– Прости, – произносит он громким шепотом, стараясь не потревожить соседей. – Олли дал твой адрес, но не сказал номер квартиры. Я не знал, в какой звонок звонить.

– Я сейчас спущусь.

Как только я закрываю окно, мама встает с табурета.

– Кто это?

– Друг. Он не знал номер нашей квартиры. – Я начинаю надевать пальто. – Я сказала ему, что сейчас спущусь.

– Нет, не спустишься. Я не знаю этого мальчика.

– Это Виллем. Он снимает комнату вместе с Олли. – Миска с начищенной свеклой так и стоит на полу. – Поставить свеклу на плиту?

– Нет. – Мама захлопывает крышку рояля, и дерево издает ужасающий скрип. – Я запрещаю. Тебя не было дома всю прошлую ночь.

– На этот раз я не собираюсь отсутствовать столько времени, – терпеливо объясняю я. – Я просто хочу немного побеседовать с Виллемом.

Мамин подбородок дрожит, взгляд безумный.

– Я запрещаю тебе покидать этот дом. Ты все еще мой ребенок, Ханни.

– О, я уже не ребенок! – Обычно я выкрикиваю такое в гневе. Но сейчас мне грустно, и я очень устала. – Я приношу в дом деньги. Я покупаю продукты и выполняю все поручения. Мама, это я забочусь о тебе.

Лицо мамы сморщивается. Перемирие, заключенное во время завтрака и игры на рояле, больше не действительно.

– Моя дочь никогда бы не стала спорить со мной в таком тоне.

Она говорила это много раз, но сейчас я чувствую себя уязвленной. Мне надоели сравнения с той девушкой, какой я была до войны. Надоело перечисление моих прежних добродетелей.

– Этой дочери больше нет, – заявляю я. – Она исчезла и никогда не вернется.

Глава 23

– С тобой все в порядке?

Я выхожу на улицу, и Виллем берет меня под руку. Интересно, слышал ли он нашу ссору через открытое окно? А может быть, он просто читает по моему лицу.

– У меня все прекрасно.

– Значит, именно так ты выглядишь, когда у тебя все прекрасно? – весело поддразнивает он.

– Нет, именно так я выгляжу, когда не хочу говорить на эту тему.

Если бы я сказала это Басу, он бы изобразил, как котенок выпускает когти. А потом шипел бы и когтил воздух, пока я не засмеялась бы. А если бы я сказала это Олли, он бы ответил что-нибудь саркастическое. Око за око. Но Виллем лишь кивает с озабоченным видом.

– Прости. Мне не хочется вспоминать, какое потрясенное лицо было у мамы, когда я выходила из квартиры. – Тебя прислал Олли?

Виллем объясняет, что Олли собирался прийти ко мне сам. Но он попросил дать ему поспать двадцать минут.

– Вместо этого я дал ему поспать несколько часов, – говорит Виллем. – Он будет в ярости, когда проснется. Но он так устал, что не мог связать и двух слов. Если бы я позволил ему ехать на велосипеде к тебе, то нам бы пришлось выуживать его из канала. Он слишком много работает. Итак, вот почему к тебе поехал я. И если ты поможешь, мы справимся вдвоем.

– Справимся с чем?

– Санне и Лео сейчас относят еду детям в тайное убежище. Когда Олли проснется, то отправится к Юдит. Ему нужно расспросить о солдатах, которые обычно сопровождают колонну при отправке. Ты вызвалась достать немецкую форму. Я надеюсь, что ты также поможешь мне выполнить мое задание.

– И какое у тебя задание?

– Я должен разработать маршрут бегства.

Я знаю Виллема не так хорошо, как Олли, но его доброта действует успокаивающе. Кажется, будто знаешь его сто лет. Он склоняет ко мне голову, словно у нас интимный разговор. Но на самом деле он рассказывает о Шоубурге.

Кое-что из этого мне уже известно. Театр всего лишь перевалочный пункт: евреев держат там несколько дней или недель. Следующее место назначения после Шоубурга – пересыльный лагерь в Нидерландах. В нем пленники остаются недолго, объясняет Виллем. Затем их вывозят из страны в другие лагеря с иностранными названиями. Именно там здоровые молодые мужчины умирают от таинственных болезней.

Но сначала евреев сажают в поезда на станции, которая находится на окраине города. Иногда солдаты везут туда арестантов на трамваях или грузовиках, но чаще заставляют идти пешком.

Это недалеко, всего два километра. Улицы не перекрывают, и не делается особых приготовлений к отправке. Иногда это происходит ночью, когда город притворяется, будто спит за шторами. Но порой они делают это средь бела дня.

Вот тут-то у нас и появляется шанс. Где-то по пути из Холландше Шоубурга к станции нужно забрать камеру из коляски. Вероятно, в ней будет ребенок. А я должна отыскать Мириам, отвлечь стражу и сбежать в безопасное место. Все это надо проделать так, чтобы никто не заметил. Вот и все.

– А солдаты?

– Этим занимаются Олли и Юдит, – отвечает Виллем. – Это их задача на сегодня. А наше с тобой задание – просто топография. Мы это сможем. Все будет хорошо.

В его голосе звучит уверенность. Не то чтобы я считала, будто он прав, но хочется ему верить. Просто приятно, когда тебе говорят, что все будет хорошо.

Виллем смотрит на часы и ускоряет шаг.

– Нам нужно торопиться. – Он берет меня за руку и тянет вперед. – Обычно в Вестерборк отправляют в том порядке, в каком прибывают люди. Арестованные во время облавы, когда схватили Мириам, будут отправлены завтра ночью. И коляска уедет с ними. Хотелось бы потренироваться в побеге, наблюдая за аналогичной ночной отправкой. Но сегодня ее не будет, так что нам придется следить за колонной днем. Таким образом мы узнаем маршрут, которым она следуют.

– А что, если в маршруте не будет никаких слабых мест? – спрашиваю я.

– Есть, по крайней мере, одно.

– А именно?

– Вряд ли им придет в голову, что какой-нибудь сумасшедший станет выдавать себя за нациста и останавливать колонну. Они не ожидают ничего подобного.

Мы останавливаемся достаточно близко от Шоубурга. Нам виден вход в театр, и мы незаметно наблюдаем. Виллем наклоняется над велосипедом. Он снял цепь и сейчас притворяется, будто прилаживает ее обратно, на цепное колесо. Это дает нам повод болтаться поблизости. Пока он возится, я посматриваю на тяжелую дверь театра.

Сейчас почти четыре часа. Ровно в четыре дверь открывается. Я подталкиваю Виллема, и он с легкостью возвращает цепь на место. При этом вздыхает, словно извиняясь за неисправность своего велосипеда. Сначала появляются солдаты. Их двое – один помоложе, второй постарше. Последний напоминает мне старшего брата отца, который живет в Бельгии. Дядюшка всегда присылает мне деньги в день моего рождения.

Затем выходят арестанты с чемоданами. Они взъерошенные и усталые, как будто не спали несколько дней. Толпа большая, человек семьдесят. Солдаты гонят их по середине улицы. В Амстердаме чудесный зимний день, многолюдно. Есть тут и такие парочки, как мы с Виллемом. Все ведут себя так, словно в колонне, которую гонят, нет ничего необычного. Наше представление о том, что такое нормально, слишком сильно изменилось.

Мириам здесь нет, но есть девушки ее возраста или моложе. Они идут в окружении пар и мужчин среднего возраста. Один проходит мимо. На нем зеленое пальто из твида и фетровая шляпа. В нем есть что-то знакомое – что-то связанное с мелом. Это мой преподаватель, у которого я училась в третьем классе. По средам он обычно приносил в класс коробочку леденцов и раздавал нам, когда мы выходили из класса. Я не могу вспомнить его имя. Не знала, что он еврей.

Солдат, похожий на моего дядю, что-то выкрикивает по-немецки. У него такая быстрая речь, что я не понимаю слов. Однако я угадываю их значение: он указывает на конец квартала. Прямо передо мной спотыкается пожилая женщина. Мужчина рядом с ней (судя по всему, ее муж) пытается ей помочь. Солдат вскидывает винтовку и делает ему знак не останавливаться. Но тот снова делает попытку помочь жене. Тогда солдат подталкивает мужчину прикладом, подгоняя его. Пожилой человек идет вперед неуверенной походкой, и теперь уже жена помогает ему. Я стараюсь не смотреть.

– Хотелось бы мне, чтобы их маршрут не проходил по открытой местности, – замечает Виллем, медленно ведя велосипед. Мы по-прежнему притворяемся, будто поглощены беседой и не замечаем насилия, творящегося вокруг. – Это плохо для нас.

Да, маршрут не самый удачный для нашей цели. Это кратчайшее расстояние до железнодорожной станции. Он проходит по широким улицам и мимо сплошного ряда длинных домов, который не прерывается переулками. Здесь почти негде укрыться, а нам нужно хорошее укрытие. Немецкая форма лишь частично решит нашу проблему.

– Пока мы идем вперед, думай о том, что видишь. – Виллем украдкой бросает взгляд налево, затем направо. – В каком месте будет больше шансов, что никто не увидит, как ты удрала?

– Когда они будут проходить мимо Остерпарка, – предлагаю я. Это большой муниципальный парк, и с наступлением темноты в нем легко затеряться.

Виллем обдумывает мои слова.

– Но у нас нет никаких контактов возле этого парка. Никто из группы там не живет. Куда ты пойдешь дальше?

Он прав. Кроме того, по пути к Остерпарк нужно пересечь два канала. Это плохо: мосты слишком легко перекрыть.

– Это нужно сделать до канала Плантаге Муидграхт, – размышляю я вслух. – Оттуда недалеко до фру де Врис. Мы постараемся как можно скорее забрать Мириам и коляску после их выхода из Шоубурга.

– Думаю, ты права. Если дойдем до моста, у нас не будет шансов.

Сосредоточься на деталях бегства, говорю я себе. На близком спасении Мириам. На одной этой жизни. Нужно сосредоточиться на Мириам, чтобы не думать об учителе, которого я не спасу, или о господине Бирмане, которого я тоже не спасу, или об одноклассниках Мириам. Не думать обо всех этих людях, которые сейчас идут совсем рядом с нами. Я не смогу помочь ни одному из них.

– Как насчет этого места? – Виллем останавливается, указывая на здание. Он делает вид, будто ему просто хочется блеснуть познаниями в архитектуре.

Мы добираемся до перекрестка, от которого расходятся три улицы. Если мы с Мириам сбежим здесь, то через пять секунд уже скроемся из виду. А двое солдат (предположим, их будет двое) не смогут проследить, в каком направлении мы побежали.

Рассматривая здания, которые тянутся по обе стороны улицы, я замечаю мясную лавку. Над входом большой навес. Он оранжевый, цвета нашей монархии в изгнании. Почему-то это кажется мне добрым знаком.

– Вон та мясная лавка, – киваю я в ту сторону. – Под навесом.

Лавка стоит от улицы дальше, чем соседние магазины, так что там можно укрыться. Под навесом – большая пластмассовая корова в натуральную величину. За ней вполне могут спрятаться один-два человека.

Виллем громко вздыхает и присаживается на корточки. Он изображает шутливую досаду на несносную велосипедную цепь. Но на самом деле ему требуется время, чтобы осмотреть мясную лавку.

– Хорошо, – одобряет он. – Если не знаешь, что за коровой кто-то спрятался, ни за что не заметишь.

Он действительно считает, что это хорошая идея? А я-то сама так считаю? Или мне просто хочется, чтобы это сработало? Не понимаю. Этот перекресток, который выбрали мы с Виллемом, этот навес, эта пластмассовая корова… Отсюда больше километра до станции Муидерпорт[17]. Это большое расстояние. Но достаточно ли его, чтобы спасти одну жизнь?

Теперь колонна опережает нас. Ряды угрюмых людей, которых гонят неизвестно куда. Мы стоим, глядя им вслед и ощущая свое бессилие. Мы с Виллемом одни.

– У тебя получится? – спрашивает он. – Я имею в виду военную форму.

– Я не подведу.

– Если понадобится, чтобы я связал тебя с кем-нибудь… Правда, я не уверен, что знаю нужных людей, но я мог бы…

– Все в порядке, Виллем.

Кивнув, он не сразу решается задать следующий вопрос.

– Ханнеке, я надеюсь, ты не поймешь это превратно, – начинает он. – Просто дело в том, что мы бы планировали операцию с немецкой формой заранее, за несколько недель. Ты мне нравишься. Я думаю, ты сильный человек. Но Олли… Он мой лучший друг. И я не могу допустить, чтобы с ним что-нибудь случилось. С любым из нашей группы. Я хочу, чтобы ты сказала, что мы можем на тебя положиться.

Вот уже два года у меня ни разу не возникало желания, чтобы кто-нибудь на меня положился. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь зависел от моей воли. Но теперь я видела колонну, видела центр депортации, видела детский почерк испуганной девочки, видела храбрых людей, вынужденных прятаться. Поэтому я отвечаю Виллему:

– Вы можете на меня положиться. Я сделаю все, что в моих силах.

У меня комок в горле, и я отвожу взгляд. А когда снова смотрю на Виллема, то замечаю, что он сильно обеспокоен.

– Надеюсь, у тебя все в порядке, Ханнеке. Если хочешь о чем-нибудь поговорить, я ничего не расскажу остальным, – предлагает он.

Виллем так искренне это произносит, что я закусываю губу до крови. Все случившееся за последние сутки давит на меня.

– Нет, ничего такого. У меня все прекрасно. Просто я… я плохо сплю, – признаюсь я в конце концов. – Я плохо сплю с тех пор, как умер Бас.

Это неполное объяснение, но я впервые затрагиваю эту тему при ком-то.

Виллем берет меня за руку.

– Баса этим не вернешь, Ханнеке. Да ты и сама знаешь. И вот что я тебе скажу: ты можешь спасти Мириам – и по-прежнему не спать по ночам.

Глава 24

У звонка другой звук. Раньше это было слабое дребезжание, а теперь он звучит чисто, как колокольчик. Сначала я подумала, что забыла этот звук. Но как же я могла забыть, если слышала его сто раз, двести, пятьсот?

Наверное, Элсбет купила новый звонок, когда родители переехали к бабушке. Они с Рольфом остались в квартире, в которой она выросла. Странно думать о ней как о жене, занимающейся хозяйством в доме. Интересно, содрала ли она обои в гостиной? Она всегда считала их уродливыми, а теперь у нее есть на это деньги.

Никто не идет открывать дверь, и я снова звоню, прижимаясь лицом к стеклу. Та же самая гостиная. Те же самые обои.

Я знала, что буду нервничать, придя сюда. Но я не ожидала, что мне будет так страшно. И придется делать такие усилия, чтобы не убежать.

Ничего – ни звуков изнутри, ни бликов света от настольной лампы. Дома никого нет. Так лучше, говорю я себе. Безопаснее. Легче. Я обдумала миллион непредвиденных обстоятельств: она дома, он дома, оба дома. А этот сценарий – лучший для меня. Вот почему я пришла сейчас: семья Элсбет всегда устраивает грандиозный воскресный обед в доме ее бабушки. И я держу пари, что эта традиция продолжается и во время войны. Так почему же я так разочарована, не увидев лица Элсбет?

И еще одно не изменилось в доме: запасной ключ, как всегда, на верху дверной коробки. Он слегка ржавый и холодит руку.

Да и запах тот же самый: пахнет гвоздикой и стиральным порошком. Это запах, присущий семье Вос. Он так хорошо мне знаком, что действует успокаивающе. Но на этот раз я не гость, напоминаю я себе. На этот раз я работаю.

Я проскальзываю в квартиру. Спальня родителей наверху, в конце холла. Я почти никогда не заходила внутрь. Элсбет иногда прокрадывалась туда и возвращалась с румянами мамы, и мы учились краситься. Как только я захожу в эту комнату, мне становится ясно, что я ошиблась. Спальня выглядит необитаемой. На постели валяется какое-то недошитое платье.

У меня замирает сердце. Если Элсбет и Рольф не перебрались в спальню родителей, значит, придется зайти в ее комнату. А я так надеялась этого избежать! Нужно вернуться к лестнице. Первая дверь направо.

Я открываю дверь, и меня сразу же обступают призраки. Я провела столько дней в комнате Элсбет! Мы упражнялись в танцах, притворяясь, будто делаем домашние задания, и болтали о наших любимых кинозвездах. Мечтали о том, как вырастем, как у нас одновременно родятся дети, и в конце концов мы вместе состаримся и будем гулять по площади, поддерживая друг друга под руку. Прекрати. Немедленно прекрати!

У двери висит халат. На рукаве дырка. Элсбет прожгла халат, когда мы тайно курили сигареты на балконе.

Чтобы не поддаваться эмоциям, я цепляюсь за реальные детали. Элсбет делила эту комнату со старшей сестрой. Шкаф Нелли был слева, а шкаф Элсбет – справа. Поселившись с мужем в доме, где провела детство, она наверняка отдала ему шкаф Нелли. Это так похоже на Элсбет: посоветовать мужу просто отодвинуть вещи сестры в сторону, чтобы освободить место для своих. Может быть, он обнаружил один из забытых бюстгальтеров Нелли, и Элсбет хохотала при виде его смущения.

Я открываю левый шкаф. Да, я права. Внутри аккуратно выглаженная мужская одежда (брюки, рубашки) висит на плечиках. Это вещи, которые носит муж Элсбет. Рольф. Ее новая жизнь, в которой мне не нашлось места.

Но формы здесь нет. Я проверяю дважды. У него должно быть по крайней мере две: одну носит, вторая в стирке. Но в шкафу ничего. Формы не видно ни на стульях, ни на кровати, застеленной наспех. Где же она может быть?

Вернувшись в коридор, я открываю кладовку для белья. Внутри плетеная корзинка, в которой полно измятых полотенец и простынь, отложенных для стирки. Я роюсь в ней в поисках серого и черного – цвета смерти, цвета гестапо. В самом низу я замечаю что-то темное и вытаскиваю эту вещь.

Как же я могла забыть? Бабушка Элсбет дарила все в двух экземплярах. «Миндалины» не понравились Элсбет, и она отдала платье мне. Как она хихикала, когда я надела это ужасное нечто! Но ей пришлось оставить близнеца – второе платье унылого цвета.

От него пахнет Элсбет, пудрой и духами. И я сразу же вспоминаю подругу в этом платье. Она строила гримасы, когда мать настаивала, чтобы она надела его на вечеринку. Приходилось подчиняться, но она старалась «нечаянно» пролить на него пунш. При этом она щебетала о том, как хорошо целуется Хенк, и с умудренным видом говорила мне, что первый поцелуй не идет ни в какое сравнение со вторым.

Я целовалась с Олли, Элсбет. Я целовалась с Олли – а Бас мертв – как у тебя дела? – разве не глупо, что наша дружба закончилась из-за того, что ты полюбила мальчика? – или именно так и бывает?

Я засовываю платье в корзинку для грязного белья и хватаюсь за черный воротник, который вдруг высунулся. Рубашка Рольфа. И как раз когда я начинаю вытаскивать брюки того же цвета, открывается парадная дверь.

Не раздумывая, я ныряю в кладовку, втискиваясь рядом с плетеной корзинкой. В руках я сжимаю мятую форму Рольфа. Я прикрываю скрипучую дверцу шкафа, оставляя щель. Если ее закрыть полностью, раздастся громкий щелчок. Сердце громко колотится, и я уверена, что этот звук слышен всем. Я приказываю сердцу успокоиться, но оно не слушается.

– Поверить не могу, что ты забыл пирог. Какой же обед без пирога!

И еще одно не изменилось: голос Элсбет, веселый и насмешливый. Он наносит мне удар под ложечку. Всхлипнув, я прижимаю к губам форму Рольфа.

– Какая жизнь без пирога и без моей жены? – поддразнивает он.

– Значит, мы с пирогом – самое сладкое в жизни? – смеется она.

– Вспомни, не нужно ли тебе еще чего-нибудь, пока мы здесь? – спрашивает Рольф.

– Могу заодно захватить с собой свитер. Дом бабушки – настоящий холодильник.

Они так естественно общаются друг с другом! Этого я не ожидала. Болтают так, будто нет войны. Сплошные шутки и поцелуи. Я слышу шаги на лестнице. Четвертая ступенька скрипит. Дверь ее комнаты как раз перед кладовкой для белья. Я слышу, как она открывает шкаф и перебирает плечики с одеждой, что-то мурлыча себе под нос. Элсбет никогда не умела петь.

– Ты не видел желтый свитер? – кричит она.

– Разве ты не положила его в корзину для грязного белья?

Я замираю от страха, видя, как приближаются лодыжки Элсбет. Ближе, ближе… Запах пудры щекочет мне нос. Она берется за ручку кладовки. Что делать, если она меня обнаружит? Я мысленно прокручиваю сценарии, которые срабатывают с нацистами. Но сейчас они не годятся. Я могла бы ударить ее. Могла бы обнять, как будто и не прошло этих двух лет. Но они прошли, и сейчас я не только ненавижу и люблю Элсбет. Сейчас мне нужно ее бояться.

– Элсбет, он здесь, – кричит Рольф. – Твой свитер был на стуле.

Она удаляется, стуча каблучками по паркету. Сердце колотится в груди как молот, от волнения, гнева и горя. И она снова уходит. Моя бывшая лучшая подруга.



Когда я возвращаюсь домой в тот вечер, мама и папа уже в постели. Еще слишком рано, и они, конечно, не спят. Но они не выходят из спальни. Годами я просила их именно об этом: ложиться спать и не ждать меня. Но сейчас я представляю, как они, в ночных рубашках, прислушиваются – и мне становится неуютно. Что-то изменилось между нами во время последней ссоры, когда я ушла с Виллемом. Я по-прежнему их дочь, но больше не ребенок.

На моем ночном столике – письмо, прислоненное к книге. Я не узнаю почерк на конверте. Когда я его вскрываю, выпадает маленькая записка, сложенная звездочкой. Наверное, это принес Христоффел, когда меня не было. Значит, его отец уже вернулся из Гааги. Это ответ от Амалии. Как он был мне нужен пару дней назад! Но теперь он не имеет никакого значения.

Я читаю, развернув хрустящую бумагу.

Дорогая Ханнеке! Я не знаю, где она. Как бы мне хотелось это знать! Я скучаю по моей подруге.


Я воображаю радостное воссоединение Мириам с подругой. Они делятся журналами, а также мыслями и чувствами, накопившимися за неделю. У нас с Элсбет никогда не будет такого воссоединения.

Когда я засыпаю, мне снова снится давний кошмар. Кошмар, который постоянно преследует меня после смерти Баса. Бас приходит ко мне в военной форме, с письмом, которое я разорвала. В этом сне он складывает клочки бумаги и сердится, что я не прочла письмо. «Это значит, что ты меня забыла», – говорит он. «Нет, – пытаюсь я возражать. – Вовсе не значит. Я думаю о тебе каждый день».

«Смотри, – уверяю я. – Я прочту его прямо сейчас. Прочту немедленно, раз это так важно для тебя». Но с каждым словом, которое я пытаюсь прочесть, Бас все больше бледнеет. К тому времени, как я добираюсь до середины письма, передо мной стоит мертвец. Я не могу дочитать до конца, так как заливаюсь слезами. Когда я просыпаюсь, у меня сухие глаза, но простыни перекручены и пропитаны потом.

На следующий вечер, как раз перед комендантским часом, в дверь стучится Олли. Мама открывает, и он пускается в объяснения. Его мать плохо себя чувствует, и ему с отцом нужно сходить к ней в больницу. Пия боится оставаться дома одна. Не могла бы я пойти к ним и провести эту ночь с ней?

Моя мать ничего не отвечает и даже не смотрит на меня.

– Делай что хочешь, Ханнеке, – говорит она.

– Значит, мне нужно пойти к Олли, – заключаю я.

Правда, с матерью Олли все хорошо, а Пия, вероятно, сейчас делает уроки. Отправка Мириам должна начаться через два часа.

Глава 25

Понедельник

Нам приходится очень тихо стоять под навесом мясной лавки. Место выбрано удачно: как я и рассчитывала, навес и смешная корова скрывают нас. Две пары солдат прошли мимо, не заметив нас. Я надеюсь, что небо останется ясным. Если начнется дождь или пойдет снег, не исключено, что один из немцев захочет укрыться под навесом.

Я знаю, что Виллем неподалеку, в нескольких кварталах от нас. Он прячется там, со сменной одеждой для Олли.

Потому что Олли, Оливье, Лоренс Оливье (как шутливо называл его Бас), сейчас в серой форме гестапо, принадлежащей мужу Элсбет. Она широковата в плечах. Если внимательно приглядеться, станет ясно, что что-то не так.

Вот каков план: мы с Олли должны ждать под навесом появления колонны. Ему нужно остановить солдата, конвоирующего арестантов. Он должен сказать, что у него приказ обыскать детскую коляску в связи с контрабандой. Олли заберет камеру. Затем встретится с Виллемом и переоденется, чтобы соседи не увидели его в военной форме. Наверное, Олли нервничает, но не показывает этого. Он смотрит на людей, которые торопятся домой. У нас есть по крайней мере полчаса. Мы заняли позицию незадолго до комендантского часа. И сейчас убиваем время, напоминая друг другу о деталях операции.

– У тебя всего минута, чтобы увести ее, – резко говорит Олли. – Я буду расспрашивать их о коляске и покажу фальшивый приказ, который сделал Виллем. Буду тянуть время, сколько смогу. Но у тебя нет ни одной лишней секунды. И никто не должен тебя видеть.

– Я знаю, Олли.

– А потом вы побежите по улице и завернете за угол. Там я с тобой встречусь и…

– Олли?

Мы снова замолкаем. Я знаю все, что он может сказать, потому что мы сто раз повторили детали плана. И меня сто раз предупреждали: нужно найти Мириам и увести, пока Олли будет забирать камеру из коляски. Иначе девушку не удастся спасти.

И тогда я подведу ее.

– О чем ты думаешь? – спрашивает Олли.

– Ни о чем, – отвечаю я. – А ты?

Он отворачивается, и ночные тени скрывают его лицо.

– Я думаю о Басе.

– Да?

– А разве ты не думаешь о нем?

Думаю. Я думаю о нем всегда. Бас катается на коньках вместе с мамой. Бас приносит мне пирог. Бас сводит меня с ума. Бас живой. Бас мертвый.

– Сегодня я думаю о… – Он останавливается и сглатывает слюну. – Я думаю о том, что случилось с Басом в момент вторжения. Когда он понял, что, скорее всего, умрет.

– Было ли ему страшно? – Мне легко закончить мысль Олли, потому что я сама часто об этом думала.

– Он мучился? – продолжает Олли.

– Сердился? – предполагаю я.

– Или просто чувствовал себя одиноким?

– Это моя вина, – шепчу я. Слова падают на землю и разбиваются у нас на глазах. – Бас умер по моей вине.

В полумраке невозможно прочитать выражение лица Олли.

– Что ты сказала? – переспрашивает он.

– Это я виновата в том, что умер Бас.

Теперь, когда я произнесла вслух эту ужасную вещь, я раздавлена ее чудовищностью. Когда произносишь что-то ужасное, с души должен свалиться камень. Но когда я озвучила эту мысль, камень стал еще тяжелее.

– О чем ты говоришь? В том, что случилось с Басом, нет твоей вины. Ты была за много миль от него. Ты не спускала курок. Ты не сбрасывала бомбу.

– Я знаю, что не спускала курок. – То же самое говорили мои родители после того, как погиб Бас. Что меня там не было, что я не стреляла в него, не сбрасывала бомбу, не топила. Словом, не делала ничего, что принесло погибель Басу. – Но я подвела его. Я сказала, чтобы он вступил в армию.

– Ханнеке, ты же знаешь Баса. Ты знала его так же хорошо, как я. Ты действительно думаешь, что он не хотел идти на войну? Неужели считаешь, что он бы записался, если бы не хотел этого?

Олли пытается меня утешить, но становится еще хуже. Я собираюсь поделиться с ним ужасным секретом.

– Он сказал мне, что не хочет. Во время своей вечеринки. Я ушла, и он догнал меня и сказал, что не хочет идти на войну. А я сказала, что он должен. Сказала, что это его долг. И он дал мне письмо, чтобы я прочитала его в случае… Но я не стала читать. Я принесла это письмо домой и выбросила, так как была уверена, что он вернется. Но я так ошибалась! Он не вернулся. Ты понимаешь, Олли? Я заставила его пойти.

У меня дерет в горле, словно слова причинили физическую боль. Теперь я выдала все. Я отвожу взгляд, потому что мне очень стыдно. Олли стоит неподвижно. Когда он снова заговаривает, голос звучит хрипло.

– Мой последний разговор с Басом тоже состоялся после той вечеринки. Было поздно, все уже разошлись. Он пришел в комнату, и я спросил, почему он еще не лег. Ведь ему нужно рано вставать и отправляться на учения.

– Ты говорил с ним после меня?

Странно, что это никогда не приходило мне в голову. Конечно, члены семьи Баса говорили с ним. Ведь он жил вместе с ними. Но я почему-то считала, что говорила с ним последней. Вот как я себе это представляла: я поговорила с ним – а потом он умер. Именно это не дает мне спать по ночам.

– Несколько часов спустя. Уже начало светать.

Я стараюсь не дышать.

– О чем вы беседовали?

– Я спросил, что он чувствует. Не боится ли? Сказал, что не стану осуждать, если боится: я бы в его положении боялся. Он признался, что ему страшно. Но затем добавил, что если бы не боялся, то это нельзя было бы считать настоящей храбростью. И назвал меня нежным цветком за то, что я не пошел добровольцем. А я спросил, какой именно цветок. И он ответил, что определенно незабудка. Потому что я собранный и ничего не забываю.

Сейчас Олли улыбается, вспоминая о храбром Басе, который так любил дурачиться. И, как ни странно, я тоже улыбаюсь, хотя нам обоим очень грустно.

– Мне он тоже дал письмо.

Я застываю на месте. Олли достает из брючного кармана письмо. Оно написано на бумаге, вырванной из блокнота. Школьники пишут на такой грамматические упражнения. А мы с Элсбет, и Амалия с Мириам, и другие девочки использовали ее, чтобы делиться секретами. Он протягивает мне письмо:

– Читай.

Письмо сложено несколько раз, и его так долго носили в кармане, что края обтрепались. Так темно, что приходится поднести его к самому носу. Я с трудом разбираю буквы.

Прости, что казался таким насмешником. Ты был хорошим старшим братом. Скажи маме, чтобы она берегла своего хорошего старшего сына. Вероятно, сначала она не воспримет это всерьез (кто стал бы ее осуждать?). У меня под матрасом немного денег, и ты можешь их взять. Правда, я написал Пие то же самое. Так что посмотрим, кто из вас окажется более проворным. Передай Ханнеке, что я люблю ее. И чтобы она двигалась вперед. Но не сразу. Скажем, через два-три месяца.


Сейчас я смеюсь, прикрывая рот рукой. Письмо такое забавное и так похоже на Баса: торжественное и смешное, покаянное и милое.

– Почему ты не показывал мне его раньше?

– Потому что считал, что у тебя есть собственное письмо. И потому что ты никогда к нам не приходила после заупокойной службы. Я думал, ты не хочешь иметь ничего общего с моей семьей.

– А я думала, что вы ненавидите меня.

– Я не ненавидел.

– Олли, ты считаешь, он искренне сказал тебе, что боится? Но рад, что идет?

– А ты думаешь, он искренне сказал тебе, что не хочет идти?

Я не знаю. Хотя два с половиной года считала, что знаю.

– Не уверена.

– Может быть, Бас тоже не был уверен, – говорит Олли. – Возможно, ему хотелось идти, а в следующую минуту хотелось остаться.

Передай ей, чтобы она двигалась вперед, написал Бас. И это тоже я не смогла для него сделать.

Олли обнимает меня, и теплая щека прижимается к моей. Я ощущаю его дыхание на своих волосах и, закинув голову, смотрю прямо в глаза. Он улыбается, и я тянусь к нему. Не то чтобы Олли мне нравился… Просто наконец-то, впервые за два с лишним года, с меня свалилось бремя вины. Я касаюсь его губ своими…

– Ханнеке, что ты делаешь? – Олли пятится и поднимает руки, чтобы я не подходила ближе.

– Прости, Олли. Я… я неверно истолковала ситуацию.

Он качает головой, и даже в темноте я чувствую, как он заливается краской.

– Ханнеке, просто я не думаю о тебе в этом плане.

– Да, конечно. Ты просто был очень милым. Ведь я девушка твоего брата.

– Не в этом дело. – Он мучительно ощущает всю неловкость положения. – Я люблю кого-то другого.

Мне ужасно стыдно. Олли был так добр ко мне всю прошлую неделю, а я ответила попыткой его поцеловать. Он любит кого-то другого. Почему же не сказал раньше?

– Юдит? – догадываюсь я. – Ты любишь Юдит?

– Юдит? Нет. – Олли качает головой. – Я не люблю Юдит.

– Тогда кого?

Он вздыхает.

– Как мне объяснить? Вот ты помогла Сопротивлению из-за одного человека. Я тоже стал членом Сопротивления из-за одного человека, Ханнеке… Потому что евреи не единственные, кто страдает от нацистов. Я не люблю Юдит. Я люблю Виллема.

– Ты любишь… Виллема? – Мой мозг отказывается понимать. – Ты любишь Виллема?

– Больше никто этого не знает.

Я пытаюсь собраться с мыслями. Мне известно, что нацисты устраивают облавы на гомосексуалистов. Но я никогда не знала никого из таких.

– Ты уверен? Ты же поцеловал меня несколько дней назад, при Зеленых полицейских.

– Да, поцеловал. А после этого ты сказала, что я хороший актер. Я действительно хороший актер. Вероятно, лучше, чем ты. Ты притворяешься только перед немцами, во время войны. А я притворяюсь перед всеми, каждый день. Я никому не говорил об этом. Я тоже obderduiker. Только мое подполье – весь мир.

– Но я не понимаю. Как ты узнал? Как ты узнал, что ты… с Виллемом?

– А как ты узнала, что любишь Баса?

– Потому что любила, – отвечаю я.

– И я знаю, потому что люблю. Я знаю это давно.

– Ты в опасности?

– Ты кому-нибудь расскажешь?

– Конечно, нет.

– Тогда мне не грозит опасность. До тех пор, пока никто не узнает. – Он напрягается. – Колонна. Они здесь.

Глава 26

Топот множества ног. Он такой громкий – особенно когда от него зависит твоя жизнь. Мысль о том, что Олли рядом со мной, сначала успокаивает, затем пугает. Так много людей подвергают себя риску. Виллем, который затаился в тени. Фру де Врис, которая приютит Мириам, пока мы не переправим ее к фру Янссен. Фру Янссен, которая молится дома.

– Голубое пальто, – шепчу я, как будто нуждаюсь в напоминании. – Мне нужно искать голубое пальто.

А если она не в нем? Может быть, она решила, что ночь слишком теплая? Или отдала кому? Или кто-нибудь его украл? А коляска? Что, если ее нет в колонне? Возможно, ее оставили в театре? Олли не может бесконечно носить гестаповскую форму и останавливать каждую колонну. Все риски, которые мы не предусмотрели, роятся у меня в голове. Как ненадежен план, на который мы возложили все наши надежды!

Арестованных сопровождают два охранника. Это те же, что сопровождали колонну вчера. Солдат постарше с морщинистым лицом, который похож на моего дядю, идет впереди. Молодой солдат замыкает шествие. Пленники идут, ряд за рядом. У меня мороз пробегает по коже. Я не вижу ее. Мне видны лишь те, что находятся совсем близко. А дальше все сливается, и их лица можно разглядеть только при свете полной луны.

Но в одном из задних рядов я замечаю детскую коляску. Она большая и заметная и катится по булыжникам, производя шум. А в следующем ряду – еще одна.

Две. Которая же из них коляска Мины? Если бы я находилась поближе, то узнала бы. Но Олли никогда ее не видел. Что он будет делать? Может быть, мне описать ее? Но прежде чем я успеваю это сделать, он уходит. Его сапоги резко стучат по камням.

– Подождите! – кричит он со своим идеальным немецким выговором. Молодой солдат с растерянным видом озирается. – Подождите, – повторяет Олли, размахивая поддельными бумагами с приказом. – Возникла проблема с этой колонной.

– Halt![18] – приказывает старший солдат. Пленники нерешительно останавливаются посреди улицы. Солдат светит электрическим фонариком в сторону Олли. – Мы не слышали ни о какой проблеме, – говорит он.

– Не думаю, что гестапо станет сообщать охранникам театра о разведывательных операциях, – отрезает Олли. – Этот приказ – прямо от главы Шрайдера.

При упоминании высокого чина солдаты обмениваются взглядами и поспешно подходят к Олли.

– Не трогать! – рявкает Олли, когда один из них тянется к бумагам. – Еще не хватало, чтобы вы испачкали мне приказ!

Я обвожу взглядом арестантов, отчаянно ища небесно-голубую материю. Сейчас оба солдата изучают фальшивый приказ Олли, и ни один не смотрит в мою сторону. Я бегу.

Бегу прямо к колонне.

Втиснувшись в задний ряд, я обращаюсь к одной женщине. Она вздрагивает, когда я сжимаю ее плечо.

– Мириам Родвелдт? – бормочу я. – Голубое пальто? – Она качает головой, и я начинаю протискиваться вперед, в следующий ряд. – Пятнадцатилетняя девочка? Темные волосы?

Я повторяю имя. Большинство людей игнорирует меня. «Мириам Родвелдт?» Некоторые качают головой, взглядом умоляя меня не привлекать к ним внимание.

– Мама, это значит, что мы сейчас пойдем домой? – спрашивает мальчик неподалеку от меня, дергая мать за пальто. – Ведь этот мужчина сказал, что есть проблема? Мы можем идти?

– Тишина! – кричит старший солдат, отвлекаясь от разговора с Олли. – Успокойте ребенка, или я сам его успокою.

– Он шутит, – тихо шепчет сыну испуганная женщина, но прикрывает мальчику рот рукой.

– Мириам, где ты, – шепчу я, переходя в следующий ряд. Теперь мать мальчика смотрит на меня. «Прекратите», – беззвучно приказывает она.

Рядом с Олли спорят солдаты, которые разошлись во мнениях. Один из них хочет подчиниться Олли, другой считает, что нужно вернуться в театр и получить подтверждение. Проблеск голубого – небесно-голубого цвета. Я вижу его и сразу же теряю в темноте. Он мелькнул позади женщины в розовой шляпке – прямо перед отцом, который держит на руках спящую девочку.

– Мириам! – говорю я, затем повторяю немного громче: – Мириам!

– Пожалуйста, тише, – шепчет женщина в шляпке.

– Нас всех убьют из-за вас, – дрожащим голосом произносит мужчина рядом с ней.

– Тишина! – снова приказывает солдат постарше. – Курт, – обращается он ко второму солдату, – стреляй в следующего, кто заговорит.

Все пленники застывают на месте. Ночь холодная, заметен белый пар от дыхания.

Но когда я в последний раз назвала ее имя, то заметила какое-то движение. Впереди, через несколько рядов от меня, девушка слегка повернула голову. Даже в темноте видно ее пальто цвета неба. Кровь шумит в ушах, когда я перебираюсь в следующий ряд. Еще один ряд – и теперь я прямо за ней. Сердце громко колотится. На этот раз не только от страха, но и от радости, что я почти у цели. Я нашла ее. Скоро она будет в безопасности.

Слева от меня какое-то движение. Солдаты уладили вопрос с Олли, и теперь все трое целенаправленно идут к женщине с коляской. Они делают ей знак вынуть ребенка. Свет их электрических фонариков направлен на эту женщину, и Олли лихорадочно ищет меня в толпе. Уходи, беззвучно приказывает он, поймав мой взгляд. Скорее.

Я дотрагиваюсь до спины Мириам, и она резко оборачивается.

– Мириам. – Я едва шевелю губами. – Пойдем со мной.

Мириам в страхе отшатывается. В нескольких метрах от нас Олли говорит охранникам, что это не та коляска. Ему нужно взглянуть на другую. Я слышу, как его каблуки стучат по камням. Он старается идти медленно, чтобы дать мне несколько лишних секунд. Спасибо тебе, Олли.

– Мириам, все в порядке. Я знаю, кто ты.

Нет, шепчет она.

Вторая женщина с коляской вынимает ребенка. Малыш начинает пронзительно плакать, так что теперь я могу спокойно дать инструкции Мириам.

– Нам нужно бежать. Следуй за мной. Люди нас ждут. – Я беру Мириам за руку. У нее очень маленькая ручка, хрупкая, как птичья лапка. Она совсем юная.

Олли достал камеру – камеру, в которой заключены сотни жизней. Он проходит мимо нас, и при лунном свете я вижу его лицо, на котором написан ужас. Взглядом он умоляет меня бежать. Бежать немедленно, оставив Мириам, если она не последует за мной. Но я не могу. Я слишком далеко зашла. И я продолжаю стоять, держа ее за руку.

– Сейчас. – Я тащу Мириам в сторону, но она сопротивляется. – Сейчас, – молю я.

Солдаты снова занимают свои места.

– Поторапливайтесь, – говорит один из них. – Вперед.

Все опять пускаются в путь, и я иду вместе с ними. Что я сделала не так? Почему Мириам не послушалась? Олли отступает в тень с ценным грузом, за которым пришел. А я неуклонно приближаюсь к мосту, где раскинулось широко открытое, смертельно опасное пространство. Если мы пройдем весь путь до железнодорожной станции, они могут насильно посадить меня в поезд. Мы должны попытаться бежать.

До моста остается сорок шагов. Тридцать пять. А вот и последний переулок. Это единственный шанс сбежать до того, как мы доберемся до моста. Я тяну Мириам к этому переулку. Почему же она упирается? Что-то не так. Она вырывает руку.

Мириам бежит – но в другую сторону. Она несется прямо к мосту. О господи, что же она делает? Она выбрала самое неудачное направление. Голубое пальто развевается, хлопая на холодном ветру, а она все бежит и бежит от меня.

– Стой! – кричу я одновременно с солдатом, который орет: «Halt!»

– Halt! – кричит он снова, и его сапоги стучат по булыжникам мостовой. Что мне делать? Попытаться их отвлечь? Бежать за ней? Призвать всех пленников?

– Стой! – повторяю я, остановившись на полпути между переулком и колонной арестантов.

И вдруг пара сильных рук хватает меня за талию и тащит к переулку. Я в ужасе прошу:

– Отпустите!

– Отпустить? – яростно и громко рычит Олли. – Ну уж нет! Я видел, как вы пытались сбежать.

Мириам мчится по улице, вымощенной булыжником, затем по мосту с толстыми железными перилами. У нее длинные, тонкие ноги. Ее туфли стучат по деревянному настилу, и громкий топот солдатских сапог заглушает этот слабый звук. Я вцепляюсь в руки, обхватившие мою талию, и пытаюсь их разжать. Мне в бедро врезается камера, а Олли еще крепче держит меня.

– Солдаты должны передать вас мне. Вы, несомненно, участвуете в заговоре! Я забираю вас немедленно, чтобы допросить!

– Пожалуйста! – Никогда еще мой голос не звучал так отчаянно.

– Нет, – шепчет он. Сейчас со мной говорит настоящий Олли, а не тот, что притворялся гестаповским офицером. – Тебе туда нельзя.

– Пожалуйста! – молю я. – Они же собираются…

Раздается звук выстрела.