Потому что, когда наступает ночь и в небе расцветают голубые молнии, все меняется. Что-то происходит с воздухом. Модерновые постройки и симпатичные белые коттеджи выглядят вдруг не столь безупречными. Уличные фонари тускнеют, а в трубках неоновых ламп обнаруживается множество погибших насекомых, которых днем здесь не было. Люди уже не машут друг другу. Наоборот, они, ссутулившись и потупив взгляды, спешат по домам.
Странные происшествия в ночном Винке – обычное дело. К примеру, многие просыпаются с острым чувством, что кто-то стоит у тебя во дворе, перед домом или за ним. И никогда не знаешь, пришел ли чужак именно к твоему дому, или он – или она – следит за тобой и твоей семьей; он просто здесь, темный и тихий. Что здесь особенно исключительно, это что все сводится лишь к ощущениям, к иррациональной убежденности, какая бывает во сне. Мало кто из жителей Винка в таких случаях хотя бы выглянет в окно, в основном потому, что знают: выглянув, убедятся, что ощущение их не обмануло – чужак действительно стоит на лужайке, темный, безликий и неподвижный, – и, больше того, взгляд на него не останется без последствий.
В Винке есть дома, куда никто не входит и не выходит, хотя на газонах чисто, деревья подстрижены, клумбы в цветах. А иногда ночью, вздумай вы подсмотреть – но вы, конечно, не станете, – вы увидите в темных окнах бледные лица.
Вечерами в Винке обычное дело для человека, выносящего мусор в переулок за домом, услышать вдруг рядом обращающийся к нему голос. Посмотрев, он увидит говорящего за высоким деревянным забором соседнего дома и ничего не разглядит, кроме темного силуэта и света соседских окон, пробивающегося между планками. Что шепчет он, неизвестно, он говорит на неведомом языке, передать который никому еще не удавалось. Человек ничего не ответит – самое главное, ничего не отвечать – и медленным шагом вернется домой, и ничего не скажет жене и родным. Утром от того, кто стоял за забором, не будет и следа.
С утра жители Винка часто обнаруживают, что кто-то порылся на их свалке или примял траву, и не станут ни жаловаться, ни обсуждать этого с другими.
В Винке мало кто держит домашних животных. А те, кто держат, не выпускают их из дома. Питомцы не разгуливают по улицам, поскольку слишком часто не возвращаются утром домой.
На окраинах Винка, там, где кончается лес и начинаются каньоны, со склонов часто слышны звуки флейты и крики, а в особенно ясные ночи видны мигающие огоньки – слабые и неспокойного желтого оттенка – и множество темных фигур, прямо и неподвижно стоящих на камнях.
Люди стараются не забывать. Стараются не забывать свой дом, откуда они приехали. И еще стараются не забывать, что теперь их дом здесь, в Винке.
Жители Винка все это знают, насколько хотят знать. Все это терпят, как дождливый сезон или назойливых енотов. К тому же, что ни говори, не бывает совершенных мест. Всюду найдутся проблемы. К тому же, кто хочет, может договориться.
Глава 16
Подходит третий час ночи, и Том Болан пьян в стельку, пьян как извозчик, невзирая на свой желудок. Он сидит на полу в темноватом коридоре рядом с биржевым телеграфом, и компанию ему последние два часа составляет бутылка «Бушмилла» на 750 миллилитров («почтенной величины», как выражается Болан), и, что касается Болана, по сию пору она была превосходным собеседником, поскольку ни разу не возразила на высказанные им противоречивые утверждения.
Он поплатится утром, и не только похмельем; желудок тоже взбунтуется. Но ему плевать. У него выдались чертовски трудные дни.
Никто из его людей: ни Ди, ни Норрис, ни Циммерман – не мог на милю подойти к Винку, чтобы что-то не стряслось – причем стряслось не в смысле «вляпался в собачье дерьмо», а в смысле: «рояль на голову свалился». Ди в лапшу порезали шины, пока он закупался в лавочке на углу, и еще кто-то воткнул острый осколок льда в подушку водительского сиденья; в благополучном доме Циммермана загорелась проводка (слава богу, его не было дома), так что выгорела и его квартира, и те, что напротив; а Норрис… господи боже, словами и близко не опишешь. Ладно еще, когда он носился, рыдая, покрытый грибными нитями букв, но когда они стали лопаться и истекать слизью…
Болан понимает, что все это – сообщения. В случае с Норрисом – даже в слишком буквальном смысле. Кто-то опознал исполнителей и гонит их из города. Болан понимает, как ему повезло, что он никого не убивал… или что там они сделали.
Болана происходящее задевает лично. Предполагалось, что его люди ничем не рискуют. Болан не считает себя лучшим в мире боссом, но и не станет сидеть сложа руки, когда вокруг его мальчиков кружат акулы.
С другой стороны, он никогда не сталкивался с людьми из Винка, ни разу. И не пора ли, думает он, перестать называть их людьми? Но другого названия для них у Болана нет… Мужчина в панаме представляется ему не человеком, а указательным пальцем, высунувшимся из-под воды, и если даже на подушечке пальца нарисована улыбающаяся рожица и он наряжен как человечек, пусть он даже похож на человека, но на самом деле… на самом деле он часть того, что скрывается под водой и гораздо, гораздо больше этого пальца.
Чем и объясняется алкогольная отвага, бурлящая сейчас в кишках у Болана.
Биржевой аппарат в конце коридора оживает. Болан сперва садится прямо, потом неуверенно встает, а тем временем бронзовые челюсти высовывают бумажный язычок.
КТО ЭТА ДЕВУШКА
– Эта девушка? – повторяет Болан. – Серьезно, вас девушка интересует? Мои мальчики под огнем, а вы все про чертову девчонку? Мы все исполнили, как вы сказали, и вы обещали, что мы под защитой! Что с нами ничего плохого не случится. Где ваша защита, черт возьми?
Пауза. Болан чувствует, что аппарат несколько ошарашен его вспышкой. До сих пор он никогда с ними не препирался.
Наконец аппарат снова начинает писать:
ВЫ ДОСТАВИЛИ СЛЕДУЮЩИЙ ТОТЕМ
– Череп? – отзывается Болан. – Ну да, сегодня вечером забросили.
ТОГДА ВАМ НЕ О ЧЕМ БЕСПОКОИТЬСЯ
– Это с какого хрена, по-вашему?
В ответ телеграф выплевывает одно слово:
УЖАСНУТЬ
Болан тупо смотрит на бумажную ленту.
– Думаете, он их напугает?
Молчание аппарата ясно говорит: «А то как же». Болан не понимает, как неодушевленный предмет умудряется выглядеть самодовольно, но аппарату это удается.
Он снова начинает печатать – знакомый вопрос:
КТО ЭТА ДЕВУШКА
Болан вздыхает.
– Зовут Мона Брайт. Говорят, получила дом в Винке по наследству. Как такое могло случиться, меня не спрашивайте. Насколько я знаю, ничего такого не сделала, просто въехала в дом. Там вроде бы никто не жил лет тридцать или около того. Вопросы задает, но не опасные. Большей частью расспрашивает про мать, которая, видимо, работала в Кобурнской, пока та еще тикала, но никто про нее не слышал. Должно быть, она уехала из Винка до… – он замолкает, сообразив, что коснулся больного места, – до всего.
Он ждет скорого ответа, но ответа нет. Болан неуверенно обводит взглядом коридор.
– Алло?
Может, он их обидел? Им явно не нравится, что ему известно, откуда они взялись – или хотя бы когда. Но тут аппарат снова начинает печатать:
ЕЕ МАТЬ
Болан пьяно таращит глаза.
– Чего?
Ответ:
ТОЧНО ЛИ ОНА СКАЗАЛА ЕЕ МАТЬ
«Чертова штуковина не ставит знаков препинания», – вспоминает Болан. Должно быть, имелось в виду: «говорила о своей матери».
– Ага, – отвечает он. – Кое с кем в городе о ней говорила. Между прочим, и с той клушей из суда, что вы так ненавидите. Не знаю, разузнала что или нет.
После долгой-долгой паузы появляется:
ВЫ УВЕРЕНЫ
Болану и неловко, и досадно. Никогда еще они не задавали так много вопросов.
– Да, – говорит он, – да, совершенно уверен. У меня четыре свидетеля. Хотя мои мальчики, собирая сведения, чуть не расстались со скальпами. Прикажете что-то предпринять?
Новая пауза длится еще дольше. Они, кто бы они ни были, здорово призадумались. Приятно видеть их в растерянности.
Аппарат снова тикает:
НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЙТЕ
– И всего-то? – удивляется Болан. – Хотите, чтобы я сидел смирно? Скажите хоть, что там завтра будет внизу.
Ответ аппарата краток и сладок, как последнее прости:
ПОЛНЫЙ ХАОС
Глава 17
В эту ночь Мона спит. Опять крепко спит, сон жесткий, черный и надежный. И, как в прошлый раз, видит сон.
Ей снится, что она стоит на дорожке к дому матери. Ночь, деревья танцуют под ветром. И она видит свет в окне на фасаде, и в луче света лежит матрас, и кто-то – черноволосая девочка (волосы такие же черные, как у Моны) – спит на боку, отвернув лицо от окна.
Мона подходит к двери, берется за ручку. И оглядывается.
На улице люди. Они смотрят так, словно чего-то ждут от нее. Они немножко похожи на людей, виденных Моной в Винке, на случайных знакомых: вот повар из «Хлои» – Франклин, и миссис О’Клири, которая работает на полставки на почте, и так далее, – но вместо лиц несомненно маски, маски из папье-маше с резкими неровными изгибами. Темные пустые глаза, губы недобро кривятся. Из-за их спин, оттуда, куда не достигает свет фонарей, наблюдают за ней другие, но те, насколько можно рассмотреть в темноте, не слишком похожи на людей. Есть среди них приземистые и многорукие. Есть высокие и хрупкие, словно стеклянные. И где-то еще дальше слышится звук флейты или разбитой органной трубы.
Отвернувшись, Мона открывает дверь. За дверью не прихожая. Дверь распахивается в длинный темный коридор. Лампы под абажурами бросают со стены лужицы света. Что-то видится Моне в конце коридора, вроде бы свет, но от чего – она не разбирает.
Она оглядывается на людей с картонными лицами. Те невозмутимо отвечают на ее взгляд. Снова, отвернувшись, она идет по коридору.
Он тянется без конца. В какой-то момент пол и потолок вздрагивают, как от недалекого землетрясения. С потолка сыплются облачка пыли, и где-то слышен низкий рокот.
На дальнем конце коридора – зеркало. Не просто зеркало – ванная. Она видит оплывшие, как на картине Дали, ручки крана и понимает, что оказалась в верхней ванной, в той, куда попала молния. Мона видит себя в зеркале… только она ли это? В свете одной лампы приближающаяся женщина походит на ее мать, улыбается ей…
Присмотревшись, Мона машет в ответ.
Отражение поднимает палец: внимание! Затем, дотянувшись до лампочки под потолком, выкручивает ее. Свет в зеркале гаснет, а в руке отражения вдруг возникает крошечная жемчужина света, словно похищенный у лампочки луч.
Мона оглядывается на лампу по свою сторону зеркала. Свет горит, никто его не крал.
Отражение поднимает светящуюся жемчужину, показывает ее Моне. Потом, широко открыв рот, забрасывает ее глубоко в горло, за язык, и тогда ее глаза и ноздри освещаются, и Моне видно, что отражение полое, а на месте глаз у него провалы глазниц, как у тыквенной головы. Отражение проталкивает огонек все глубже в глотку, дальше и дальше, а потом, выдвинув голову вперед, устремляет на Мону пустые глазницы – полая кукла, ничего, кроме тонкой кожи.
Потом Мона слышит вопль и просыпается.
Она у себя в спальне, на матрасе. Ветер хлещет по дому, все окна полны шорохом ветвей, и сперва Мона решает, что крик ей послышался. Но тут сверху доносится новый вопль, пронзительный визг перепуганного ребенка, и Мона вскакивает с постели.
На полпути по лестнице она замечает, что держит в руке пистолет. Старые привычки умирают с трудом, но поразмыслить об этом ей некогда, потому что сверху опять кричат. Мона вылетает на площадку второго этажа, и тут до нее доходит, откуда звучит вопль.
Она останавливается. Дверь пораженной молнией ванной закрыта, но внутри горит свет. Он виден в щелку под дверью и по краям. А за дверью кричат.
Опустив пистолет, Мона медленно подходит к двери. Берется за ручку и вспоминает пустотелое отражение с глазами выдолбленной тыквы.
Собравшись с духом, она поворачивает ручку и распахивает дверь.
Сперва виден только дым, а потом мощный порыв ветра очищает ванную, и Мона различает, что в ванне лежит кто-то, маленький, как ребенок, склонивший голову так, что не видно лица. Но это не ребенок, уже не ребенок, потому что черная голова дымится, пальцы опалены и подбородок обгорел до кости. Услышав, как Мона открыла дверь, он оборачивается, и становится видно, что это маленькая девочка, или раньше была девочка, но теперь глаза ее выгорели, оставив черные зияющие глазницы, и оно открывает рот (язык в шрамах ожогов), хрипло вдыхает и испускает крик ужасающей боли и страха.
Поначалу Мона видит только девочку. Но обитающий в голове маленький коп спрашивает: «Откуда взялся ветер?»
И Мона, оторвав взгляд от обгорелого тельца в ванне, замечает, что одной стены нет. А по ту сторону открывается самое потрясающее и ужасающее зрелище, какое ей доводилось видеть.
Это буря, небывалая буря. Голубые столбы света вырываются из темного вихря туч, и по всему Винку бушуют пожары. Одно грозовое облако содрогается от вспышки, и молния медленно – не быстро, а медленно и грациозно – опускается на землю, как бесшумный сине-голубой палец чистой энергии. Там, где он соприкасается с землей, вспыхивает пламя и к небу устремляется столб дыма.
Сколько зданий горит! Сколько дыма и сколько черных туч. И все же Мона чувствует, что это не все, что происходит еще какая-то огромная, хотя и неуловимая перемена.
Немного погодя она осознает, что изменилась линия горизонта: неладно с горой. Это уже не столовая гора, а пик – вместо широкой плоской вершины выросла высокая остроконечная. Мона даже отсюда видит ее силуэт сквозь дым, пламя и тучи. Как будто кто-то украдкой надел на гору остроконечный колпак.
Вершина дрожит. Что еще за катастрофа? – гадает Мона. Землетрясение? Оползень? А потом вся вершина сдвигается в сторону и, на взгляд всякого, знакомого с физикой, должна бы целиком опрокинуться, но ничего подобного: вершина встает обратно, чуть покачивается, как дерево…
И тогда Мона различает высунувшиеся сбоку придатки. Зрелище что-то напоминает. С этой точки кажется, что они высовываются из склона и втягиваются обратно как живые, чуткие… Мона невольно разевает рот.
Мозг отказывается понимать. Не бывает. Не может быть. Но она знает, что видит. Эти силуэты, поднимающиеся и падающие на склон, ни с чем не спутаешь.
Пальцы. Неимоверно огромные пальцы.
Мона, онемев, разглядывает пожары и гору. И тут девочка в ванне снова воет, разбивая ее оцепенение.
– Господи боже, – вырывается у Моны, и, развернувшись, она слетает вниз, к телефону, потому что ее навыков первой помощи этому обгоревшему ребенку мало, мало.
Аквамариновый телефон, как всегда, стоит в углу, и Мона, сорвав трубку, накручивает на диске 911. В трубке щелкает, словно аппарат ищет соединение. Потом начинаются гудки, но никто не отвечает.
– Ну же, ну же… – твердит Мона, беспомощно озираясь.
А потом умолкает и поднимает голову.
Вслушивается.
Криков больше не слышно, и ветер замер. Тишина.
Телефон продолжает гудеть. Она вешает трубку, пока кто-нибудь не ответил. Подходит к окну, выглядывает.
Ни пожаров, ни молний, ни дымных колонн. Тихая, мирная ночь.
Она долго стоит у окна. Потом склоняет голову, прислушивается. С тех пор как Мона схватила трубку, она не слышала ни одного крика.
Подойдя к лестнице, она смотрит вверх. Света там не видно.
Пистолет по-прежнему у нее в руке. Подняв его, она почти касается пальцем спускового крючка. И начинает бесшумно подниматься.
На втором этаже полная темнота. Ниоткуда не слышно ни звука. Мона медленно подходит к ванной. Дверь закрыта, а разве она не оставила ее настежь, выбегая? И света в щелях не видно.
Коснувшись дверной ручки, она второй раз останавливается подумать. Затем поворачивает ручку и тихонько толкает дверь.
Ничего не видно в полной темноте. Выждав, Мона тянется к выключателю, зажигает свет.
Ванна пуста, правда, в ней осталось опаленное пятно, но стена на месте, и дыма нет. Увидев это, Мона, обомлев, часто перебирая ногами, спешит вперед, ощупывает одной рукой стену. Стена надежная, твердая.
Оглядев свои пальцы, Мона снова протягивает руку. Стена все такая же твердая. Тогда, присев на корточки, Мона снизу ощупывает ванну. Холодный фаянс – ею не пользовались по меньшей мере несколько часов.
Сев на пол, Мона откидывается назад. Звякнув металлом, откладывает пистолет. И сидит, не зная, что делать дальше.
Наконец она встает, подбирает пистолет и спускается вниз, в переднюю. Выходит за дверь, на середину улицы, и поворачивается на север. Столовая гора на месте, как была, заканчивается плато.
Мона мотает головой.
– Нет, черт побери, нет! Я не сумасшедшая, нет!
Она бросается через улицу, распахивает дверцу «Чарджера», падает на сиденье и заводит мотор. И, презрев все слышанные в Винке советы, гонит машину в ночь.
Глава 18
Вот он бродит, виляя в подлеске, и по каньонам, и через тенистые поляны, руки в карманы, понурив голову, словно вся тяжесть мира лежит на сутулых плечах. В каком-то смысле так оно и есть, и это непривычно для мистера Мэйси, который, на радость Коклер-стрит, всегда на месте, подметает крыльцо своего магазина и приветствует прохожих, кому подмигивая, кому улыбаясь, а кого обдавая лестью. Чтобы старый весельчак Мэйси впал в уныние, даже помыслить невозможно, Мэйси ничем не проймешь, он всегда такой же. Если город снесет селем, Мэйси останется, и у него наготове будет маленькая сплетня или пустая шуточка. Но вот он в одиночку бродит по пустыне за городом, а розовая луна лениво плывет по пурпурному небу, и, хотя сам Мэйси сказал бы, что в его ночной вылазке есть глубокий тайный смысл, он не мог бы отрицать, что отчасти она помогает ему избавиться от тяжкого груза.
Зигзагом поднимаясь по скалистому склону, он замечает за плечом вспышку молнии. Останавливается и смотрит, как расцветает над плоскогорьем сияние, стробоскопом выхватывающее из темноты горы, сосны, красную каменистую равнину, которая
(почти как дома)
в последнее время несет угрозу. Молнии беззвучны, но его уху мерещатся тихие раскаты грома. Гроза соберется над горой – она всегда собирается над горой – и рассеется, растаяв на северо-востоке. Но вот он склоняет голову к плечу. Глаза с любопытством обшаривают темную линию гор. Он что-то видел, наверняка не слепящую голубизну молнии, а плоский прямоугольник тусклого белого света, как в окне. Но что можно увидеть там, на плато столовой горы, кроме останков лаборатории с перекрученными тоннелями и почерневшей башней антенны (все это торчит над землей, как шампуры для барбекю). А больше, уверен он, там ничего нет
(кроме двери)
Совершенно ничего, потому что иначе они бы знали, не так ли?
Он смотрит. Он ждет. Ничего не видит. И продолжает путь к дому.
Движется он против часовой стрелки, в обход, так, чтобы всегда приближаться к городу стороной, через пустые игровые площадки, парки и дальние перекрестки. Приятно переходить запретные места, заплатки на полпути. Он так долго пробыл в гавани посреди Винка, так долго суетился в магазине и среди соседей. А здесь, на краю, среди расщелин и перекрестков, переходя из тени в тень по темным рекам, пронизывающим сердце Винка, он чувствует себя ближе к дому.
С одного дерева, под которым он проходит, слышится резкое жужжание. Остановившись, мистер Мэйси задирает голову. Крона темна, но он различает преспокойно балансирующий на одной ветке человеческий силуэт у вершины.
Жужжание усиливается, становится вкрадчивым и пронзительным, словно уговаривает его уйти прочь. Такого звука человеку не издать.
Терпения Мэйси хватает ненадолго. Нет у него времени на столь манерные жесты.
– Да заткнись ты, – огрызается он.
Существо на дереве замолкает. Бросив на него гневный взгляд, мистер Мэйси идет дальше.
В Винке мистер Мэйси может ходить куда угодно и в любое время
(но не за его пределами)
и никто не знает города лучше него. Кроме, разве что, мистера Веринджера. Но мистер Веринджер мертв, мертвее мертвого, мертвее некуда. Что бы это ни значило.
«А что бы это значило? – гадает он на ходу. – Что бы это могло значить?» Мэйси не представляет. Какая дикая идея: умереть, выкашлять свою суть, словно скопившуюся в горле мокроту, и исчезнуть. Где теперь его друг? Что с ним сталось? Куда он ушел? Мэйси все ломает голову.
Не эта ли смерть – и ее разгадка, которой он так отчаянно желает, – вывела Мэйси в полуночные странствия, к тайным жителям Винка, с новостями и размышлениями? Вы слышали, а что вы делали, а кто знал до вас, и как, и почему, почему? Почему они знают, почему не знают, и что происходит, что происходит? Вы знаете? А кто-нибудь знает?
Нет. Они не знают. Они, как и Мэйси, как и город, теперь одиноки.
Веринджера ему недостает, как недоставало бы руки или ноги. Веринджер придавал городу устойчивость, служил рулем, направляющим их суденышко в темном неспокойном море. Это он придумал взять имена горожан. «Разве мы не горожане? – сказал он. – Разве мы теперь не из их числа? Мне кажется, так. Мы часть сообщества. И зваться должны соответственно».
Часть сообщества… Мэйси об этом может только мечтать.
Потому что произошло невероятное: один из них умер. Нет, больше того, – он убит. Как такое могло произойти? Что же это, морю случается всплыть в небеса? А планетам – сталкиваться друг с другом на орбитах? Или можно удержать звезду в ладони?
Нет. Нет. Значит, они не могут умирать.
Но Мэйси немного представляет, как это произошло. Он уверен, что не обошлось без тех людей со стоянки грузовиков – этих пронырливых тварей с маленькими глазками и осторожными движениями. Он это учуял, вынюхал исходящий от них аромат вины и злобы. Они словно вывалялись в нем, как собаки. Кое-кого Мэйси выпугнул из города, и как же это было приятно, особенно с последним. Он никогда не играл с коренными жителями, как иные из них, но как же весело было пробудить одного из дремлющих, чтобы тот принял участие в веселье. Он только одного и хотел
(убить их)
право же, пошутить, просто пошутить.
Хотя сколько раз он твердил, что «Придорожный» надо полностью блокировать и даже задержать его сотрудников. Они – угроза, пятно на их мирном городке. Особенно с тех пор, как взялись доставлять это снадобье, героин. Но отговорил его не кто иной, как Веринджер.
«Пусть их, – сказал он. – Маленькие люди наживают маленькие деньги на маленьких пороках. Они нас не касаются. А вздумай мы что-то предпринять, привлечем внимание, которое нам совершенно ни к чему».
Какая ирония в том, что жизнь у него отняли те, кого он защищал.
В том-то и загадка, воющая и рычащая, дурацкая загадка. Как люди – такие бедные, глупые, неразумные – умудрились убить одного из них? Разве не было с самого начала сказано, возведено в закон, что они не умирают? Они не способны ни причинить вреда, ни погибнуть,
(о, мать, где ты)
пока они здесь.
Конечно же, ответ дал тот, от кого Мэйси меньше всего его ожидал. Почти все тайные жители Винка повели себя одинаково: дрожали, тряслись, сами задавали множество вопросов, и в конце концов признавали, что ничего не знают, и умоляли Мэйси, пожалуйста, дать им знать, если найдет ответ.
(Но как тревожно было, когда кто-то не отвечал на его призыв, когда пещеры, каньоны и сухие колодцы, к которым он приходил и обращался, молчали, не отвечая на его зов, сколько он ни ожидал их явления – в шорохе чешуи, в журчании подземных вод, – не замечали его, не присоединялись к его обращению.) Сейчас он гадает – куда они подевались? Бежали? Или так перепуганы, что головы не смеют высунуть из обустроенных себе жилищ?
От старого Парсона Мэйси ждал того же, что от других, – может, даже желал, чтобы тот повел себя так же, потому что Мэйси никогда не любил старика Парсона, презиравшего все, чего они стремились достичь в Винке.
К его огорчению, Парсон ничего подобного не сделал. Он помолчал, подумал и сказал: «Верно, что никому из нас не позволено убивать другого. Или, вернее, мы это обещали, прежде чем перейти сюда. Но все ли обещали, Мэйси?»
«Как же иначе, – сказал Мэйси. – Если бы не обещали, нас бы сюда не допустили. Мы бы остались там. Значит, каждый из нас дал слово».
А Парсон сказал: «А что, если в Винке есть кто-то, кто… как тут говорят? – прошмыгнул с нами? Кто-то, живущий втайне или неспособный выбраться из того, что он есть?»
Мэйси сказал: «Такого не может быть. Кроме нас, никого нет. Все они всегда были нами, только нами и никем иным».
Парсон сказал: «Но это не так. Был иной. Еще до нас. Даже до меня и мистера Первого. Разве не так?»
Сперва мистер Мэйси растерялся. Что за бред? Старикашка свихнулся от одиночества.
А потом он сообразил, на что намекает старик, и когда эта мысль проникла в его разум, он побелел как полотно. И сказал: «Нет… нет, наверняка ты ошибаешься».
Парсон только плечами пожал.
Мэйси сказал: «Это должно быть ошибкой. Его здесь быть не может. Просто не может».
Парсон возразил: «В последнее время тут произошло немало такого, чего просто не может быть. Но если оно здесь, тогда у него есть веские причины нам вредить. И думаю, Она никаких обещаний с него не брала. Навряд ли вообще знала, что это пришло с нами. При условии, что я прав, конечно. Но другого объяснения не вижу».
Но эта мысль находит отклик в каком-то темном и жутком уголке души мистера Мэйси. Она подтверждает так много самых страшных догадок, что должна быть правдой. Что можно предпринять против такого
(лесного, своевольного и дикого)
создания. Они окажутся беспомощными. Такое создание непостижимо даже для них, а они многое постигают.
Мэйси на ходу поднимает глаза и не без удивления видит, что пришел.
На склоне холма перед ним приземистое и широкое здание середины века. Модернистский стиль, сталь и стекло, плоские крыши с широкими карнизами, окна во всю стену и нависающий над склоном голубой бассейн. Сейчас в доме темно, но Мэйси видит белые шары фонарей под стальными ребрами перекрытий и белые дизайнерские кресла, выстроившиеся на фоне изящной японской ширмы. Этому дому абсолютно не место в Винке; ему бы стоять в Палм-Спрингс или Палисадесе, а не в сонном городишке Нью-Мексико.
И Мэйси, чуть слышно вздохнув, произносит.
– Я снова дома, снова дома, джигити-джиг!
Он достает из кармана ключи, по извилистой дорожке идет между безупречной формы кипарисами (каждый подсвечен отдельным фонариком), приближается к передней двери, отпирает замок и заходит домой.
Прихожая белая-белая, ужасающе белая. Белые мраморные стены, белые мраморные полы, а то, что не белое (столы, картины), то попросту черное. Это потому, что Мэйси предпочитает дома не видеть цветов; ощущение цвета ему непривычно и раздражает.
Но сейчас он замечает цвет. Кричаще яркое пятно под ногами. Эти цвета называются «розовый» и «желтый», и Мэйси, совладав с раздражением, понимает, что видит стоящий посреди прихожей подарок в нарядной обертке. Подарок снабжен еще и непомерно огромным розовым бантом, а к банту привязана белая этикетка. Рассмотрев ее, Мэйси читает: «Скоро буду! М.»
Мэйси чешет в затылке. Это, как и внезапное вторжение цвета, для него внове – он никогда еще не получал подарков. Он задумывается, что с ним делать. Процедура ему не особенно знакома, но все же он знает, что с подарками обращаются единственным способом: их вскрывают.
Так он и поступает. Он снимает крышку и находит внутри груды розовой папиросной бумаги. Сдвинув верхний слой и не найдя под ним подарка, он запускает руки по локоть в розовую бумагу и дивится – почему это коробка не по размеру подарка? Или (но даже ему известно, что это нелепо) в коробке одна бумага?
Но вот его пальцы касаются меленького, сухого, шершавого предмета, примостившегося среди упаковки. Отдергивая руку, он невольно отмечает, что все огни в доме слабо мигнули как раз в тот момент, когда его пальцы задели маленький… что бы там ни было.
Проникшись любопытством, мистер Мэйси разгребает бумагу, раскапывает и хватает маленький твердый предмет. Тот тоже завернут в розовую бумагу, и Мэйси принимается срывать обертку.
Слой за слоем форма предмета проясняется (а свет мигает все сильнее, сильнее и сильнее), и, наконец, сорвав последний слой, Мэйси утверждается в том, чему не верил.
Он держит в руках маленький кроличий череп с пустыми глазницами и мелкими жемчужинками зубов. Он вертит его в руках
(и не чувствует, как где-то в доме отворяется дверь, невидимая крошечная дверца, пробой в кожуре мира, и в отверстие врывается черный эфир?)
Рассматривает его и думает, что за дурацкий подарочек, но его размышления прерываются.
В прихожей слышен щелчок. Мэйси ищет глазами, что щелкнуло, и натыкается взглядом на маленький (разумеется, черный) столик в конце коридора. На нем стоит блюдо с декоративными черными шарами, и те сейчас щелкают друг о друга, словно кто-то потряхивает блюдо.
А затем происходит то, что мистер Мэйси находит странным: медленно, по одному, каменные шарики поднимаются с блюда и зависают в воздухе.
Мэйси смотрит, обомлев, глаза уже болят от мигающих ламп. Он отворачивается к окну в конце прихожей. В стекле отражается гостиная, и видно, что все его вещи всплыли в воздух и там: дизайнерские кресла болтаются, словно на невидимой веревочке, журнал «Походы в степях юго-запада» трепещет страницами.
Потом он испытывает ощущение, которого не было очень-очень давно.
Мир изгибается. Что-то нездешнее – с другой стороны – пробирается внутрь.
Встав, Мэйси подходит к оставшейся открытой двери.
На дорожке перед ней стоит человек
(ты его знаешь)
Он весь белый и как бы подсвечен изнутри, как будто вылеплен из голубого огонька догорающей свечи, но Мэйси видны два длинных рога или, может быть, уха, вырастающих по бокам его головы
(братец братец ты меня видишь)
Уставившись на него, Мэйси шепчет:
– Нет. Нет. Это не ты, не может быть.
Но тот стоит и бесстрастно разглядывает его. Мэйси не медлит – захлопнув дверь, заперев ее, он бросается в дом.
Все, что оставалось на полу, висит теперь в воздухе. Пол и стены качаются, словно горы грозятся сбросить с себя дом, стряхнуть его в долину. И все комнаты заливает ужасная вонь, запах жуткой гнили, сена и помета.
– Нет, нет! – вопит Мэйси. – Не ты, не здесь! Я тебе ничего не сделал! Оставь меня в покое, прошу!
Он вылетает на лестницу, цепляется за столб и, качнувшись мимо него, скачет вниз по черным мраморным ступеням. Колени протестующе скрипят при каждом прыжке. Этажом выше меркнет свет, оставляет комнаты в темноте, и он слышит за собой шорох, словно тысячи сухих листьев скользят по мостовой.
Этажом ниже все то же самое. Волоски лампочек захлебываются, и все: кресла, столы, лампы – висит в воздухе. Мэйси, обогнув препятствия, кидается к прячущейся под лестницей большой черной двери. Распахнув ее, он всем телом бросается в проем и захлопывает за собой створку.
По ту сторону темно. Тяжело дыша, Мэйси нашаривает выключатели на стене. Наконец нащупав их пальцами, он лупит по всем сразу, и помещение освещается.
Это большой зал со сторонами в двести футов, с яркими люминесцентными лампами, протянувшимися по потолку. В другом месте здесь расположился бы гараж с дорогими модными автомобилями во вкусе хозяина дома. Но гараж мистера Мэйси совершенно пуст. Не считая потолка – одни пустые серые плоскости.
Впрочем, у этого помещения есть одно преимущество: его двери, кроме той, в которую вбежал мистер Мэйси, никогда не отпирались и не использовались. Он здесь как в крепости.
«Как он мог здесь оказаться?» – думает Мэйси. Невозможно. Но ему вспоминается
(приглашение)
череп в коробке… и он начинает понимать, что в Винке действуют механизмы, о которых он и не подозревал. С одним из таких он сейчас столкнулся.
Он прижимается ухом к двери. По ту сторону ничего не слышно, и в щелке под дверью не видно мигающего света. Он гадает, что бы это значило… и тут свет у него над головой мигает совсем слабо, и в помещение вторгается страшный запах, запах нечищеного коровника, навоза и трупов скота, гниющих в сене.
– Нет… – шепчет он.
Он садится, озирается. И видит, что уже не один.
Ровно посередине гаража стоит человек. Он очень высок и стоит неподвижно, свесив руки. На нем грязновато-голубой полотняный костюм, весь вымазанный темным, и на этот костюм нашиты десятки, десятки деревянных кроличьих головок, каждая с большими пристальными глазами и длинными заостренными ушами. На лице его деревянный шлем – или, может быть, племенная маска – грубо вырезанные черты напоминают тупую, кошмарную морду кролика с кривыми, неумело вырезанными ушами. На месте глаз две продолговатые прямоугольные дыры. Где-то за ними, надо полагать, кроются глаза владельца маски, но видна лишь темнота.
Мистер Мэйси падает на колени.
– Нет, – шепчет он. – Нет, нет.
Фигура недвижима, но, когда свет, моргнув, зажигается вновь, он вдруг оказывается ближе, всего в нескольких ярдах.
– Тебя здесь быть не может, – говорит Мэйси. Он сутулится, никнет перед пришельцем. – Ты не мог пройти за нами. Ты не мог быть здесь с самого начала.
Свет снова моргает, и фигура в кроличьем костюме опять приближается, она уже всего в нескольких футах от мистера Мэйси. Тот таращится на тупую деревянную морду, заглядывает в темные прямоугольники глаз и видит…
(растрескавшуюся равнину, красные звезды и огромную черную пирамиду над горизонтом, и вокруг нее тысячи разбитых древних колонн, где некогда люди поклонялись давным-давно сгинувшим созданиям)
(изъеденный шрамами холм, на его вершине искривленное, перекрученное белое дерево, и на ветвях этого дерева множество раздутых гнойных плодов, веками несрываемых, ненужных)
(падение, падение в черноту, навеки)
(столовая гора, резкий жесткий силуэт на звездном небе, и тучи собираются над вершиной, и молнии мечутся между облачными башнями, светящиеся ступени, готовые опуститься к земле)
И, хотя пришелец молчит, мистер Мэйси понимает, что он хочет сказать, и, кажется, видит глаза под маской. Они дики и безумны, полны непостижимой яростью. Руки пришельца толстые, в шрамах, грязные пальцы стиснуты в кулаки. И медленно-медленно сгибаясь в поясе, фигура склоняется к нему.
Мистер Мэйси кричит. Последняя мысль, мелькнувшая в его сознании: «Он был прав. Парсон был прав. Дикарь в Винке. Он был в Винке изначально».
Глава 19
Мона гонит так, что, лишь проехав полгорода, соображает: она совершенно не представляет, куда направляется. «Прочь из Винка?» – задумывается она. Мысль разумная, но она ни разу не приходила ей в голову. В машину Мона запрыгивала с одним желанием: убраться отсюда, к черту из этого дома. И, пожалуй, от ползучего тошнотворного предчувствия, что она вот-вот съедет с катушек, как ее мать. Потому что тогда все складывается, не так ли? Она помнит, как мать, уставившись в окно, описывала несуществующее: старые дома, тысячи пещер, города во льдах… сходство такое точное, что она уже чувствует в себе болезнь.
Ей необходимо с кем-нибудь поговорить об увиденном: высказать вслух, разобрать на части, и пусть слушатель взвесит, настолько ли она свихнулась, как ей кажется. Но в этом городе у нее ни единого друга. Только с Кармен она проговорила десяток минут, но та, похоже, не ее лиги. А миссис Бенджамин Мона совершенно не доверяет, потому что в смятении мыслей подозревает, что причина всего этого – в том фокусе с зеркалами, устроенном старой стервой: тогда что-то открылось у нее в голове или много чего открылось, и сейчас Моне мерещится, что с тех пор у нее и двоится в глазах. Вот мирный городок Винк, а за ним что-то совсем странное, словно кусок обоев наклеили поверх старых, а она видит оба слоя.
Но, как видно, есть все же человек, к которому она может обратиться, потому что, очнувшись, Мона замечает, что машина стоит, и к тому же стоит перед конторой «Земель желтой сосны».
Золотой поток света, пролившийся на крыльцо, разбивает тень – показывается шаркающая фигура Парсона.
Тот смотрит на Мону. Она еще цепляется за баранку. Почесав подбородок, Парсон гулко хмыкает, будто увидел что-то забавное.
– Помогите, – тихо просит Мона.
Он разглядывает ее сквозь очки.
– Прошу прощения?
Мона, с усилием выпустив руль, открывает дверцу и вываливается из машины.
– Вы… должны мне помочь.
– Помочь в чем?
Мона ломает голову, как бы это высказать.
– Я сама не знаю. Я… по-моему, со мной что-то очень не так, мистер Парсон.
– Это как же?
Мона долго колеблется, стыдясь предстоящего признания.
– Понимаю, звучит как бред, но… мне что-то видится.
Он, вздернув брови, ждет продолжения.
– Я вижу сразу две картины. Вижу людей, город – и что-то еще. Я… сквозь собственную стену видела проклятую грозу тридцатилетней давности.
– Вот как? – Он как будто совсем не встревожен, зато весьма заинтригован. – Что ж. Мне непривычно, чтобы у меня спрашивали совета. Но, признаюсь, приятно. Прошу вас, заходите. – Он приглашающе указывает на дверь.
Мона входит и застает все почти как в прошлый раз, только по радио теперь играют «Лишь одиночество». Старик поворачивается к карточному столику – на нем опять идет партия в китайские шашки – и просит:
– Вы нас извините?
Мона переводит взгляд с него на столик. За ним никого. Пока она соображает, к кому мог обращаться Парсон, тот закрывает дверь, словно за ушедшим гостем.
Налив ей чашку кофе, он указывает на место за столиком. Мона садится в кресло, он в другое. Кресло неприятно тепловатое, как если бы в нем только что кто-то сидел. «Ну конечно, – напоминает себе Мона, – Парсон и сидел. А кто же еще?»
– Итак, – произносит он и с неопрятным хлюпаньем тянет в себя кофе, – почему бы вам не рассказать, что стряслось?
И Мона рассказывает. Рассказывает о своих снах, и о зеркальном трюке миссис Бенджамин, и о ее чайном чулане, и ужасном видении грозы, о которой она столько наслышана.
– В смысле – могла я ее вообразить? – спрашивает она. – Мне о ней столько раз говорили, может, я просто представила, как это было, и потом… галлюцинировала?
– Хм, – неторопливо отзывается Парсон. – Нет. Не думаю.
– Правда? – с облегчением вскидывается Мона. – Тогда что же это было? Как мне могло такое привидеться?
Парсон долго, долго сидит неподвижно. Он смотрит на Мону, и та, хоть и подозревала его в старческом слабоумии, сейчас видит в этом взгляде ужасающий ум, как будто пытающийся безмолвно внушить ей множество понятий.
– Вы уже поняли, что Винк… необычен. Верно?
Не совсем его понимая, Мона все же признает:
– Я… наверное, поняла.
– Кое-что в этом деле я могу обсуждать, мисс Брайт, а кое-чего не могу. Мне не дозволено, должен сказать. Но, раз уж вы испытали это на себе… едва ли я могу сообщить вам что-то по-настоящему новое. – Он задумчиво отпивает из чашки. – Вряд ли вы мне поверите.
– Может, и поверю.
– Посмотрим, – равнодушно кивает он. – За проведенное здесь время я обнаружил, что в Винке есть места, где все работает иначе. Я не о водопроводе, канализации и электричестве. Собственно говоря, там иначе работает время.
– Время?
– Да. Прошу меня извинить, я не слишком знаком с терминологией, так что… ну вот. Представьте время как часы со множеством колесиков и шестеренок – думаю, это достаточно простая метафора, – но часть шестеренок поломались или выщербились, так что иногда они застревают или перескакивают на несколько зубцов назад и снова движутся вперед. Понимаете?
– Ни хрена не понимаю.
– Я имею в виду, – говорит старик, – что пережитое вами было, как мне видится, не галлюцинацией и не симптомом безумия внутри вашего… – он задумывается, подыскивая слово, – мозга, а скорее случайным срывом шестеренок. Время, в котором вы находились, оказалось повреждено, и вы увидели нечто, уже случившееся. Полагаю, это достаточно распространенное явление, хотя вас оно, понятно, взволновало.
За стенами мотеля поднимается ветер. Звук необычно резок, и Парсона он, кажется, несколько тревожит.
– Как же можно повредить время? – спрашивает Мона. – Оно же не… какой-нибудь там механизм или мотор, черт побери.
Парсон поднимает бровь: а как бы вы хотели?
– Винк – дьявольски странное место, но не может же… такого просто не может быть. Так не бывает.
– Я предупреждал, что вы не поверите, – мягко напоминает Парсон. – Время вполне может быть нелинейным. Некоторые воспринимают время как прямую – другие видят его ветвящимся, как дерево, ведущим к «могло бы быть», и «возможно, было», и «должно быть», и так далее. Видеть прошлое не так уж необыкновенно.
– Вы правда хотите сказать, что я видела прошлое?
– Несколько секунд прошлого. К сожалению для вас, прошлое в этом месте было весьма бурным. Думаю, увидь вы прошлое другого места: парка или чулана, – могли бы вовсе ничего не заметить. Просто испытали бы странное чувство, будто свет изменился, а потом вернулся к прежнему. Прошлое для вас, людей, часто не слишком отличается от настоящего, разве что поверхностно.
Мона вспоминает город, освещенный пламенем пожаров, и медленно змеящиеся к земле молнии…
– Так та гроза была?
Парсон пожимает плечами:
– Вы ее видели. Я – нет.
Но Мона помнит, что она видела вещи похуже горящего городка и обугленной девочки в ванне.
– Вы знаете… когда началась буря, не стоял ли кто-то на горе? Стоял, как человек. Только… больше. Намного, намного больше.
Парсон отвечает ей очень пристальным взглядом и снова пожимает плечами.
– Вы не знаете?
Он мрачнеет.
– Я не могу ответить.
– Не можете или не знаете ответа?
Парсон, нахмурившись, прихлебывает кофе, но в глаза ей не смотрит.
– Так как же это можно повредить время?
Теперь Парсону положительно не по себе. Ветер снаружи все усиливается, радио взрывается помехами.
– Мне не дозволено объяснять, – говорит старик.