– Да, горьковатый, – ответил Оливер.

– Ольфакторная дисфункция, – напомнил Страйк. – После травмы головы. Он мог не почувствовать вкуса.

– А человека не клонит в сон от этого антидепрессанта? – обратилась Робин к Оливеру.

– Случается, особенно у тех, кто не принимает его регулярно, но индивидуальная реакция непредсказуема. Например, может наступить сильное возбуждение.

Страйк задал очередной вопрос:

– Где и как измельчались таблетки – есть следы?

– На кухне. Следы порошка обнаружены на ступке и пестике.

– А отпечатки?

– Только покойного.

– А не знаете, гомеопатические таблетки они проверяли? – поинтересовалась Робин.

– Какие?..

– Там на полу лежала упаковка гомеопатических таблеток. Я на них наступила, – объяснила она. – «Лахезис».

– Ну, о них я ничего не знаю, – отозвался Оливер, и Робин подумала, что не нужно было об этом заикаться.

– На тыльной стороне левой ладони была царапина.

– Да. Ссадины на лице и небольшая царапина на руке.

Робин замерла с булочкой в руке:

– Еще и на лице?

– Да.

– Откуда? – спросил Страйк.

– Вы хотите знать, не надел ли пакет ему на голову кто-то еще, силой. – Это прозвучало даже не вопросом, а констатацией. – Тем же поинтересовались и в МИ-пять. Им известно, что он не сам нанес себе царапины. Под ногтями у него чисто. Но никаких синяков или других следов борьбы на теле не было, равно как и беспорядка в комнате…

– Кроме погнутого клинка, – уточнил Страйк.

– Да-да… Постоянно забываю, что вы там были и все видели.

– Какие-то отметины на этой шпаге?

– Ее недавно чистили, но на рукояти были отпечатки Чизуэлла.

– Так, а время смерти?

– Между шестью и семью утра.

– Но он был полностью одет, – задумалась Робин.

– Ну, если верить тому, что я о нем слышал, он в буквальном смысле был из тех, кто скорее умрет, чем будет расхаживать в пижаме.

– Значит, Центральное управление склоняется к версии самоубийства? – уточнил Страйк.

– Если честно и строго между нами, причина смерти установлена лишь предположительно. Есть пара нестыковок, которым еще не нашли объяснения. Вы помните, что входная дверь была открыта. Так вот, в ней неисправен замок. Чтобы он защелкнулся, дверь нужно с силой захлопнуть, но, если приложить чрезмерное усилие, она отскакивает обратно. Так что дверь могла остаться незапертой и случайно. Либо Чизуэлл не заметил, что перестарался, либо убийца не знал, как именно захлопывается дверь.

– А вы не знаете, сколько всего было ключей от этой двери? – поинтересовался Страйк.

– Не знаю. – Оливер помотал головой. – Вы же понимаете – и, я уверен, цените, – что мы с Ванессой, наводя справки, не проявляли глубокой профессиональной заинтересованности.

– Вы наводили справки о причинах смерти министра, члена правительства, – заметил Страйк. – Наверное, было бы вполне естественно проявить и более глубокий интерес.

– Я знаю одно, – вздохнул Оливер. – У него была масса причин самому свести счеты с жизнью.

– Например? – Страйк занес ручку над блокнотом.

– От него собиралась уйти жена…

– Предположительно, – вставил Страйк, записывая.

– Он потерял дочь; старший сын погиб в Ираке; родственники говорят, что в последнее время министр вел себя странно, много пил и так далее, а кроме того, столкнулся с весьма серьезными финансовыми проблемами.

– Вот как? – хмыкнул Страйк. – Что за проблемы?

– Он потерял почти все сбережения в кризис две тысячи восьмого, – сказал Оливер. – И плюс… ну, та проблема, разобраться с которой вам и поручили.

– А вам известно, где находились шантажисты, когда…

Оливер нервно дернул рукой, едва не опрокинув свой кофе. Нагнувшись к Страйку, он прошептал:

– К вашему сведению: на эту информацию наложен официальный запрет!

– Что-то я такое слышал, да, – кивнул Страйк.

– Ну, знаете, мне моя работа еще не надоела!

– Хорошо, – невозмутимо отозвался Страйк и продолжил, понизив голос: – Перефразируем. Известно ли что-нибудь о том, где находились Герайнт Уинн и Джимми?..

– Да. У обоих алиби, – отрезал Оливер.

– А точнее?

– Первый был в Бермондси с…

– С Делией? – выпалила Робин, прежде чем смогла остановиться.

Почему-то ее поразило, что Герайнту обеспечивает алиби его незрячая жена. Ей казалось, Делия, осознанно или нет, стоит в стороне от преступной деятельности мужа.

– Нет, – отрубил Оливер. – Нельзя ли обойтись без имен?

– Тогда с кем? – продолжил Страйк.

– С кем-то из сотрудников. Он утверждал, что был там с одним сотрудником, и тот это подтвердил.

– Еще свидетели были?

– Не знаю, – процедил Оливер с плохо скрываемым недовольством. – Наверное. Его алиби никто не оспаривал.

– А как насчет Джи… второго?

– Он был в Ист-Хэме со своей девушкой.

– Неужели? – Страйк сделал пометку в блокноте. – А я сам видел, как в ночь перед смертью Чизуэлла его упаковали полицейские.

– Его отпустили с предупреждением. Но, – Оливер понизил голос, – шантажисты ведь обычно не идут на убийство?

– Обычно нет, если получают требуемое. Но Найт не сумел погреть руки.

Оливер посмотрел на часы.

– Еще пара вопросов, – ровным тоном произнес Страйк, придерживая локтем конверт со сведениями об Иэне Нэше. – Ванессе известно, что в то утро Чизуэлл звонил сыну?

– Да-да, она упоминала… – Оливер полистал тетрадь, отыскивая соответствующие записи. – Так, в начале седьмого утра он сделал два звонка: жене и сыну.

Робин и Страйк переглянулись.

– О звонке Рафаэлю мы знали. Значит, он позвонил еще и жене?

– Да, причем ей – первой. – Очевидно, прочтя их мысли, Оливер добавил: – Она вне подозрений. Ее проверили сразу же, как только стало более или менее понятно, что это не политическое убийство… Соседка видела, как жена министра вошла в дом на Эбери-стрит накануне вечером и вскоре вышла с двумя сумками, незадолго до возвращения мужа. Пройдя немного дальше по улице, села в такси и уехала на Паддингтон. Она попала на камеру в поезде по пути в… где она там живет, в Оксфордшире?.. Судя по всему, в момент ее приезда дома кто-то был: этот человек и подтвердил, что она приехала до полуночи и больше никуда не выходила, пока не прибыла полиция с известием о смерти Чизуэлла. Свидетелей ее поездки – множество.

– Кто же был с ней в доме?

– Этого я не знаю. – Оливер покосился на конверт, все еще прижатый локтем Страйка. – И больше мне неизвестно ничего, правда.

Страйк рассудил, что получил все запланированные ответы, и даже более того: узнал о царапинах на лице, о финансовых проблемах, об утреннем звонке Кинваре.

– Вы нам очень помогли, – сказал он Оливеру, подвинув к нему конверт. – Большое спасибо.

Оливер с явным облегчением поднялся из-за стола, быстро пожал руку Страйку, кивнул Робин и поспешил к выходу. Дождавшись, чтобы он скрылся из виду, Робин со вздохом откинулась на спинку стула.

– Из-за чего такая мрачность? – поинтересовался Страйк, допивая чай.

– Это будет кратчайшее в истории расследование. Иззи хочет, чтобы мы доказали виновность Кинвары.

– Она хочет узнать правду о смерти отца, – ответил Страйк и ухмыльнулся от скептической гримасы Робин. – Допустим, ей втемяшилось, что виновна Кинвара. Ну что, проверим надежность алиби? В субботу я собираюсь в Вулстон. Иззи пригласила меня в дом Чизуэллов, так что я смогу познакомиться с ее сестрой. Может, присоединишься? Пока не зажила травма, не хотелось бы садиться за руль.

– Конечно, – без колебаний ответила Робин.

Идея выбраться из Лондона в компании Страйка, хотя бы на день, была настолько привлекательна, что Робин даже не задумалась о возможных планах Мэтью, хотя он, в свете их неожиданного примирения, вряд ли стал бы возражать.

– Можем поехать на «лендровере». По грунтовым дорогам на нем удобнее, чем на твоем «БМВ».

– Что будешь делать, если тот журналюга не оставит тебя в покое?

– Думаю, на машине от него проще оторваться, чем пешком.

– Вполне возможно.

Когда-то Робин прошла специализированные водительские курсы и сдала экзамен. Страйк никогда не заговаривал об этом вслух, но она была единственным водителем, которому он полностью доверял в поездках.

– В котором часу мы должны быть в Чизуэлл-Хаусе?

– К одиннадцати, – ответил Страйк, – но рассчитывай на весь день. Хочу заодно взглянуть на лачугу Найтов. – Он поколебался. – Не помню, рассказывал тебе или нет… Я оставил Барклая работать по Джимми и Флик.

Страйк приготовился, что сейчас последуют упреки в скрытности и обиды по поводу того, что для Барклая находится работа, а для нее – нет, вернее, расспросы о тех играх, которые вел Барклай (и об их влиянии на весьма шаткое финансовое положение агентства), но Робин сказала скорее удивленно, нежели мстительно:

– Ты же сам знаешь, что не рассказывал. Ну и зачем тебе это понадобилось?

– Понимаешь, я нутром чую, что мы многого не знаем о братьях Найт – за ними стоит последить.

– А меня ты почему-то убеждаешь не полагаться на интуицию.

– Ну, я же известный лицемер. И соберись, – добавил Страйк, поднимаясь из-за стола. – Ты огорчила Рафаэля.

– Чем же, интересно?

– Иззи сказала, что он на тебя запал. А ты возьми да и окажись ищейкой.

– О-о… – протянула Робин и слегка разрумянилась. – Ну, надеюсь, Рафаэль быстро оправится. Он такой.

41

Но то, что с самого начала сблизило нас с тобой… что так тесно связывает нас… Генрик Ибсен. Росмерсхольм
На протяжении многих лет Страйк подолгу размышлял, чем вызывает мрачное молчание у своих подруг. Но в случае с Лорелеей, которая в пятницу весь вечер обиженно молчала, утешало одно: Страйк точно знал, почему она дуется, и, более того, даже готов был в некоторой степени признать ее правоту.

Через пять минут после приезда Страйка в Кэмден ему позвонила Иззи – сообщить о письме от Герайнта Уинна, но еще – он точно знал, – чтобы просто пообщаться. И она была не первой, кто рассчитывал, заключив договор с детективом, приобрести вдобавок нечто вроде отца-исповедника и психотерапевта в одном лице.

Одинокие беззащитные женщины, пользующиеся услугами Страйка, были склонны преувеличивать чувственную составляющую расследования. Конечно, время от времени соблазны случались, но Страйк никогда не спал со своими клиентками. Слишком много значило для него агентство; даже окажись Иззи привлекательной девушкой, он и тогда тщательно следил бы за стерильным профессионализмом их взаимодействия, но ее образ был навсегда отравлен ассоциациями с Шарлоттой.

Страйку и самому не терпелось поскорее свернуть разговор: Лорелея в сапфировом шелковом платье, навевающем мысли о ночной сорочке, выглядела просто забойно, да и тарелки уже ждали, но Иззи впилась в него как клещ. После обсуждения всех вопросов Страйк еще пятнадцать минут тщетно пытался отделаться от клиентки, которая громко и со вкусом хохотала над каждой его фразой, в которой ей чудился хотя бы намек на юмор, так что Лорелея вряд ли осталась в неведении относительно половой принадлежности смешливого абонента на другом конце. Но стоило только Страйку разорвать соединение и начать объяснять Лорелее, что его задержала убитая горем клиентка, как с новостями о Джимми Найте позвонил Барклай. И уже сам по себе факт второго телефонного разговора, пусть и более краткого, серьезно усугубил в глазах Лорелеи первую провинность Страйка.

Это был их первый вечер после того, как Лорелея взяла обратно свое любовное признание. И ее манеры обиженного подранка доказывали неприятное предположение: не имеющая искреннего желания продолжать эти неопределенные отношения, Лорелея, будто бы ослабив хватку и отдалившись, надеялась подвести его к мысли о сильной влюбленности. Потратив на телефонные разговоры более тридцати минут, в течение которых ужин медленно скукоживался в духовке, Страйк уже не надеялся на безмятежный вечер и возобновление романа.

Прими Лорелея его искренние извинения, этот вечер мог бы завершиться в постели. Но в половине второго ночи она в конце концов разрыдалась от смеси самобичевания и самооправдания, а Страйк слишком устал и потерял настрой продолжать, отчего, как он опасался, Лорелея утвердилась во мнении, что настрой уже не вернуть никогда.

Пора завязывать, думал Страйк, невыспавшийся и опустошенный, вставая в шесть утра и стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Лорелею. Решив не завтракать, поскольку дверь на кухню теперь заменяли бряцающие подвески в стиле ретро, Страйк прокрался вверх по лестнице к выходу – и тут показалась Лорелея, заспанная, растрепанная, грустная и весьма соблазнительная в коротком кимоно.

– Даже не попрощаешься?

«Только не реви. Прошу, не реви».

– Ты так мирно спала. Я должен идти, Робин подхватит меня возле…

– А, – отозвалась Лорелея. – Конечно, разве можно заставлять Робин ждать?

– Я позвоню.

На пороге до Страйка донеслось нечто вроде всхлипа, но его заглушили шорохи открываемой двери и щелчок замка.



В запасе оставалась еще уйма времени, так что Страйк заглянул в «Макдональдс», взял яичный «макмаффин» с большим кофе и позавтракал за грязным столом, в компании других жаворонков, залетевших сюда субботним утром. Сидевший к нему спиной парень с гнойником на шее читал «Индепендент», и на первой полосе Страйк успел выхватить глазом заголовок: «Министр спорта разводится». Вытащив телефон, он загуглил: «Уинн муж». На дисплее немедленно запестрели сходные заголовки: «Министр спорта расстается с мужем „по обоюдному согласию“», «Делия Уинн берет паузу в связи с кризисом брака», «Незрячая госпожа министр, куратор Паралимпийских игр, на грани развода».

Крупные издания сообщали эту весть кратко, по-деловому, изредка добавляя пару деталей об успехах Делии в политике и прочих сферах. Газетчики, должно быть, с особой тщательностью обходили молчанием все, что подпадало под судебное предписание. В два укуса Страйк разделался с «макмаффином», закинул в зубы сигарету и похромал на улицу. Там он закурил и решил проверить сайт одного скандально известного блогера.

Последний пост был опубликован всего пару часов назад.

Слыхали о грядущем разводе стремной парочки из Вестминстера, известной своим пристрастием к молоденьким сотрудникам?
Муж вот-вот растеряет всех своих политических приспешников, на которых давно делал ставку, а жена, чтобы заглушить боль расставания, уже нашла себе очередного юного «помощника».


Минут через сорок Страйк, обогнув одинокую фигуру под вывеской в стиле ар-нуво и оставив позади фасад станции метро «Бэронз-Корт», прислонился к почтовой тумбе и продолжил чтение. Уинны состояли в браке свыше тридцати лет. Единственной известной Страйку семейной парой с таким стажем были его тетушка и дядя: те забирали их с сестрой к себе в Корнуолл, когда мать не могла или не хотела с ними возиться.

Чтение прервал знакомый рев мотора. К Страйку подкатил древний «лендровер», перешедший к Робин от родителей. Вид копны золотистых волос разогнал усталость и подступающую депрессию. Внезапно Страйк почувствовал прилив сил.

Открыв дверцу, он забросил вещи в машину; Робин поздоровалась, отметив про себя его помятую физиономию.

– Да пошел ты!.. – бросила она водителю, раздраженно сигналившему сзади, чтобы Страйк не задерживал движение.

– Извини… Черт, нога. Собирался кое-как.

– Ничего страшного… Сам такой!.. – прокричала Робин нетерпеливому водителю, который теперь объезжал ее автомобиль, ругаясь и жестикулируя.

Страйк наконец-то устроился на пассажирском сиденье и захлопнул дверь; Робин тронулась с места.

– Ушла без помех? – осведомился Страйк.

– Ты о чем? – не поняла Робин.

– О журналюге.

– А! Да, все нормально, отцепился. Устал.

Страйк подумал, как тяжело, наверное, было Мэтью смириться с тем, что субботний день жена решила посвятить работе.

– Ты в курсе насчет Уиннов?

– Нет, а что такое? – откликнулась Робин.

– Разбежались.

– Что?!

– Разбежались. Только ленивый об этом не трубит. Вот, послушай. – Он зачитал ей светскую хронику с политического сайта.

– Ну и дела, – пробормотала Робин.

– А мне вчера вечером позвонили с интересными новостями, – сообщил Страйк перед поворотом в направлении трассы М4.

– И кто же?

– Иззи и Барклай, – ответил Страйк. – Иззи вчера получила письмо от Герайнта.

– Серьезно?

– Вполне. Отправлено несколько дней назад, но не в лондонскую квартиру, а в Чизуэлл-Хаус, так что Иззи вскрыла конверт только по возвращении в Вулстон. Я попросил переслать мне скан. Хочешь послушать?

– Давай.

– «Моя дражайшая Изабелла…» – начал Страйк.

– Господи… – содрогнулась Робин.

– «Надеюсь, Вы поймете, почему мы с Делией, в свете постигшей Вас утраты, не сочли уместным связываться с Вами немедленно. Мы делаем это теперь, в духе сострадания и дружеского расположения».

– Это обязательно прописывать открытым текстом?..

– «Мы с Делией не всегда сходились с Джаспером во мнениях относительно политики и жизненной позиции, однако всегда будем помнить, что это был образцовый семьянин, и выражаем искреннее сочувствие Вашему горю, пережить которое нелегко. Вы успешно и достойно выполняли поручения Джаспера, и без Вас наш маленький коридор уже никогда не будет прежним».

– Да он Иззи в упор не замечал!

– Что и сообщила мне Иззи во вчерашнем разговоре. Подожди, тут дальше про тебя. «Не могу поверить, что Вы имели какое-либо касательство к почти наверняка незаконной деятельности женщины, которая именовала себя „Венецией“. Считаем необходимым довести до Вашего сведения, что в настоящее время мы расследуем вероятность того, что во время многократных проникновений в наш офис она обеспечила себе доступ к конфиденциальной документации».

– Ни на что, кроме розетки, я даже не смотрела, – проворчала Робин. – И никаких «многократных» проникновений не было. Их было всего три. Это тянет максимум на «несколько».

– «Как Вам известно, трагедия самоубийства коснулась и нашей семьи. Мы сознаем, что этот период будет для вас крайне тяжелым и болезненным… Волею судеб наши семьи оказались рядом на самом трудном этапе жизни. С искренними чувствами…» – и тэ дэ, и тэ пэ.

Страйк закрыл вложение.

– Странные какие-то соболезнования, – прокомментировала Робин.

– Это угроза. Если Чизуэллы проболтаются о том, что ты раскопала в отношении Герайнта и благотворительного фонда, Уинн, прикрываясь тобой, расквитается с ними по полной.

Робин свернула на магистраль.

– Когда, говоришь, это было отправлено?

– Пять… нет, шесть дней назад, – проверил Страйк.

– Похоже, Герайнт тогда еще не знал, что его ждет развод, согласен? И потом, к чему эта болтовня про коридор, который без нее никогда не будет прежним? Ведь если они с Делией расстались, значит он потерял работу?

– Логично, – согласился Страйк. – А как тебе Аамир Маллик – симпатяшка?

– Кто?.. А, «юный помощник». Да вроде не урод, но и не рекламный красавчик.

– Думаю, без него тут не обошлось. Многих ли молодых людей Делия берет за руку и называет ласковыми словами?

– Сложно представить, что он ее любовник, – сказала Робин.

– «Человек ваших привычек»… – процитировал Страйк. – Жаль, что ты не запомнила номер стиха.

– О романе с женщиной в возрасте?

– Все самые известные стихи Катулла именно об этом, – сказал Страйк. – Он был влюблен в женщину старше себя.

– Аамир не влюблен, – заметила Робин. – Ты же слышал запись.

– Допустим, страсти в голосе нет. Но хорошо бы узнать, что за животные звуки доносятся из его жилища по ночам. Даже соседи жалуются.

Нога пульсировала. Нагнувшись, чтобы пощупать границу между протезом и культей, Страйк подумал, что отчасти сам виноват: собирался на выход второпях и без света.

– Тебя не смутит, если я поправлю?..

– Ни разу, – ответила Робин.

Страйк закатал штанину. После того как он вынужденно провел две недели без протеза, кожа на культе так и не привыкла к возобновлению трения. Страйк извлек из сумки мазь «E45» и щедро обработал большое красное пятно.

– Раньше нужно было это сделать, – произнес он извиняющимся тоном.

Заключив по наличию сумки, что Страйк ночевал у Лорелеи, Робин подумала: чем же он так увлекся, если забыл о ноге? Они с Мэтью в последний раз занимались сексом в свою годовщину.

– Оставлю ненадолго так, – сказал Страйк, закидывая и сумку, и протез на заднее сиденье, где, как он теперь убедился, не было ничего, кроме клетчатого термоса и двух пластмассовых чашек.

Это его разочаровало. Когда они с Робин раньше выбирались из Лондона, на заднем сиденье всегда лежал полный пакет еды.

– А что, печенья нету?

– Ты же худеешь?

– Перекус в дороге не считается, это тебе любой диетолог подтвердит.

Робин усмехнулась:

– «К черту калории: Диета от Корморана Страйка».

– «Голодный Страйк: загородные поездки, в которых умираешь от недоедания».

– Значит, надо было позавтракать, – указала Робин и снова, досадуя на себя, задалась вопросом о времяпрепровождении, которое не оставило Страйку времени на еду.

– Я позавтракал. А теперь печенья охота.

– Можем где-нибудь остановиться, чтобы ты подкрепился. Времени еще полно.

Робин плавно обгоняла всяких неторопливых бездельников, а Страйк отдавался легкости и спокойствию, которые определенно были вызваны не только тем, что он снял протез, и даже не тем, что вырвался из квартиры Лорелеи – безрадостной мещанской обители. Удивляло другое: сейчас без протеза он не испытывал ни напряга, ни даже неловкости. После взрыва, оторвавшего ему голень, он до сих пор с трудом пересиливал тревогу, которая накатывала всякий раз, когда машиной управлял не он сам, а кто-то другой; более того, в глубине души у него засело идущее из детства недоверие к женщинам за рулем. Однако утренний душевный подъем, охвативший его при виде «лендровера» Робин, объяснялся не одним лишь признанием ее водительского мастерства. И сейчас, пока Страйк следил за дорогой, его покалывали воспоминания, одновременно приятные и гнетущие, подернутые ароматом белых роз, как будто он на ступенях снова обнимал Робин в день ее свадьбы, а потом нечаянно касался ее губ на раскаленной солнцем больничной парковке.

– Не достанешь мне темные очки? – попросила Робин. – Вот здесь, открой мою сумку.

Страйк так и сделал.

– Чаю хочешь? – предложил он.

– Пока нет, – ответила Робин, – но ты пей.

Он потянулся назад за термосом и налил себе полную чашку. Чай был заварен именно по его вкусу.

– Вчера я спросил Иззи о завещании Чизуэлла, – сказал Страйк.

– И много он оставил? – поинтересовалась Робин, вспоминая обшарпанную гостиную в доме на Эбери-стрит.

– Гораздо меньше, чем можно было ожидать. – Страйк достал блокнот, где зафиксировал полученные сведения. – Оливер оказался прав. Чизуэллы сосут лапу… хм… пока что в переносном смысле. Видимо, папаша Чизуэлла промотал большую часть состояния на женщин и лошадей. Развод с леди Патрисией тоже обошелся недешево. Богатые родители наняли для нее лучших адвокатов. Иззи с сестрой живут безбедно только благодаря денежным вливаниям с материнской стороны. Там учрежден трастовый фонд, а значит, шикарной квартире Иззи в Челси ничто не угрожает. Мать Рафаэля отсудила у Чизуэлла алименты, ободрав его как липку. То немногое, что осталось, он вложил в рискованные акции по совету своего зятя-брокера. Но тот уже сам локти кусает. С Иззи лучше об этом не заговаривать. Обвал две тысячи восьмого фактически выбил Чизуэлла из седла. Он задергался по поводу своей последней воли: хотел подстраховаться, чтобы избавить семью от всевозможных выплат. Лишившись большей части состояния, он переписал некоторые фамильные реликвии, а также дом на старшего внука…

– На Прингла, – подсказала Робин.

– Как?

– На Прингла. Старшего внука зовут Прингл. У Физзи трое детей, – пояснила Робин. – Иззи может болтать о них бесконечно: Прингл, Флопси и Понг.

– Обалдеть, – бросил Страйк, – телепузики какие-то.

Робин засмеялась.

– Похоже, Чизуэлл надеялся поправить свои дела продажей усадебных земель и какого-нибудь имущества, не интересующего домочадцев. Дом на Эбери-стрит был перезаложен.

– Выходит, Кинвара со своим табуном обретается в усадьбе приемного внука? – подытожила Робин, переключая передачу, чтобы обогнать грузовик.

– Да, в завещании указано, что Кинвара может оставаться в доме пожизненно либо до заключения повторного брака. Сколько лет этому Принглу?

– Лет десять, наверное.

– Что ж, интересно будет узнать, выполнит ли семья это условие, притом что одна из падчериц обвиняет Кинвару в убийстве. Кстати, Иззи далеко не уверена, что ей самой надолго хватит средств на повседневные нужды. Своим дочерям Чизуэлл отписал по пятьдесят штук, а внукам – по десять каждому, но не факт, что денег на это хватит. То есть Кинваре перепадут какие-то крохи от продажи дома на Эбери-стрит, плюс личные вещи, минус то ценное, что уже отписано внуку. Проще говоря, ей остается барахло, на которое никто не позарится, и подарки, полученные от мужа в браке.

– А Рафаэль, значит, пролетает?

– Я бы не стал о нем сокрушаться. По словам Иззи, его гламурная маменька виртуозно обирала богатых лохов. Он может рассчитывать на ее квартиру в Челси. Иными словами, убивать Чизуэлла из-за денег не имело смысла, – заключил Страйк. – Как там зовут вторую сестрицу? Язык не поворачивается говорить «Физзи».

– София, – заулыбалась Робин.

– Да, так вот, ее можно сразу вычеркнуть. Я проверил: когда наступила смерть отца, она была в Нортумберленде, где брала урок верховой езды для лиц с ограниченными возможностями. Рафаэлю смерть отца не выгодна ни с какой стороны, и он, по мнению Иззи, это понимал, хотя проверить его не мешает. Сама Иззи, как она выражается, «слегка перебрала» в Ланкастер-Хаусе и на другой день была «в разобранном состоянии». Соседи могут подтвердить, что в момент смерти Чизуэлла она пила чай во внутреннем дворике. О чем вчера вечером та доложила мне без тени смущения.

– Остается Кинвара, – сказала Робин.

– Верно. Коль скоро Чизуэлл не рассказывал ей о своем обращении в частное детективное агентство, можно предположить, что он темнил насчет финансового положения семьи. Допускаю, что Кинвара ожидала получить куда более жирный куш, но при этом у нее…

– …самое надежное алиби из всей родни, – подхватила Робин.

– Точно, – сказал Страйк.

Уже остались позади живые изгороди из цветущих и зеленых кустарников, окаймляющие трассу на территории Виндзора и Мейденхеда. Теперь по обеим сторонам тянулись вековые деревья – не иначе как свидетели гибели своих сородичей, павших жертвами этой самой трассы.

– Барклай тоже сообщил кое-что интересное, – продолжил Страйк, перелистнув пару страниц блокнота. – Джимми Найт со дня смерти Чизуэлла ходит мрачнее тучи, но о причинах помалкивает. В среду вечером он, похоже, довел Флик до белого каления: твердил, что согласен с ее бывшей квартирной соседкой в вопросе буржуазных замашек Флик… Ничего, если я окно приоткрою и покурю?

Прохладный ветер бодрил, но от него у Страйка слезились воспаленные глаза. Высовывая между затяжками тлеющую сигарету наружу, он продолжил:

– …и Флик жутко взбеленилась: стала кричать, что «разгребает за ним дерьмо» и не виновата, если он «просрал» – записано со слов Барклая – сорок тысяч. Потом она в ярости умчалась, а в четверг вечером Джимми эсэмэской сообщил Барклаю, что уезжает в родные края проведать брата.

– Выходит, Билли сейчас в Вулстоне? – поразилась Робин и поймала себя на том, что уже стала считать Найта-младшего едва ли не вымышленным персонажем.

– Не исключено, что Джимми приплел брата просто для отвода глаз. А куда его понесло – этого мы знать не можем. Короче, вчера вечером Джимми и Флик снова появились в пабе, и каждый сиял, как медный таз. Барклай уверен, что помирились они по телефону, а кроме того, за два дня его отсутствия Флик нашла себе завидную небуржуазную работенку.

– Что ж, мы за нее рады, – сказала Робин.

– А как ты сама относишься к работе в торговле?

– Я?.. Ну, школьницей подрабатывала в магазине, – ответила Робин. – А что?

– Флик устроилась на почасовую работу в какую-то ювелирно-сувенирную лавку в Кэмдене. Владелица, как она сообщила Барклаю, – «чокнутая викканка»[37]. Заработок грошовый, хозяйка злющая – никто к ней не идет.

– А вдруг они меня узнают?

– Найты тебя вживую никогда не видели, – сказал Страйк. – Если ты радикально изменишь прическу, достанешь из загашника свои цветные контактные линзы… Сдается мне, – он глубоко затянулся, – что Флик многое скрывает. Откуда она узнала, за какие грехи можно шантажировать Чизуэлла? Не забывай, это ведь она поделилась с Джимми, что само по себе странно.

– Постой, – встрепенулась Робин. – Это как?

– Да вот так: когда я за ними следил на марше протеста, она ему все припомнила, – сказал Страйк. – Разве я тебе не говорил?

– Нет, – ответила Робин.

И Страйк, услышав это, вспомнил, что после того марша неделю отлеживался у Лорелеи и до такой степени злился на Робин за отказ выйти на работу, что почти с ней и не разговаривал. Потом они встретились в больнице, где его мысли были заняты совсем другим, и он, вопреки своей обычной методичности, не сообщил ей необходимые сведения.

– Ну извини, – сказал он. – Это было после вашей…

– Да-да, – перебила Робин. Ей и самой неприятно было вспоминать те выходные. – Что конкретно она ему припомнила?

– Что он только благодаря ей узнал о махинациях Чизуэлла.

– Ерунда какая-то, – сказала Робин, – ведь это он вырос в непосредственной близости от Чизуэлла, а не Флик.

– Но то, за что они его шантажировали, случилось всего шесть лет назад, уже когда Джимми жил отдельно, – напомнил ей Страйк. – Если тебе интересно мое мнение, Джимми только потому и не отпускает от себя Флик, что она слишком много знает. Он опасается, как бы она не развязала язык. Если тебе не удастся ничего из нее вытянуть, всегда можно будет сказать, что торговля побрякушками – это не твое, и тут же взять расчет, но их отношения находятся сейчас на той стадии, когда девушка готова открыть душу доброжелательному постороннему слушателю. И не забывай еще вот что, – он выбросил в окно окурок и поднял стекло, – она обеспечивает Джимми алиби на момент смерти Чизуэлла.

Радуясь новой возможности поработать под прикрытием, Робин сказала:

– Я и не забываю.

Она не могла предвидеть, как отреагирует Мэтью на ее появление с выбритыми висками или синими волосами. Узнав, что субботу она проведет со Страйком, он не стал изображать обиду. Нескончаемые дни с пользой проведенного домашнего ареста и ее сочувствие, выраженное после конфликта Мэтью с Томом, вроде бы обеспечили ей кредит доверия.

Вскоре после половины одиннадцатого они свернули на грунтовую дорогу, которая, извиваясь, вела в долину, где угнездился крошечный поселок Вулстон. Чтобы Страйк мог пристегнуть протез, Робин остановила машину в тени живой изгороди, густо увитой диким виноградом. Убирая в сумку темные очки, она заметила два сообщения от Мэтью. Они поступили пару часов назад, но звуковой сигнал, очевидно, утонул в дребезге «лендровера».

В первом говорилось:

На весь день. А Том?


Второе было отправлено на десять минут позже:

Рабочая переписка, извини.


Перечитывая эти короткие фразы, Робин услышала:

– Обалдеть.

Управившись с протезом, Страйк смотрел через окно куда-то вдаль.

– Что там такое?

– Погляди-ка вон туда.

Страйк указывал назад, в сторону холма, который они только что миновали. Робин склонила голову, стараясь понять, что привлекло его внимание.

На известковом склоне был вырезан гигантский доисторический рисунок белого животного. Вначале она приняла его за стилизованного леопарда, но одновременно с тем, как ее осенило, Страйк проговорил:

– «Его задушили наверху, прямо возле лошади».

42

…В семье всегда – не одно, так другое, все какие-нибудь неприятности. Генрик Ибсен. Росмерсхольм
Поворот на Чизуэлл-Хаус указывала облупившаяся деревянная стрелка. Заросшая, вся в рытвинах подъездная дорога граничила по левую руку с чащобой, а по правую – с длинным лугом, разделенным электрозаборами на левады, где бродили лошади. Пока «лендровер», приближаясь к невидимому дому, с грохотом нырял из одной выбоины в другую, два самых крупных жеребца, растревоженные шумной, незнакомой машиной, заметались. После этого пошла цепная реакция: остальные тоже переполошились, а два главных нарушителя спокойствия уже лягали друг друга.

– Ничего себе, – сказала Робин, косясь на лошадей из тряского «лендровера». – Она жеребцов держит вместе.

– А это неправильно, да? – спросил Страйк, глядя, как гривастое, черное как смоль животное куснуло и ударило задними копытами своего крупного собрата, которого сыщик, далекий от коневодства, назвал бы коричневым, хотя для такого окраса наверняка имелся специфический лошадиный термин.

– Обычно так не делают. – Робин содрогнулась, когда задние копыта черного жеребца коснулись бока соседа.

За поворотом взгляду открылся простой особняк в неоклассицистском стиле, сложенный из камня грязно-желтого цвета, с давно не мытыми окнами. Покрытый гравием передний дворик, выщербленный, как и подъездная дорога, порос сорняками; у входа почему-то стояло большое корыто с кормом для лошадей. На этой площадке уже были запаркованы три автомобиля: красная «Ауди-Q3», зеленый спортивный «рейнджровер» и старенькая, заляпанная грязью «гранд-витара».

Справа от дома располагалась конюшня, а слева – широкая лужайка для крокета, давно заросшая ромашками. За домом опять начинались густые лесные заросли.

Как только Робин затормозила, из парадной двери с лаем вырвались раскормленный черный лабрадор и жесткошерстный норфолк-терьер. Лабрадор был, судя по всему, настроен благодушно, зато терьер с мордой злобной обезьяны исходил лаем и рычаньем до тех пор, пока возникший на пороге светловолосый мужчина в полосатой рубашке и горчичного цвета вельветовых брюках не прокричал:

– Фу, Рэттенбери!

Пристыженный пес перешел на тихое ворчанье, но не сводил глаз со Страйка.

– Торквил Д’Эмери, – нараспев представился блондин, подходя к Страйку с вытянутой рукой. У него были ввалившиеся голубые глаза и блестящие розовые щеки, словно не знавшие бритвы. – Этот пес – гроза здешних мест, но вы на него не обращайте внимания.

– Корморан Страйк. А это…

Когда Робин тоже протянула руку, из дома выскочила растрепанная рыжеволосая Кинвара в старых бриджах для верховой езды и застиранной футболке.

– Да что же это такое?.. Вы, вообще, не имеете представления о лошадях? – визгливо напустилась она на Страйка и Робин. – Зачем было так мчаться по дороге?

– Да по этой дороге нужно в каске ездить, Кинвара! – крикнул Торквил в сторону ее удаляющейся фигуры, но хозяйка дома неслась дальше, будто не слышала. Вытаращив глаза, он обратился к Страйку и Робин: – По такой дороге, будь она неладна, – только не снижая скорости, а иначе недолго и в яме застрять, ха-ха. Входите… А, вот и Иззи.

Иззи вышла из дверей в темно-синем платье рубашечного покроя, с сапфировым крестом на шее. К удивлению Робин, она обняла Страйка, как старого друга, приехавшего выразить соболезнования.

– Привет, Иззи. – Он сделал полшага назад, чтобы высвободиться из ее объятий. – С Робин вы, естественно, знакомы.

– О да, теперь буду привыкать обращаться к тебе «Робин». – Она улыбнулась и расцеловала Робин в обе щеки. – Ты уж извини, если с языка сорвется «Венеция», – мысленно только так тебя и называю. Слышали новость о Уиннах? – на едином дыхании спросила Иззи.

Они покивали.

– Жуткий, жуткий человечишка, – выговорила Иззи. – Я рада, что Делия его выперла. Входите же… А где Кинвара? – повернулась она к зятю, сопровождая гостей в дом, мрачный после яркого солнечного света.

– Да лошади проклятые опять нервничают, – прокричал Торквил, перекрывая возобновившийся лай норфолк-терьера. – Фу, Рэттенбери, пошел вон, тебе в доме не место.

Пес заскулил и начал скрестись когтями в дверь, захлопнутую у него перед носом. Лабрадор успел тихо скользнуть за Иззи и вместе со всеми направился в гостиную по грязноватому коридору, который заканчивался широкой каменной лестницей. Высокие окна этой комнаты выходили на лужайку для крокета, за которой начиналась лесная чаща. Откуда ни возьмись на заросшую лужайку с оглушительным визгом выбежали трое белоголовых ребятишек, которые, впрочем, тут же скрылись из виду. Ничто в их облике не напоминало о современности. И одежда, и стрижки будто бы перенеслись сюда из сороковых годов.

– Потомство Торквила и Физзи, – любовно сообщила Иззи.

– Отпираться не стану, – гордо сказал Торквил. – Супруга моя наверху, сейчас за ней схожу.

Отвернувшись от окна, Робин почувствовала сильный, головокружительный аромат, который вызвал у нее безотчетное напряжение: оказалось, что на столике у дивана стоит ваза с восточными лилиями. Цветы были того блекло-розового оттенка, что и выгоревшие, некогда алые шторы, и истертая обивка стен, где несколько пунцовых прямоугольников намекали на недавно снятые картины. Над каминной полкой висело одно из немногих оставшихся полотен, изображавшее кобылу броского коричнево-белого окраса, трогающую носом чисто-белого жеребенка, свернувшегося на соломе.

Под этим полотном, спиной к пустой каминной топке, неподвижно стоял Рафаэль – они даже не сразу его заметили. В этой сугубо английской гостиной, с линялыми диванными подушками, грудой книг по садоводству на журнальном столике и щербатыми лампами в китайском стиле, он выглядел стопроцентным итальянцем.