Она не ответила, а в гостиной уже дожидалась горничная, которая и проводила их сначала в прихожую, потом на лестницу.

Я как будто прихожу в себя после того, как металась в лихорадочном бреду, и не могу вспомнить, что произошло и что означали все эти голоса в моей голове. Команда поддержки «Кельтов» заканчивает свой номер, я вижу кувыркающиеся тела и слышу крики. Это все больше похоже на поле боя, усеянное телами противников, по которым нам предстоит пройти победным маршем.

На первом этаже Мегрэ пересек площадку, вошел в контору и попросил провести его к г-ну Лёкюрёру. Тот вышел навстречу обоим полицейским, которых провел к себе в кабинет.

И тут я понимаю, что Бет нигде нет, а я даже не знаю, кто встанет на место флаера.

— Есть новости? — спросил он.

– Это должна быть новенькая, да? – шепчет Рири. – Ее мы поднимаем?

Но времени нет, мы уже выбегаем в центр зала, я встаю в стойку на руках и вижу краем глаза кувыркающуюся Бринни Кокс. Как один миг проходят двадцать секунд, и я слышу, как кричу вместе со всеми:

— Новостями это не назовешь. Как мне удалось выяснить, последней видела вашего патрона, одна девушка из кабаре «Крик-крак» с улицы Клемана Маро, а после того как они расстались, он должен был отправиться на улицу Терн, где его ожидала одна молодая особа. Это было уже ночью восемнадцатого февраля. На улице Терн он так и не появился.

…раз-два-три-четыре!Слышишь гром?Хлоп-хлоп!Слышишь топот?Топ-топ!Раз-два-три-четыре!

— Может быть, передумал дорогой?

Я высматриваю новенькую, но ее нигде нет.

— Может быть. Это точно, что более чем за месяц он вам ни разу не позвонил?

Зачем нам барабаны?Зачем нам фейерверк?Когда «Орлов» фанатыЛикуют громче всех!Раз-два-три-четыре!

— Ни разу.

— Однако во время прежних отлучек он держал с вами связь по телефону.

Я чувствую ее присутствие и только потом вижу.

— Да, каждые два-три дня. Он очень обязательный человек. Года два назад он в срочном порядке появился, так как нам нужна была его подпись.

Блеск темных волос. Молния на лице.

— Как у вас с ним складывались отношения?

Бет стоит на месте новенькой. Готовится подняться на верх пирамиды и встать на место флаера.

— Они были очень добросердечными. Он мне полностью доверял.

И если когда-нибудь вам казалось, что время остановилось, то вы поймете, что я почувствовала в тот момент.

— Знаете ли вы, что он хранил в ящиках стола у себя в квартире?



— Нет. Я редко поднимался наверх и никогда не видел, чтобы ящики стола были выдвинуты.

Минди поддерживает меня за талию, я хватаюсь за ее мягкие плечи и, как на подножку, встаю на ее согнутое колено. Отталкиваюсь правой ногой и поднимаю колено левой как можно выше, а потом ставлю его Минди на плечо, поддерживаемая Пейдж снизу, закидываю вверх другую ногу.

— Ключи вы видели?

Мы с Рири стоим лицом к лицу, а Минди и Кори крепко держат нас за щиколотки.

— Часто. Он всегда носил с собой связку. Там был и ключ от большого сейфа, который вы должны были заметить в машинописном бюро.

– Кто считает? – кричу я.

— Что в сейфе?

— Документы наших клиентов конфиденциального содержания, в частности их завещайвя.

Раз-два-три-четыре!

— У вас тоже есть этот ключ?

— Естественно.

Волоча за собой ногу, Эмили пробирается на свободное место в первом ряду. Глаза горят огнем, от страха не осталось и следа.

— У кого еще?

– Я посчитаю, – кричит она. – Никто не знает счет лучше меня! Никто не знает…

— Ни у кого.

Мы выстроили пирамиду в три с лишним метра. Я смотрю в горящие зеленые глаза Рири, на ее лицо в полосах кобальтово-синей краски. Она восторженно шепчет: «БЕТ!»

— Были ли какие-нибудь дела, которые нотариус вел сам, не ставя вас в курс дела?

Раз-два-три-четыре!

— С некоторыми клиентами он вел переговоры с глазу на глаз у себя в кабинете, почти всегда делал кое-какие пометки и, когда клиент уходил, ставил меня в курс дела.

— Кто в его отсутствие занимается движением капиталов?

– Раз-два, три-четыре! – считает Эмили, и ее голос звенит в моей голове, как пульс, как молот в сердце.

— Я. У меня общая доверенность.

— Ваш патрон очень богат?

Пирамида пружинит, прогибается, как и должна – живой организм, бьющееся сердце.

— Да, не беден.

Я вижу под собой черные волосы Бет. Она откидывает голову назад. Ее глаза зажмурены.

— Он сумел увеличить свое состояние с тех пор, как умер его отец?

Ради победы на смерть мы пойдем.

И вдруг я вспоминаю, где слышала эти слова. Давным-давно, когда нам было лет девять или десять, мы разглядывали альбом с вырезками из старых газет у папы в библиотеке. На одной фотографии был изображен японский пилот-камикадзе, повязывающий голову лентой. Челюсти сжаты, решительный взгляд.

— Бесспорно.

— И все это наследует только его жена?

И подпись: «Ради победы на смерть мы пойдем».

— Я вместе с еще одним служащим был свидетелем при подписании завещания, но я его не читал. Предполагаю, что он предусмотрел известное количество достаточно крупных отказов по завещанию.

Бет так понравилась эта фотография, что она вырвала ее из альбома и приклеила на дверь своего шкафчика резиновым клеем. В конце года мы, конечно, попытались отклеить ее, но бумага стала отрываться кусочками, и вырезка так и осталась.

— А контора?

Ради победы на смерть мы пойдем.

— Все будет зависеть от госпожи Сабен-Левек.

— Благодарю вас.

Шесть рук поднимают Бет между Рири и мной. Она повисает, вытянув руки, а мы подсаживаем ее, чтобы она могла встать.

Тут Мегрэ неожиданно для себя заметил, что после визита Натали в уголовную полицию о нотариусе говорят то в настоящем времени, то в прошедшем.

Больше в прошедшем

Пытаясь заглушить звенящий в моей голове испуганный голос Эмили, который твердит, что со стороны, с трибун, мы выглядим чертиками из табакерки, выстреливающими вверх вопреки гравитации, логике и законам физики, я знаю, что сейчас мне нужно думать только о запястье Бет, которое я крепко сжимаю в руке…

— Если вы хотите встретиться со мной сегодня, приходите сейчас же — в час у меня операция.

Раз!

У Мэгрэ сложилось впечатление, что доктор Флориан, как большинство светских врачей, окружал себя неким ореолом торжественности. Жил он на авеню Фош, что подразумевало наличие избранной клиентуры.

И я подталкиваю ее вперед, помогаю ей выпрямиться, поднимаю выше и устанавливаю на исходную позицию, зажав в руках ее руки, распростертые, как лучи звезды…

— Буду у вас через несколько минут…

Два!

Мегрэ с Лапуэнтом находились в баре на бульваре Сен-Жермен — им надо было позвонить; не мешало и пропустить по кружке пива.

Держа ее запястья, я чувствую ее пульс и ощущаю, что он замедлен. И я думаю…

— Он ждет нас. Это на авеню Фош…

Три!

Несколько минут спустя маленький черный автомобиль уже следовал по Елисейским полям. Лапуэнт молчаливо хмурился, словно что-то не давало ему покоя.

…ее кроссовки балансируют на ладонях стоящих внизу, как на натянутом канате, она улыбается и выкрикивает нашу кричалку. О, как задорно она кричит.

Мы ждем, когда Эмили досчитает до восьми, а потом крикнет: «Полет мертвеца!». Тогда мы отпустим запястья Бет, и она упадет назад, раскинув руки, прямо в приготовленную для нее «колыбельку»… Именно так все и должно быть…

— Случилось что-нибудь?

Четыре!

Она так высоко – кажется, как будто она парит в семи, восьми, девяти, ста метрах над полом. Весь зал сотрясается в победном ликовании, а ее тело натянуто, как готовая сорваться стрела. И тут я вдруг чувствую, как она вырывает руку.

— Да все эта женщина… Не могу отделаться от чувства жалости к ней.

Меня ведет вперед, но Минди с ужасом в глазах подхватывает меня. Рири с трудом сохраняет равновесие, пытаясь удержать другую руку Бет.

Мегрэ ничего не ответил, но думал он, наверное, о том же, потому что, когда они объезжали вокруг Триумфальной арки, он пробурчал:

— Придет время, я с ней познакомлюсь получше.

Я смотрю на Бет, кажется, даже зову ее, ее имя вырывается из моей груди, но она не поворачивается, не может или…

Дом был богатый, внушительный, более современный, чем тот, на бульваре Сен-Жермен. Просторный лифт плавно доставил их на седьмой этаж, где слуга в полосатом жилете распахнул перед ними дверь.

Пять!

— Сюда. Профессор ждет вас.

…и я понимаю, что не смогу ей помешать, что ее уже не остановить.

Сначала он принял у них пальто и шляпы. Потом распахнул двустворчатую дверь, по бокам которой красовались почти неповрежденные греческие статуи.

Хирург был выше Мегрэ, шире в плечах; он протянул комиссару сильную руку.

Ведь именно этого она хочет.

— Инспектор Лапуэнт, — представил Мегрэ спутника.

Шесть! – и на два счета раньше она бросается вниз.

— Простите, что заставил вас торопиться, но дни у меня расписаны. Уже четверть часа — с того времени, как вы позвонили, — я пытаюсь понять, чем могу быть вам полезен.

Зрители на трибунах замирают в шоке.

Простой, очень богато обставленный кабинет был залит солнцем, стеклянная дверь, ведущая на террасу, приоткрыта, и занавески время от времени вздувались под порывами ветра.

С какой силой она отталкивается!

— Присаживайтесь, пожалуйста.

С каким неистовством выкручивается, выгибается и толкается!

Из-за седеющей шевелюры врач выглядел старше, чем на самом деле, одет он был строго: брюки в полоску и черный пиджак.

Мы с Рири чуть не валимся друг на друга и еле удерживаем равновесие.

— Если не ошибаюсь, вы — друг Жерара Сабен-Левека.

И все наши руки тянутся к ней, но ее намерение вырваться слишком сильно. Она отталкивается ногами и летит далеко…

— Мы одногодки и вместе учились в университете, он — на юридическом, я — на медицинском. В ту пору у нас была довольно веселая компания, в которой он играл роль заводилы.

Назад и вниз.

— Он очень изменился?

Я не могу дышать. Все вокруг затихает.

— Мы с ним мало виделись после его женитьбы.

В какое-то мгновение мне кажется, что ее тело не падает, а взмывает ввысь, танцует под потолком, но потом все вдруг рассыпается, наши тела теряют опору и я чувствую, что падаю. И понимаю, что Бет тоже падает.

Доктор Флориан нахмурился.

И все это время мне продолжает казаться, что она совсем ничего не весит и никогда не упадет на пол.

— Я обязан знать, в качестве кого я должен отвечать на ваши вопросы. Как врач я связан профессиональной тайной; как друг обязан соблюдать определенную корректность.

Но она падает.

— Понимаю. Сабен-Левек исчез больше месяца назад. Он никому не сообщил о своем отъезде: ни жене, ни первому клерку.

Я слышу тошнотворный хруст, и ее голова запрокидывается, как у куклы.

Вечером восемнадцатого февраля он вышел из дому, не захватив с собой никаких вещей. Я выяснил, где он был в тот вечер или, вернее, в ту ночь — в кабаре «Крик-крак», что на улице Клемана Маро. Вышел он оттуда один, намереваясь отправиться по адресу, который ему там дали, — это на улице Терн, но там он не появился.

Но вы должны понять:

— Что говорит его жена?

Она никогда не хотела ничего, кроме этого.

— Вы ее знаете?

Бездна, Эдди. Она тоже смотрит прямо в тебя.

— Я иногда заходил к ним в первые месяцы после свадьбы.

— За ним уже тогда числилось то, что я называю «загулами»?

— Вы в курсе? Его всегда, даже когда он был студентом, весьма привлекали женщины из кабаре и атмосфера подобных заведений. Он остался верен этой страсти, но в ней нет ничего патологического, и слово «загул» здесь не совсем подходит.

Глава 32

— Я употребляю его только потому, что не смог подобрать другого.

Вечер понедельника

— Он не пускался в откровенности по этому поводу во время наших обедов, но думаю, что привычку заглядывать туда по-холостяцки он сохранил навсегда, и я могу сказать…

Я в восточном коридоре больницы, сижу в приемной за стеной из стеклянных кирпичей.

— Вы хорошо знаете его жену?

В десятом часу в дверях появляется мать Бет. Она бросает на диван светло-коричневую кожаную сумку, заливается чернильными слезами и, кажется, рыдает несколько часов, время от времени прерываясь, чтобы отдышаться.

— Видел раз десять.

Она оплакивает свои неудачи, свои слабости, а главное – то, как жестока жизнь к нам, красивым девочкам, которые даже не подозревают, как им повезло.

— Знаете ли вы, где они встретились?

Наконец, она засыпает, все еще всхлипывая и завернувшись в пальто. Она похожа на задремавшую летучую мышь.

— На этот счет он хранил строжайшую тайну. Не думаю, что она из того же круга, что и он. Я слышал мимоходом, что в какой-то момент своей жизни она была секретаршей, наверное, у адвоката.

Я отодвигаюсь на три сиденья влево.

— Совершенно верно. Какое она произвела на вас впечатление?

По телевизору, подвешенному на кронштейне в углу, показывают репортаж: Бет с безжизненно свисающей рукой везут на каталке.

— Она редко заговаривала со мной. Во время наших обедов она держалась мрачно или вызывающе, случалось, выходила из-за стола, бормоча извинения.

За этим следуют интервью с очевидцами, и на экране возникает кроличья физиономия Тейси.

— Вы считаете, что она в здравом уме?

– Я просто хочу сказать, что обычно у нас все получается, – она потуже затягивает хвостик и улыбается, демонстрируя все свои зубы. – Но что уж говорить. Чирлидинг – опасный спорт. Я на днях тоже получила травму. Сегодня должна была выступать я.

— Это не по моей специальности. Я хирург, а не психиатр. Но я думаю, что она много пила.

Позади нее рыдает Эмили:

— Пьет она еще больше. Она была пьяна, когда явилась на набережную Орфевр заявить мне об исчезновении мужа.

– Я правильно считала. Я все сделала правильно!

— Когда это было?

Я беру пульт и переключаю канал, но и там показывают Тейси.

— Позавчера.

– Бет всегда говорила: зачем жить, если не рисковать? Умереть можно в любой момент, – ее лоб блестит. Как же меня бесят ее острые зубы. – Мы все это осознаем.

— А исчез он в феврале?

А потом на экране появляется Бринни Кокс. Она рыдает точно так же, как рыдала за несколько часов до матча, когда провалила контрольную по химии, и за несколько часов до контрольной, когда Грег Лури назвал ее «плоскодонкой».

— Да. Выжидала она больше месяца. Через неделю после исчезновения первый клерк посоветовал ей обратиться в полицию, но она ответила ему, что это его не касается.

– Она была такой талантливой, – тушь у нее растеклась, и Бринни стала похожа на енота, – и всегда заражала нас своим оптимизмом.

— Странно.



После этих новостей показывают репортаж об аресте.

— Скорее подозрительно.

На экране вспыхивает надпись: «Муж тренера группы поддержки обвиняется в убийстве».

Хирург прикурил от золотой зажигалки и обратился к комиссару:

Какой простой способ описать это совсем не простое дело.

Фотография, которую показывают в новостях, сделана как будто в каком-то ином мире, о котором я ничего не знаю: Колетт и Мэтт Френч со счастливыми лицами. На голове Колетт пышная свадебная вуаль.

— Можете курить свою трубку… Ваши вопросы ставят меня в тупик. Я знаю, что Жерар был блестящим человеком, думаю, им и остался. Когда мы познакомились, он уже был тем, кого теперь называют «плей-боем». Обожал спортивные машины и заведения, где можно поразвлечься. Как мне говорили, на лекциях его видели редко, что, однако, не мешало ему с необычайной легкостью сдавать экзамены. Не знаю, может быть, он изменился.

Я вспоминаю, как он сидел тогда во дворе. Каким спокойным казался. Но разве он не всегда был таким спокойным? Тень, мелькающая на задворках, незаметная на фоне наших нелепых выкрутасов? Как странно теперь понимать, сколько всего скопилось у него внутри. То, что мы по ошибке принимали за отсутствие эмоций, пресность, Большое Ничто, оказалось всем. Раненым сердцем. Отчаянным сердцем.

– По этому каналу что, только чирлидерш показывают? – возмущенно вскрикивает усталый будущий отец в соседнем кресле. И осекается, увидев мою форму и блестки, размазанные по ногам.

— Мне его описывали так же. Женился он, судя по всему, опрометчиво и вскоре обнаружил, что это была глупость.

Мать Бет возвращается после разговора с врачом и двенадцати сигарет, выкуренных на стоянке.

— Я тоже так думаю. Это из-за его жены вокруг него образовался некий вакуум. У Натали была мания унижать его перед друзьями. Я ни разу не слышал, чтобы он отвечал ей. Продолжал разговор как ни в чем не бывало.

Она говорит, что череп Бет треснул в трех местах.



— Потом, он и жил с ней так, как будто ее не существовало. Думаете, он от этого страдал?

«Я ждала ее, – вот что повторяла Бет, лежа на полу в зале, уставившись пред собой невидящим взглядом. – Куда она подевалась?»

И все время, пока ее везли на каталке, она повторяла, как пластинка, которую заело: «Когда она вернется? Я ее ждала».

— Трудно судить о людях, если они постоянно шутят. Ясно, что жизнь он вел ненормальную. Я могу понять те небольшие загулы, которые он позволял себе. То, что он уже месяц отсутствует, — более серьезно. Он даже не связывался со своей конторой?



— Обычно он это делал. На этот раз он не потрудился узнать, не нужен ли он там.

Сидеть в больнице нет смысла, поэтому в два часа ночи я еду в полицейский участок, сажусь и жду там.

— Кажется, его жена вас очень занимает?!

Я вижу Колетт только через час: она сидит в самом дальнем углу с пачкой ментоловых сигарет – сейчас не время для сигарет с гвоздикой. Дым клубится у нее изо рта.

Она видит меня и говорит «привет».

— Она жила с ним в одной квартире, и, конечно, было время, когда они говорили о любви.

Мы садимся в мою машину. Она все время посматривает на дверь участка, как будто ждет, что полицейские придут за ней и скажут, что ей нельзя находиться здесь одной.

Я не рассказываю про Бет и не спрашиваю, знает ли она.

— Бедный старина Жерар!..

Сейчас ее очередь рассказывать. И она начинает.

Хирург встал.



— Прошу прощения, но дела вынуждают меня. Кстати, у нас есть общий друг, который стал психиатром, он принимает в больнице Святой Анны. Это доктор Амадьё. Ему тоже приходилось несколько раз бывать на обедах на бульваре Сен-Жермен.

В тот вечер Мэтт, как обычно, работал допоздна, а ее машина по-прежнему была в ремонте.

Д-р Флориан проводил посетителей до двери, где их ожидал слуга с пальто на руке.

Уилл позвонил и сказал, что хочет ее видеть. Нет, не хочет – ему необходимо ее видеть.

— Десять минут первого, — заметил Мегрэ, когда они уселись в машину. — Осталось выяснить, обедает ли доктор Амадьё дома.

Он пообещал заехать за ней на своей машине, если она согласится. Он не может оставаться один.

Так как комиссару было необходимо позвонить, ему представилась возможность выпить аперитив: на этот раз Мегрэ сам выбрал пастис.

Никто никогда, даже ее дочь, не нуждался в ней так сильно, как Уилл в тот вечер. Она уверена.

— И мне, — пробурчал Лапуэнт. Амадьё был дома. На этой неделе прием в Святой Анне начинался у него только с двух часов.

В его квартире все воспринимается иначе. В последнее время его чувства слишком давят на нее, даже пугают: он прижимает ее к себе слишком крепко и постоянно твердит, что только рядом с ней ему перестает казаться, будто его сердце – насос, наполняющий колодец, в котором он скоро утонет.

— Насколько я понимаю, это срочно?

Он повторяет одно и то же, и единственное, что ей остается – обнимать его. Иногда она обнимает его так крепко, что на ладонях расцветают синяки.

— Да. Дело, о котором я хотел бы переговорить с вами, мне кажется не терпящим отлагательства.

Они надолго уходят в спальню, но лучше становится только на минуту. Выражение его лица после пугает ее.

В квартире, где жил Амадьё, царил легкий беспорядок; доктор, наверное, был холостяком, потому что на столе, который служанка уже начала убирать, стоял только один прибор. Рыжий, веснушчатый, с всклокоченными волосами, он носил твидовый костюм, настолько измятый, что, казалось, доктор в нем спал.

Впоследствии Мегрэ стало известно, что он был одним из крупнейших психиатров во Франции, если не в Европе.

Она долго стоит в душе, чтобы дать ему возможность собраться с духом, прогнать чудовищ, притаившихся в углах темной спальни.

— Садитесь. Закуривайте трубку и скажите, что вы хотели бы выпить.

Но когда она выключает воду, то слышит громкий мужской голос. Он несколько раз произносит одно и то же. Сначала она думает, что это Уилл. Но это не Уилл.

— Пока ничего. Я знаю, что ваше время дорого. Вы довольно хорошо знали Сабен-Левека?

Одни и те же слова, в том же ритме, со все нарастающей злобой. Так говорил ее отец, когда у него начались проблемы на работе, с ее мамой, со всем миром. Ей иногда казалось, что он хочет весь дом разнести, сжечь дотла, стереть с лица земли.

— Как же мне его не знать, когда мы немало покутили вместе, будучи студентами? Уж не хотите ли вы сказать, что им занялась полиция?

Наверное, это соседи сверху или снизу. Так всегда бывает в многоквартирных домах – никакой личной жизни, ничего нельзя сохранить в тайне.

— Он исчез больше месяца назад.

Она поначалу даже не зовет Уилла, решив, что ей показалось. Какие только звуки не почудятся в больших домах. Как эхо в ущелье.

— Никого не предупредив?

Но потом голос становится громче, и она понимает, что он ей знаком. И он совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Тогда она надевает футболку – тело еще мокрое, ткань прилипает к коже – и выходит из ванной.

— Никого не предупредив. За все это время он даже не позвонил своему первому клерку, что обычно делал, когда отсутствовал максимум неделю.

– Уилл, – зовет она, – Уилл!

— Что же с ним могло случиться? — протянул Амадьё, ни к кому не обращаясь. Потом, словно удивившись, добавил: — Ну а я-то чем могу быть вам полезен?

Она встряхивает влажными волосами. Ее голова опущена, и она не видит, как все начинается.

— Я разыскиваю человека, которого никогда не видел, о котором еще вчера ничегошеньки не знал, и мне необходимо составить о нем представление.



— Понимаю.

– Послушай, успокойся, прошу…

— Ваш друг Флориан, у которого я только что был и который направил меня сюда, считает его солидным человеком.

— Я тоже.

Уилл стоит в одном полотенце и объясняет что-то кому-то таким же тоном, каким она сама говорит с Кейтлин, когда та просыпается по ночам, испугавшись призраков, которые вылезли из стенного шкафа.

— Могла ли та жизнь, которую он столь долго вел, толкнуть его на самоубийство?

И тут слышится другой голос, тот, который она хорошо знает:

— Это на него не похоже. Кроме того, он позволял себе иногда расслабиться.

– …думаешь, тебе все можно? Она замужем…

— Знаю. Я виделся с некоторыми его подружками.

Это Мэтт, но как он сюда попал? Может, она еще спит? Как в мыльной опере, когда герой выходит из душа и понимает, что ему все приснилось.

— После его женитьбы я несколько раз ужинал у них на бульваре Сен-Жермен.

Мэтт.

— Просто в качестве друга?

Сначала она решает, что у него в руке телефон. Мэтт никогда с ним не расстается; он как черный жук в его ладони.

— Думаю, что могу отвечать вам, не боясь выдать профессиональную тайну. Прийти посмотреть на его жену просил меня Жерар. Он не мог понять, в здравом ли она уме. Я увидел женщину, обладающую острым умом, которая с первого вечера вывела меня на чистую воду. Она смотрела на меня ясными глазами, как будто бросала мне вызов. И нарочно пила без остановки.



— Она продолжает этим заниматься.

Она помнит, как Уилл сказал:

— Знаю, но в моем присутствии она пила в два раза больше и после каждой рюмки поглядывала на меня.

– Как у тебя оказался мой пистолет?

— Это заболевание, не правда ли, доктор? — приговаривала она. — Я-то, что называется неизлечимая алкоголичка…

Уилл показал ей пистолет на прошлой неделе. Достал его из верхнего ящика секретера и проговорил:

— Излечиваются почти все, сударыня, конечно, при условии, что хотят вылечиться.

– Неужели в этом смысл моей жизни?

— Как этого хотеть, если не можешь взглянуть жизни в лицо. Я здесь одна: муж, которому я совершенно безразлична, меня презирает.

Положив его на колени, он признался, что ненавидит армию, ненавидит все, кроме нее.

— Уверен, что вы ошибаетесь. Я знаю Жерара. Если он женился на вас, то только потому, что любит.

Ей не хотелось слышать такое, особенно после того, что случилось с папой.

— Он думал, что любит. Я-то его не любила, но надеялась, что полюблю. Это самый эгоистичный, самый циничный человек, которого я встречала.

Лежа с ним в постели, она не могла думать ни о чем другом.

Амадьё снова раскурил трубку, послав к потолку кольцо дыма. В комнате, которую нельзя было назвать ни гостиной, ни кабинетом, ни приемной для пациентов, повсюду лежали книги, журналы.

И когда он уснул, залезла в ящик, взяла пистолет и убрала к себе в сумочку.

— Понимаете, в какое я попал положение. Бедняга Жерар, который при этом присутствовал, сносил все это не моргнув глазом.

— На шестой или седьмой визит она вышла ко мне в большую гостиную и, не дав мне времени поздороваться, сообщила, еле ворочая языком:

Она спрятала его в своем секретере, за стопкой отксеренных листов с упражнениями. И попыталась забыть о его существовании. Но все время, пока пистолет лежал там, она, пытаясь уснуть, думала только о нем.

— Господин Амадьё, не стоит больше утруждать себя. Ужин не состоится. И в дальнейшем ваше присутствие в этом доме нежелательно. Когда мне будет необходим психиатр, я найду его сама.

А теперь он каким-то образом оказался у ее мужа, и он так странно его держит – словно незнакомый предмет.

Она повернулась ко мне спиной и нетвердой походкой направилась на свою половину.

Все происходит очень быстро. Уилл говорит:

На следующий день мой друг Жерар пришел ко мне с извинениями. Он рассказал, что жена его становится все более невыносимой и что он всеми средствами старается избегать ее. Правда, он добавил, что со своей стороны она делает то же.

– Думаешь, мне не плевать? Думаешь, я попытаюсь тебя остановить?

— Почему ваш друг не потребовал развода?

И хватается за пистолет, а Мэтт, наконец, замечает ее, видит, что она стоит там, и резко поворачивается к ней.

— Потому что, несмотря на жизнь, которую он вел, Жерар был очень набожен. Кроме того, именно эта жизнь и обернулась бы против него.

Внезапно Мэтт понимает, что происходит, но недостаточно быстро, чтобы это предотвратить.