыбкой говорит:

– Мне тоже нужно работать. Я должна прогулять малышку Регину на свежем воздухе. Было бы приятно пройтись вместе с вами. Я могла бы ответить на ваши вопросы на ходу. Теперь я осталась без компании. И хотя я люблю малышей, было бы приятно иногда побеседовать с тем, кто умеет говорить. Что вы хотите узнать о Мириам?

Речь Мины льется непрерывным ручейком, и она не делает паузы, чтобы перевести дух. Мне приходится приспосабливаться к веселому журчанию ее речи. Как же ей удается сохранять жизнерадостность? Ведь она работает через дорогу от того здания.

– Я немного знала Мириам, – продолжает Мина. – У нас были совместные занятия по некоторым дисциплинам. Вы не поможете мне с Региной?

Она кивает на кипу стираных одеял, и я начинаю заворачивать одного из спящих младенцев в розовую фланелевую ткань.

В конце концов мне удается придать Регине форму неуклюжего узла. Мина берет сумку с пеленками и припасами.

– Вы не понесли бы вот это? – спрашивает она. Ремень сумки врезается мне в плечо. Кто бы мог подумать, что младенцам требуется столько разных вещей?

– Ну вот. – Мина укладывает Регину в детскую коляску. – Нам хорошо и уютно, не так ли? – Она закатывает глаза. – У меня три брата, и все они младше. Я меняла пеленки, когда сама еще была в пеленках. Ну что, пошли?

Мина ведет меня через черный ход в маленький двор. Затем мы выходим через ворота, принадлежащие соседнему зданию.

– Кратчайший путь. – Мина подмигивает мне, и мы наконец оказываемся на улице, мощенной булыжником.

Пара пожилых женщин улыбаются при виде детской коляски.

– Можно нам заглянуть? – спрашивает одна из них, и Мина останавливается. Женщины воркуют над спящим младенцем. Но как только одна из них протягивает руку к коляске, Мина быстрым шагом отходит от них. Мы снова пускаемся в путь.

– Нужно, чтобы коляска все время двигалась, – поясняет она. – Регина совсем не спала этой ночью. Она проснется, если я буду останавливаться.

Когда мы добираемся до конца квартала, она обращается ко мне:

– Итак, расскажите о себе. Откуда вы знаете Юдит? Вы учитесь в университете? Что изучаете? У вас есть парень?

Я решаю ответить сразу на второй вопрос.

– Нет, я не учусь в университете. У меня есть работа.

Ее глаза радостно вспыхивают.

– Как мне хочется иметь работу! Я хочу быть фотографом и путешествовать. Я уже посещала занятия.

Мина такая… Я подыскиваю правильное слово. Ее энергия и радость бьют через край. Она словно целый мир, полный возможностей.

– Мы можем поговорить о… – Я умолкаю, так как Мина останавливается, чтобы поправить одеяльце Регины. Затем я продолжаю: – Мы можем поговорить о Мириам?

– Что вы знаете о ней?

Я колеблюсь.

– Она была способная. Первая ученица в классе. Может быть, немного честолюбивая.

– Ну это еще слабо сказано. Она была просто помешана на отметках. Правда, тут дело в родителях. Они награждали ее за хорошие результаты. Что до самой Мириам, то, по-моему, ей это было безразлично.

Я улыбаюсь. Теперь эта прилежная девочка, которая пропала, представляется мне совсем в ином свете. У меня было так же: мама с папой говорили, что если бы я постаралась, мои отметки могли бы быть выше. Но Родвелдтам удалось сделать Мириам отличницей, тогда как мои родители в конце концов сдались.

– А что ей не безразлично? – спрашиваю я.

Мина поджимает губы.

– Наверное, домашний очаг? Она все время говорила об узорах на фарфоре, о том, сколько детей ей хотелось иметь и как бы она их наряжала. И все в таком духе.

Мина произносит это с таким удивленным видом, как будто в желании заниматься домашним очагом есть что-то странное. Ее рассказ вызывает у меня сочувствие к Мириам. Я знаю, каково это. У тебя простые желания, а потом отнимают даже их.

– Вы были подругами?

Мина отвечает не сразу.

– Школа оказалась небольшой, так что все друг друга знали. В прошлом году я пригласила ее на свой день рождения: родители хотели, чтобы пришли все девочки. Я даже не помню, пришла ли она. Нельзя сказать, что мы стали подругами. Она была популярнее меня.

– У тебя есть фотографии той вечеринки?

– У меня тогда сломалась камера. Мне подарили на день рождения новенькую, но пленку, которую я заказала, еще не доставили. Урси лучше знала Мириам. Урси и Зеф были ее лучшими друзьями в школе.

– Где я могу найти Урси и Зеф?

– Их нет. Урси покинула школу чуть раньше Мириам, а Зеф – после нее. Я видела Урси здесь, в Шоубурге, перед тем как отправили ее семью.

Весь класс Мириам исчез – один ученик за другим. Все они либо прятались в убежище, либо прошли через Шоубург. Это какое-то безумие, и новая информация только усугубляет бессмыслицу. Я пытаюсь найти девушку, которая исчезла из запертого дома. О ее исчезновении нельзя сообщить в полицию. Если полиция ее найдет, будет только хуже. И все, кто видел Мириам перед ее появлением у фру Янссен, мертвы. Только друзья могли бы догадаться, куда она направилась, но они тоже исчезли.

– Была ли у вас в классе девочка по имени Элизабет? Или Маргарет? Может быть, не в вашем классе, а в каком-нибудь другом?

Мина хмурится.

– Нет, не думаю.

– Просто… – Я перемещаю тяжелую сумку, которуя мне дала Мина, и вытаскиваю из кармана письмо. – Я нашла это в вещах Мириам. Это письмо к Элизабет от Маргарет. Я пытаюсь выяснить, кому оно принадлежит или как оно туда попало.

Прочитав письмо, Мина смеется.

– Что?

– Это Амалия, – говорит она.

– Кто это?

– Лучшая подруга Мириам. Мириам знала ее по прежней школе – еще до того, как всех евреев заставили перейти в один лицей. Амалия всегда писала в классе записки. Несколько раз она попадалась, и ей приходилось читать их вслух.

– Но ее имя было Амалия? Не Элизабет?

– Мириам рассказывала, что им нравится в шутку воображать себя сестрами. Причем королевской крови. Честно говоря, это слегка раздражало.

– Маргарет и Элизабет. Английские принцессы. – Теперь с письмом все ясно. Наверное, Мириам написала его в классе, но вынуждена была спрятать и так и не передала Амалии.

– Ты знаешь, где живет Амалия? Или ее фамилию? Где ее искать?

Мина снова наклоняется, чтобы поправить одеяльце ребенка.

– Я не знаю фамилию, – отвечает она. – И не думаю, что она еще в Амстердаме. Она не еврейка. Мириам говорила, что родители Амалии собирались отправить ее из города.

– Куда? – спрашиваю я.

Мина пожимает плечами.

– В какое-то место возле Гааги. Не в Схевенинген, где тюрьма, а туда, где маленький пляж.

– Кийкдуин?[14] – гадаю я.

– Правильно. Как-то раз Мириам показала нам открытку с отелем, принадлежащим тете Амалии. Это уродское здание цвета морской волны в Кийкдуине. Дайте-ка мне еще раз взглянуть на письмо.

Мина вытягивет шею, напряженно вглядываясь в крошечные буквы.

– Гм-м. Т. – это, возможно… – Она наклоняется, чтобы вынуть камешек, попавший в колесо коляски.

– Ты знаешь, кто такой Т.? Мальчик, который нравился Мириам?

– Может быть, это Тобиас?

Тобиас. Тобиас.

– Он был любимым Мириам?

– Тобиас Розен был любимым каждой из нас. В наших мечтах. Это самый красивый мальчик в школе. На прошлой неделе он мне улыбнулся, и я все еще не могу прийти в себя.

– На прошлой неделе? – Я насторожилась. – Значит, он где-то здесь?

– По крайней мере, был еще несколько дней назад. Его какое-то время не было видно, но я слышала, что он просто болел. Его отец – дантист. Вот и все, что мне известно о Тобиасе. А еще он слишком популярен.

– Ты думаешь, Мириам ему нравилась?

– Кто-то прислал Мириам цветы в ее день рождения. Продавец доставил их на школьный двор до занятий, и ей пришлось взять эти цветы в здание. Она была красная как рак. В цветах не было карточки. Все мы поддразнивали ее, кроме Тобиаса. Он не отрывал взгляда от своей парты. Если он вернется в школу, я могу его расспросить.

– Спроси, не может ли он встретиться со мной. Так было бы еще лучше.

– Ладно. Может быть, я смогла бы побеседовать и с другими одноклассниками. Было бы хорошо, если бы вы снова зашли. У меня осталось не очень-то много друзей. – Она бросает на меня взгляд из-под темных ресниц. – Вы зайдете? О, погодите!

Мина так резко останавливает коляску, что я чуть не налетаю на нее.

– Мы пришли, – сообщает она. Я не следила за нашим маршрутом, но мы прошли большое расстояние и сейчас находимся возле Амстердам Сентрал[15].

– Пришли? – повторяю я. – Зачем мы сюда пришли? Я думала, мы просто гуляем.

– Здесь моя доставка.

О, черт возьми! Мне следовало обратить больше внимания на ее разговор с Юдит. Мина взяла меня с собой на дело. Вот почему сумка, которую она дала, такая тяжелая. Наверное, прикрыла одеялами то, что переправляет: документы или продовольственные карточки. А возможно, и деньги, чтобы кого-то подкупить. Наверное, у меня на плече целое состояние в незаконных бумагах. Я заставляю себя сохранять спокойствие.

– Ну не совсем здесь. – Мина поднимает глаза к небу, чтобы сориентироваться. – Мы должны встретиться у флюгера. – На вокзале Амстердам Сентрал две башни с часами. На одной из них – настоящие часы, на другой – флюгер, который похож на часы. Его стрелки колеблются на ветру. Мина подталкивает коляску к башне с флюгером, вглядываясь в толпу. – Вот она. – Она машет рукой кому-то на площади.

К нам приближается хорошо одетая женщина в дорогом костюме, с аккуратно причесанными белокурыми волосами. Судя по всему, это контакт Мины. Эта дама немного похожа на фру де Врис.

– Я опоздала? – спрашивает она.

– Нет, нет, – отвечает Мина. – Вы как раз вовремя.

– Я ничего не принесла. Мне следовало что-нибудь принести? Кажется, кто-то сказал…

– Не нужно было ничего приносить. Я была счастлива вам помочь. Вы готовы?

Женщина кивает и протягивает руки. Я окидываю взглядом толпу, чтобы убедиться, что никто не смотрит. Затем снимаю с плеча сумку, собираясь передать ее Мине. Она должна вынуть то, что предназначается этой даме. Мина не обращает внимания на мою протянутую руку. Она наклоняется над детской коляской и плавным, привычным движением поднимает Регину.

– Ее зовут Регина, – говорит Мина. Она целует ребенка в лобик, что-то тихо шепчет и передает белокурой даме.

– О! – Женщина откидывает одеяльце и дотрагивается до носика Регины. – Какое красивое имя! Мне его сохранить? Муж всегда говорил, что если у нас будет дочь, он хотел бы назвать ее в честь своей матери.

Мина сглатывает слюну.

– Теперь у вас есть дочь, – заключает она. – Так что позаботьтесь о ней, как сочтете нужным. Чтобы ей было хорошо. Вас ждет автомобиль?

– За углом.

– Значит, у вас все готово.

Кажется, женщине хочется что-то еще спросить, но она молча уходит. Мина смотрит ей вслед, пока та не исчезает в толпе.

Глава 11

– Значит, это и была доставка? – шепчу я. – Ты должна была доставить это? – Мина кивает, затем пускается в обратный путь. – Подожди… Мина, что сейчас произошло?

Она останавливается и смотрит на меня с неуверенным видом. Потом снимает с моего плеча сумку и кладет в коляску.

– Мы никогда не делаем подобное, если у нас нет разрешения от родителей. Некоторые отказываются расставаться. Мы прячем только тех детей, чьи семьи считают, что там они будут в безопасности. Я думала, ты знаешь.

Значит, диалог между Юдит и Миной, который я подслушала раньше, не был шифрованным. И он не имел никакого отношения к фальшивым документам, в которых указаны не те имена, которые были даны людям при рождении. Мина просто предупредила Юдит, что родители, которые отдают своих детей, могут не найти их после войны.

– Сколько? – Мине всего пятнадцать лет, и она едва достает мне до плеча. Неужели она делает это регулярно, при свете дня? – Сколько детей ты пристроила?

– Я? Более сотни. Юдит работает внутри Шоубурга. Она общается с семьями и получает разрешение. Ребенка спрятать легче, чем взрослого, потому что до четырнадцати лет людям не требуются документы. У нас есть свой человек в театре, который подделывает документацию. Как будто этих детей никогда не было в яслях.

Значит, малышка Регина не была прикрытием для незаконного груза. Она сама незаконный груз.

Мина проделывала это более ста раз. Сто нарушений, которые караются расстрелом! А на следующее утро она встает и проделывает это снова. И эта девочка еще щебечет о школе и мальчиках, и о том, чем хочет заниматься после войны! А один раз я ей помогла. Один раз из ста.

Мина искоса смотрит на меня.

– Я думала, вы знаете, – повторяет она. – Юдит вам не сказала?

– Юдит мне не сказала.

– Вы сердитесь?

Не знаю. Эта прогулка – один из множества поступков, которые я вовсе не собиралась совершать. Но Шоубург так ужасен, и Регина такая крошечная, и мы можем сделать так мало. Все мы. Что же мне ответить? Разве я хочу, чтобы Регину оставили в яслях и чтобы ее депортировали? Во что же мне верить? В то, что стоит рисковать ради спасения одной Мириам? Только потому, что меня попросили ее найти? Разве я смогу забыть все, что видела в центре депортации?

– Не знаю… – начинаю я. – Я чувствую…

– Позвольте мне посмотреть на малыша!

Этот голос принадлежит мужчине, который говорит по-голландски с сильным немецким акцентом.

– Добрый день, юные дамы! Прекрасное утро в прекрасном городе!

Я знаю этого солдата – точнее, не его, а этот тип. Это тип солдата, который пытается выучить голландский и раздает детям конфеты. Он добрый – и это самый опасный тип из всех. Добрые в глубине души сознают, что они делают что-то порочное. Сначала они стараются с нами подружиться. Потом их одолевает чувство вины, и они начинают свирепствовать гораздо больше остальных. Потому что им нужно убедить себя, что мы – всего лишь сброд.

– Продолжай идти, – бормочу я Мине. Он не может знать наверняка, что мы его видели. Возможно, он говорит вовсе не с нами.