– Ну, люди тех альтернатив считают себя такими же настоящими, как здесь. С чего бы им думать иначе? Для себя они настоящие. В конце концов… ребенок у вас на руках – настоящий?

Мона мотает головой.

– Боже… черт побери…

Она так об этом мечтала. Так давно она только об этом и мечтала. И вот получила, считай, по взмаху волшебной палочки…

Она спрашивает себя, что бы не отдала, чтобы вырастить этого ребенка как своего. Только не будет ли это похоже на покупку? Сколько жителей Винка поступили так же – получили воплощение своей мечты, отдав какую-то мелочь, вроде как в обмен. Мона смотрит на Грэйси и спрашивает себя, доводилось ли ей видеть такое изнасилованное, несчастное существо: родители этой девочки поступились ее здоровьем, рассудком, достоинством ради мирной, спокойной жизни…

Пальчики малышки цепляются за ее воротник невероятно нежным движением – девочка засыпает.

Она сломалась, потеряв дочь. Возможно ли, чтобы где-то, в одном из странных родственных миров и времен, это повторилось: сломленная горем мать, не нашедшая своей дочурки, увечная, словно после чудовищной ампутации.

«Но она же моя, – думает Мона. – Я ее люблю. Я буду хорошей матерью. Я буду такой хорошей, может быть, даже лучше, ведь я ее уже один раз потеряла…»

Что-то словно выворачивает ей внутренности, стягивает в огромный узел.

– Не хочу я тебя опять потерять, – говорит она малышке. Девочка глубоко вздыхает, выдыхает. Маленькие легкие исправно работают. Ротик причмокивает, будто сосет. – Но это будет неправильно. Ты… у тебя есть мама. Они тебя у нее отобрали. И если я оставлю тебя себе, стану соучастницей, а этого я не могу. Не могу сделать с ней то, что сделали со мной. А я бы знала, знала, что я натворила. Это будет во мне каждый день, каждый раз, как взгляну на тебя, и это меня отравит. Отравит меня, а я отравлю тебя, и все опять пойдет не так. Я просто… черт побери, хорошая моя, я просто хотела отдать тебе всю любовь, которой не получила сама. Просто хотела все исправить. Я бы тебя забаловала, девочка. Я бы пальцы до кости сработала ради тебя. Но это не то… обладание не то, что любовь. А я тебя люблю, правда. Потому и не могу оставить себе, милая. Просто нельзя. Я бы хотела. Хотела бы больше всего на свете. Но я тебя люблю, поэтому не могу.

Ей как наяву слышится отчаянная мольба: «Нет, мама, не отдавай меня никому!..»

– Мне так жаль. Ты не представляешь, как жаль. Ты… черт, ты обо мне и не узнаешь, не вспомнишь ничего. Но так ни с кем нельзя. Никого нельзя делать чем-то другим, не собой. Это просто… как витрину обставлять. Как рисовать лицо на бумаге. А ты для меня – много больше. Да, да, да, больше! – Она целует детскую щечку. – Но я хотела бы, чтобы ты знала о моей любви. Что кто-то где-то там тебя любит. Я не знаю, какая жизнь тебя ждет, хорошая или плохая. Но тебя любят. Так любят, что словами не сказать. Любят здесь, и… и твоя мама там тоже наверняка тебя любит. Я уверена. Уверена. Должна любить. Как же не любить? – И совсем тихо заканчивает: – Разве можно не любить?

Мона склоняет голову, касается лбом детского лобика. Вслушивается в тихое дыхание.

– Ну, идем. – Всхлипнув, она поднимается на непослушных ногах. – Идем домой, к ней.

Линзы пусты. И снова Моне мерещится в них приоткрытая дверь.

– Вы твердо решились? – спрашивает ее Парсон.

– Давайте, – говорит Мона. Дочка выгибает спинку, ей неудобно так долго лежать на руках. – Делайте, и все.

– Нам понадобится твоя помощь, – объясняет миссис Бенджамин. – Надо будет подтолкнуть. Но, по-моему, мы тебя неплохо обучили этому делу, а?

Мона кивает. Эти двое начинают гудеть – или гудит кто-то в них. Мона поворачивается к зеркалам. Вглядывается в глубину. И зеркала вдруг представляются ей не плоскими, а вогнутыми, словно она заглядывает в половинку пузыря или в тоннель…

Она чувствует, как что-то в них подается. И в стекле начинает проступать изображение.

Желтая детская с занавесочками в горошек.

Как она хотела той жизни, в зеркале. Как мечтала.

– Если хотите, вы можете перебраться туда, – говорит ей Парсон. – Это ведь ваше время, почти без отличий.

Мона оглядывается на него, а он кивает на серебристую картинку. Мона переводит дыхание, делает шаг к ней.

Казалось бы, она должна что-то ощутить, как бывает, если прыгаешь в воду или проходишь сквозь занавесь, но ничего такого нет. Как будто в мире просто открылась дыра, и за этой дырой начинается милая детская комнатка.

Пахнет свежевыстиранным бельем, подгузниками, лизолом. Все чистенькое, аккуратное: крошечные одежки опрятно сложены, и, если Мона не ошибается, на ковре еще видны полосы от недавней ревностной уборки пылесосом. Что-то переворачивается у нее внутри.

Мона не знает, сколько здесь времени: предполагает, что с похищения ребенка прошло всего несколько минут, но уверенности нет.

Она подходит к детской кроватке. Малышка начинает отбиваться – не хочет укладываться спать.

«Делай сразу, потом же себя не заставишь».

Мона кладет дочку в кроватку и целует в лобик.

– Спасибо, что показала мне: я буду хорошей мамой, – шепчет она. – Твоя мама, наверное, напугалась, но ты не волнуйся. Она успокоится. Может, не сразу, но… я знаю, она всегда справляется.

Мона пятится из детской.

Она знает, что решила правильно, отчего же она так плачет? Почему так больно принимать жизнь как она есть?

Малышка садится и недовольно пищит.

Мона уже отступает за зеркало. И, уходя, слышит из коридора голос – свой голос: «Венди? Венди, это ты?»

«Венди, – думает она. – Ее зовут Венди. Какое хорошее имя».

Глава 69

Через камеру, через дверь, по сумрачному коридору. Она рубит гаснущие воспоминания ребром ладони, разбрасывает эхо по пыльному камню. Назойливый глаз прошлого приник к трещинам стены, подглядывает, подслушивает, усмехается.

Чего же большего этой темной земле, кроме бесконечных темных комнат?

Вверх по трапу (руки на ступеньках дрожат), вверх и вверх, пока не взорвется над головой кричаще-красная сверхновая, и воющее, палящее, безликое солнце хлынет в шахту и поглотит ее, наполнив уши молчанием, благословенным молчанием.

Горячий камень до волдырей обжигает ладони. Облака содраны с неба, дочиста отчищенного от влаги. Какая пустая земля! И вдалеке ленточка черного дыма и серое пятнышко на месте прежнего городка.

«Я снова ее потеряла».

Она подходит к краю плато. Внизу сидит Грэйси, уставилась в долину. Девушка что-то спрашивает, но Моне ее не слышно – и она спускается к ней, садится рядом, тоже смотрит.

В тени камень прохладный. Воздух пахнет сосновой смолой. Ветер дует на юг, так что дышать дымом не приходится. Под ними среди ветвей мелькают птичьи крылья, бездумно стрекочут кузнечики.

Грэйси что-то говорит. Слова глухо падают на каменный уступ.

– Что? – шепчет Мона.

– Простите, – повторяет девушка.

Мона сидит рядом с ней – окаменевшая, разбитая, пустая.

– По-моему, вы правильно сделали.

Грэйси протягивает к ней руку. Мона склоняет голову, протягивает свою, и пожимает, и держится, держится что есть сил.

Глава 70

Кажется, они сидят так целую жизнь. А потом Мона замечает миссис Бенджамин и Парсона, наблюдающих за ними с тропинки. В ней вспыхивает бессмысленная злость, ведь это они с ней так обошлись или их родичи, но, проглотив гнев, Мона спрашивает:

– Что вам нужно?

– Хотим попросить, – отвечает миссис Бенджамин.

– Какого черта?

– Мы все подробно обсудили, – говорит Парсон, – и решили, что, хотя в этом образе жизни нам многое мило, – он переглядывается с миссис Бенджамин, и та кивает, – нам лучше будет отправиться домой.

– Домой? В смысле…

– Да, на ту сторону, – кивает миссис Бнеджамин.

– А это можно?

– Теперь некому нам запретить, – говорит Парсон. – И мы сошлись в том, что с помощью линз это вполне осуществимо. До той стороны всего один короткий шаг. Не знаю, как там сейчас, – вероятно, Мать превратила наш дом в руины. Но это не значит, что его нельзя отстроить. Ее нет, а значит, есть надежда.

– А что остальные ваши?

– Думаю, почти все погибли в огне, – отвечает миссис Бенджамин. – Они – вернее, их сосуды, их тела. Они больше не привязаны к этому миру. Скорее всего, они в той или иной форме уже на той стороне. Одинокие, бездомные, беспомощные… их всего-то и надо объединить и немножко направить.

– И тогда вы сможете все повторить, – подает голос Грэйси. – Вернуться и попытаться заново…

– Нет, – отвечает миссис Бенджамин. – Во-первых, с нами больше нет Матери, так что вряд ли у нас возникнет желание вернуться. И, во-вторых, у нас не будет линз.

– Почему не будет? – удивляется Мона.

– Потому что мы просим закрыть их за нами.

– Закрыть и запереть, – уточняет миссис Бенджамин.

– Зачем? – спрашивает Мона.

– Мы здесь показали себя тщеславным, заносчивым дурачьем, – говорит Парсон. – Хотелось бы об этом забыть.

– А если не сумеем забыть, хотя бы извлечь урок, – добавляет миссис Бенджамин.

Мона отворачивается.

– Вы нам поможете? – спрашивает Парсон. – Поможете закрыть дверь?

– Мы понимаем, что многого просим, – говорит миссис Бенджамин. – Но кто-то должен остаться, чтобы ее закрыть. Еще одно дело, мисс Брайт. Всего одно.

Мона смотрит на Грэйси. И вздыхает – меньше всего ей хочется возвращаться в Кобурнскую, – но говорит:

– Подожди меня здесь. Это ненадолго.

Они снова петляют по полным гулких шепотков коридорам. Впрочем, теперь здесь не так жутко, как в прошлый раз. Запустение, разруха.

– Там для вас не опасно? – спрашивает Мона.

– Да, – отзывается Парсон, – думаю, опасно. Наш мир перенес бурю. Ее устроила Мать, чтобы спугнуть нас из гнезда. Она редко обходилась пустыми угрозами.

– Так зачем же вы уходите?

– А вы хотели бы видеть нас здесь? Тех, кто так поступил с вами?

– Ну… тех уже нет. В самом деле, это были не вы.

Парсон обдумывает ее слова.

– Вы ведь говорили с Матерью?

– Что?

– Когда вас ударило молнией. Мне знакомы ее приемы. Она говорила с вами, да?

– Да, говорила.

– И что-то предлагала?

– Откуда вы знаете?

– Мать всегда что-то предлагает, мисс Брайт, – объясняет миссис Бенджамин.

– Ну да, предлагала.

– А вы отказались, – продолжает Парсон.

– Да.

– Почему?

– Не знаю. То, что она предлагала, показалось мне… нечестным. Получилась бы подделка, вроде Винка.

Парсон кивает.

– Вы сделали мудрый выбор. И перед нами теперь такой же: выбор между жизнью там, такими, как есть – какие мы есть на самом деле, со всеми несчастьями, сложностями, – и жизнью здесь – не настоящими, без боли, без трудностей, без смысла.

Они снова подходят к комнате с линзами, но теперь в ней не осталось ничего неземного.

– По ту сторону линз может быть опасно. Но, по мне, это лучше альтернативы.

Парсон оглядывается на миссис Бенджамин и протягивает ей руку, помогая перешагнуть порог.

– Знаете, мисс Брайт, – говорит вдруг та, – вы могли бы уйти с нами.

– С какой стати?

– Ну, вы в какой-то степени из наших. Место, куда мы отправляемся, можно назвать домом предков. Не знаю, чувствуете ли вы себя дома здесь… но, может быть, с нами вам больше повезет. Хотя дверь тогда останется открытой, ведь закрыть за нами будет некому.

Парсон неодобрительно косится на миссис Бенджамин.

– Я просто хочу дать ей выбор, – спокойно оправдывается та.

Мона задумчиво смотрит в зеркало, представляет, что бы увидела, прими она это предложение. Но качает головой, отказываясь.

– Рад слышать, – объявляет Парсон. – Думаю, здесь для вас больше надежды.

– Почему вы так говорите?

– Трудно объяснить. По-моему, вы – человек любящий, мисс Брайт. Вы не Мать – вы многое можете дать другим. Не мне решать, что вам делать, но я бы посоветовал покинуть эти места, найти, о ком заботиться, и жить честно, насколько позволяет этот мир.

Камеру с линзами вновь наполняет гудение. Их глаза вздрагивают огоньками свечей.

– Не забудь, – говорит миссис Бенджамин. – За нами надо закрыть.

– Но я не умею, – отвечает Мона.

– Это просто, – объясняет Парсон. – Зеркало, которое смотрит само в себя, уже не зеркало.

Поверхность линз идет рябью. Мона видит красные звезды, вершины, далекую, чужую страну покосившихся серых башен…

– До свидания, мисс Брайт, – говорит Парсон.

– До свидания, милая, – повторяет миссис Бенджамин.

Две детские фигурки стоят посреди камеры, смотрят старыми глазами и улыбаются молодыми улыбками.

Мигнув раз, другой, третий, они исчезают.

Мона, не двигаясь с места, протягивает к линзам руку, нащупывает границы, как несколько минут назад. «Столько миров, столько времен, стоит только пожелать». Но она вспоминает слова Парсона и наклоняет зеркало, нагибает медленным осторожным движением, так, чтобы в нем отражалась только другая линза, одна линза и…

Словно лед звенит. Мона поднимает глаза: линзы больше ничего не отражают, они непрозрачные, как свинцовые пластинки.

Подойдя, она касается их. Тепловатые, но твердые.

– Вот и все, – произносит она вслух.

Грэйси ждет ее на краю плато. И говорит:

– Я тут подумала… надо бы спуститься? – Она кивает на догорающие внизу руины.

– В Винк? – спрашивает Мона.

– Да. Может, там кому-то нужна помощь, или нам что-то нужно, или… не знаю. Вдруг что-нибудь?

Поразмыслив, Мона отвечает:

– Нет.

– Почему нет?

– Думаю, там ничего не осталось, Грэйси. По-моему, все выгорело… если не хуже. По-моему, лучше нам оставить его в покое.

– Надо же хоть посмотреть, – не сдается Грэйси. – Надо спуститься, поискать…

– Чего?

– Не знаю, но… не могли же все пропасть. У меня… был парень. Он был ко мне добрым. Я только… – Она сбивается, умолкает.

– Прости, милая, – говорит Мона, – но из слов миссис Бенджамин и Парсона я поняла, что там, можно считать, ничего не осталась. По-моему… лучше нам о нем забыть.

Грэйси не сводит глаз с долины.

– Тогда что же нам делать? – беспомощно спрашивает она. – Что мне теперь делать?

– Ты ведь никогда не выезжала из Винка, да?

Грэйси мотает головой.

– Ну, а хочешь, поедем?

– Куда?… Отсюда?

– Ну да. Туда, посмотреть, что там?

– А что там?

– Всё. Там всё.

Грэйси, вытянувшись, смотрит на север, словно представляя, как горизонт растягивается, растягивается, за плато, за пределы Винка.

– И что, там все продолжается?

– Да.

– И можно ехать и ехать?

– Да, – говорит Мона и протягивает девушке руку. – Пока не приедешь.

Грэйси, ухватившись за ее руку, подтягивается на ноги. Похоже, эта мысль ее волнует и немножко пугает.

– И можно просто взять и уехать? Сразу?

– Сразу. Ни у кого не спрашивая разрешения. И ждать нам нечего. Можно ехать.

Грэйси задумывается. И кивает:

– Вот и хорошо.

Глава 71

Они едут.

Едут далеко и быстро, большая красная машина радостно поет, пожирая мили. Они переваливают горы, спрыснутые цветами вершины, водопады, весело окатывающие скалу белыми алмазами брызг. Тысячи поворотов, тысячи мостов, тысячи подъемов, зигзагов, изгибов дороги. Сосен, раскидистых деревьев больше, чем звезд в небе.

Они обгоняют другие машины. И мотоциклы. И большие, дребезжащие грузовики. Они проезжают овощные лавки и дорожный патруль на обочине. Они минуют автостоянки, и развязки шоссе, и светофоры, и города-призраки. Незнакомцы, незнакомцы, незнакомцы.

Кто-то сидит на крылечке, покуривает, раскладывает пасьянс и лениво машет им рукой.

– Кто это был? – спрашивает Грэйси.

– Не знаю, – отвечает Мона.

– Не знаете?

– Нет, не знаю.

Грэйси потрясенно, непонимающе оглядывается на помахавшего им человека.

Они едут, едут, едут до самого вечера. Огромная, трубная синева неба, которую они видели с рассвета, сменяется царственным пурпуром, расцветающим над горизонтом. Каждая впадина, каждая расщелина наполняется лиловой синевой, словно художник, увлекшись работой над небом, не заметил, как краска лужицами стекла на землю.

А потом одна за другой проступают звезды.

– Помедленней, – просит Грэйси.

– Здесь скоростная трасса, – объясняет Мона.

– Хоть немножко.

Мона прицокивает языком.

– Ладно уж.

Она снижает скорость. Грэйси высовывается в окно, смотрит вверх.

– Ух ты, – говорит она, – как их много! Я никогда не видела, не видела всех. Из-за молний.

– Надо думать.

Восторг Грэйси заражает и Мону. Дождавшись прямого участка, она тоже высовывается в окно.

Все как во сне. Как в давнем и забытом сне о дороге через горы, и впереди миллион огоньков, и все ждет ее, ждет их, ждет каждого, кто захочет увидеть.

– А завтра что будем делать? – спрашивает Грэйси.

– Не знаю, – говорит Мона. – Что-нибудь.

И они едут дальше.