– Они тоже только-только после переворота. Новые.

– Из жильцов?

– Ага.

– Идем, – потянула я за собой Качалова. – Те.

– Ну, ты врать, – сказал он перед дверью в ТСЖ. – Те.

– Что те?

– Ну, вы и вре… те, – выкрутился Клим. – Где так насобачились?

– Я была замужем, – мрачно сказала я.

Он присвистнул.

– А так по виду не скажешь. Интересно, кто на вас женился? Это я к тому, что с такими упертыми трудно.

– Это я в маму.

Качалов посмотрел на меня с опаской. Типа: да вас таких аж две! Я со злостью толкнула дверь в ТСЖ. И чуть не взвыла: дверь была тяжеленная!

– Зря они опять бронированную поставили, – вздохнул Качалов, наваливаясь плечом на дверь. – У них тут, похоже, власть меняется часто. Место уж очень хлебное. Дом-то частный. И живут одни богачи.

– Истеблишмент, – важно поправила я.

– Что закончила? Ли. Выражаетесь больно красиво. И выкаете.

– Гуманитарный.

– А почему не работаете?

– Я же сказала: я была замужем!

Я первой ввалилась в ТСЖ. За столом сидела тетка, которых лично я считаю гораздо опаснее ядерных. Это очень умные тетки, а главное, непробиваемые. Сами-то они что хочешь пробьют, снесут любую бронированную дверь, но их не снести ни за что. Я сразу приуныла, но тут Качалов разулыбался:

– Здрасте!

– Опять ты? – вздохнула тетка.

– Опять я, – радостно подтвердил Качалов.

– Что на этот раз?

– А все то же. Ищем Барановскую.

– Зачем она вам?

– Вот эта девушка, – Клим выдвинул меня вперед, – хочет купить ее квартиру.

– Барановскую я давно уже не видела, – хмуро сказала непробиваемая тетка. – Возможно, она уехала.

– Вот мы и хотели бы это узнать.

– Возможно, на родину.

– А где ее родина?

Председательница ТСЖ полезла в компьютер. Потом сказала:

– Какой-то Зубовск. Тверская область. Так, во всяком случае, написано в ее паспорте.

– А что еще там написано?

Тетка, которая поначалу мне так не понравилась, вздохнула и щелкнула мышью. Вскоре из принтера выполз лист бумаги.

– Вот копия ее паспорта. Берите и проваливайте, у меня дел по горло. Как найдете ее, скажите мне. У нее долгов полно. Мы в суд подадим. За ней еще и машиноместо числится. Барановская его купила, но за уборку вот уже четыре месяца не платит.

– А номер места не подскажите? – замирая, спросила я.

– Сто четыре.

Мы получили все что хотели и с торжествующими лицами вышли из кабинета председателя ТСЖ.

– Пойдем, глянем на ее машину, – велела я Качалову.

– В подземный паркинг без карточки не пустят.

– Ну, так достань! Те. Клим Семенович.

Он снова потащился к охраннику.

– А зачем вам в подземный паркинг? – нахмурился тот.

– Мы хотим посмотреть, там ли машина Барановской. Место сто четыре.

– Впустить-то я вас впущу. А как вы будете выбираться? Обратно тоже карточка нужна.

– Как-нибудь выберемся, – заверила я. – Впускайте!

Мы вошли в лифт, и охранник приложил к кодовому замку свою карточку, после чего нажал на кнопку «-1». Мы с Качаловым поехали вниз. Пока ехали, я рассматривала паспорт Виталины Сергеевны. С мутного черно-белого фото на меня смотрела моя ровесница. Меж тем год рождения указывал на то, что Барановской почти уже сорок. Потом я сообразила, что это фото двадцатипятилетней Виталины. Она была очень симпатичной, можно даже сказать, красивой. Только глаза какие-то странные. Трудно даже было сказать, в чем их странность? Наверное, вот также чувствуешь себя на МРТ, как под этим взглядом. Взгляд-рентген, взгляд – пытка. Потому что МРТ процедура не слишком приятная. Сама я не делала, так мама сказала.

Мы спустились на минус первый этаж и стали искать место сто четыре. А когда нашли, Качалов присвистнул. Виталине Сергеевне Барановской принадлежал почти что новенький «Бентли».

– Богатая тетка! – высказался Клим.

– Это и по квартире было понятно. Итак, машина на месте. Хорошо бы ее обыскать, но у нас нет ключей. Во всяком случае, у полиции будет зацепка. Они-то могут обыскать машину. Ну что, идем подавать заявление о пропаже человека?

– Нас спросят, кто мы ей.

– Э-э-э… Да, мы даже не были знакомы, – признала я его правоту. – А кто может подать заявление?

– Родственники.

– Если Барановская пропала, нам все равно иметь дело с ними. С наследниками. Надо ехать в ее родной город. В Зубовск.

Клим тяжело вздохнул.

– Все равно что искать иголку в стоге сена.

– А ну-ка, найди его в Инете, этот город.

Качалов полез в свой смартфон.

– Три с половиной часа езды на автобусе из Тушино, – сказал он минут через пять. Я в это время рассматривала «Бентли» и не понимала, чего в нем все находят? У меня теперь были деньги, чтобы купить такую машину, но она мне совершенно не нравилась.

– Еще что об этом Зубовске?

– Шесть с половиной тысяч жителей.

– Всего? Тогда там, скорее всего, только одна школа.

– И что?

– А то. Ее-то и закончила Виталина Барановская. Штампа о браке нет, о разводе тоже, значит, фамилию она не меняла. Замужем-то не была. Надо поспрашивать учителей. Авось ее кто-нибудь и помнит.

– А вот я сейчас проверю насчет школ… – Он опять полез в Инет и через две минуты торжествующе сказал: – А вот и не угадала! Там две школы! Одна средняя номер один, другая просто школа номер два.

– Номер один, – спокойно сказала я.

– Из чего это следует?

– Из всего. Первая школа старая. Вторая, скорее всего, новая. И начальная. Там нет слова средняя. Идем. Надо отсюда выбираться.

– Те. Ты забыла сказать «те».

– Это от волнения. Где здесь дверь?

– А здесь нет двери. Только к лифтам.

– Ну, пойдем туда! Кто-нибудь поедет и нас подберет.

– Или вызовет полицию.

– А ты, оказывается, трус! Вы.

– Мы не трусы. Просто все это похоже на бред. Шатаемся по подземному паркингу, двери обнюхиваем, ищем какую-то бабу.

– Вы ночевать здесь собираетесь?

– Мы нет.

Качалов зашагал туда, куда только что, громыхая, проехала машина. Я подумала, что это логично и торопливо пошла за ним. Вскоре мы увидели выход. Но он был закрыт. Потом вдруг тяжелая металлическая дверь начала подниматься. Там, снаружи, стояла машина. Мы с Качаловым торопливо шмыгнули в образовавшуюся щель. Водитель посмотрел на нас удивленно, но ничего не сказал.

– Дел-то, – хмыкнул Качалов, отряхивая джинсы.

Я вдруг подумала, что он симпатичный. Только очень уж юный. И выкать ему как-то неприлично.

– Клим, когда мы туда поедем?

– Софья, я не хочу переться в какой-то Зубовск. Мне он до фонаря.

– А триста тысяч?

Он вздохнул:

– Аргумент.

– Поедешь?

– Да.

– Завтра.

– Дай мне хотя бы в себя прийти! – взмолился он. – Надо хорошенько все обдумать. Я позвоню.

– Когда я куплю эту квартиру, тебя повысят, – льстиво улыбнулась я. – Разве ты этого не хочешь?

Он зыркнул на меня, но ничего не ответил. Молча зашагал к метро. Я быстро догнала Качалова и сказала ему в спину:

– Вообще-то, мне туда же.

– Будь проклят тот день, когда ты позвонила в мою смену!

До метро мы шли молча. А когда вошли туда, я мило улыбнулась:

– Мне тоже в центр.

– Да поедем мы в твой Зубовск, только отвяжись сейчас от меня!

Я просияла. Мне почему-то показалось, что скоро я войду в свою квартиру. И узнаю эту большую тайну.

Виталина

Мы познакомились в парке. Раньше у меня никогда не было на это времени: гулять по вечерам в парке. Мне казалось, что это совершенно бессмысленное занятие, для стариков и мамочек с колясками, которым надо, чтобы малыши как следует погуляли и у них был отменный аппетит. Всего через год свободного полета я стала заглядывать в парк и днем, особенно в выходные. Там было полно народа: пожилые люди, семейные пары, дети… И конечно, собаки, много собак. В парке я уже не чувствовала себя такой одинокой, вокруг шумели, галдели, визжали, лаяли и просто общались. Молодые мамы с другими молодыми мамами, пенсионеры с пенсионерами, собачники с собачниками. Я начала подумывать о том, чтобы тоже завести собаку, а не праздно шататься по широким аллеям. Делать мне было нечего, и я рассматривала людей.

Это весьма увлекательное занятие. Включая иногда телевизор, я откровенно удивлялась: кто все это смотрит? Всю эту чушь? Сто пятьдесят каналов, а смотреть мне абсолютно нечего! Или купив парочку модных романов, удивлялась не меньше: откуда такие тиражи? Кто читает такую глупость? И теперь я видела этих людей и уже ничему не удивлялась. Их не интересовали глобальные проблемы. А по обрывкам разговоров я догадывалась, что именно их интересует, это подавляющее большинство. Лично я бы постеснялась обсуждать эти проблемы вслух. Все они касались повседневных бытовых мелочей или были сплетнями. Каждый кого-то обсуждал и осуждал со своим собеседником. Потом эти люди расходились и с новым собеседником начинали обсуждать предыдущего, передавая сплетни. Человек настолько измельчал, что оставалось только удивляться. Мы получили то, что заслужили: такое телевидение, такую культуру, такие СМИ. Еще меня удивляло, как мало в людях осталось доброты. Все чего-то делили. Мне тоже захотелось включиться в процесс дележки. Очень трудно быть белой вороной. Особенно безработной белой вороной, скучающей и одинокой.

Я стала присматриваться: что бы и мне поделить? Или кого?

…Они, в общем-то, были красивой парой, и не обратить на них внимания было невозможно. Он высокий, широкоплечий, сероглазый, с обаятельной улыбкой, всегда стильно и дорого одет. А она, как елочной гирляндой, обвешана своими детьми. Дети тоже были красивые, в отца. Две девочки и мальчик. Мальчик самый младший, видимо, этому шикарному мужчине очень уж хотелось иметь сына, наследника, продолжателя рода и носителя отцовской фамилии. И они с женой решили рожать «до мальчика». Его теперь все баловали, особенно отец. Что до нее, моего будущего смертельного врага, она была красива своими детьми, которые составляли смысл ее жизни. Я никогда ее не рассматривала, потому что глядела на него. Как он сдержан и в тоже время нежен с детьми, как терпеливо отвечает на вопросы младшего «почемучки» и ревниво следит за своими девочками, не обидел ли кто?

Есть такое понятие: настоящий мужчина. И делают его настоящим вовсе не нули на банковском счете, не место работы и даже не внешность. Не высокий рост, не широкие плечи и не брутальная щетина на щеках. Это способность в любой момент все взять на себя, принять решение, пожертвовать собой ради близких и просто ради слабых, совершить поступок. И сделать это, не задумываясь о последствиях, без расчета, без раздумья, самоотверженно. Ничего не требуя взамен, никакой награды.

Рядом с настоящим мужчиной чувствуешь себя уверенно и спокойно. Можно побыть и дурочкой, расслабившись, спустить деньги на какую-нибудь глупость, стукнуть чужую машину, запороть важную работу. Тебя все равно прикроют. Поэтому и чужие машины целы, и на работе все в порядке, и деньги тратятся с умом.

До этого я шла по карьерной лестнице, все время повышая статус своего мужчины. И это не принесло мне счастья. Мой последний любовник был миллиардером, и все равно я не назвала бы его настоящим мужчиной. Жена его презирала, а в конце концов, и любовница, то есть я, тоже стала презирать. У него не осталось никаких чувств, кроме чувства самолюбования. Какие уж тут жертвы! А если мужчина не способен жертвовать, то его мужественность сильно вызывает сомнения.

Нас ведь всех ждет одно и то же, старость, которую никто не отменял, болезни, отчего-то ведь люди умирают, и медленное угасание, если не случится чего-то чрезвычайного. Всех, и бедных и богатых. Всех ждет одно и то же. Наступает момент, когда все мы равны. И не стоит его приближать, сжигая нервы в погоне за миражами. А деньги и власть – это миражи, как я теперь поняла.

У меня их теперь было полно, этих денег. Раньше я не задумывалась над тем, почему, согласно статистике, богатые пьют больше, чем бедные. А теперь сама стала выпивать. Сначала спиртное помогало мне отключиться. Мой мозг оказался до отказа заполнен информацией. Голова сделалась такой тяжелой, что я уже чувствовала только ее. Начались сумасшедшие мигрени. Мозг, привыкший всю жизнь пахать по максимуму, отказывался отключаться. Он требовал горючего, все новой и новой информации.

Я с удивлением поняла, что Инет похож на змею, укусившую свой хвост. Делая запрос, люди не идут дальше первой страницы. Они используют эту информацию, создавая, таким образом, новый контент. Но, по сути, в нем уже давно нет ничего нового. Много интересных вещей, из «второго эшелона», я теперь уже просто не могла отыскать. Мне выплевывали одно и то же, кучу ссылок, которые в итоге приводили меня все на ту же первую страницу в поисковике. Круг замкнулся, змея свилась в кольцо. Уже не было вещей, которых я не знала.

Через год после отъезда Макса я начала подумывать о новой работе, но потом поняла, что мое время ушло. Все заполонили оловянные пустоглазые солдатики. Добросовестные исполнители, напуганные сокращениями и увольнением. Лучше не высовываться и ничего не менять. Мне в этой системе не было места. Как бывший топ-менеждер я могу быть только руководителем, а по складу характера, как нонконформист, всегда стремиться к переменам, что сейчас не приветствуется.

Я впервые всерьез задумалась о своей личной жизни и о детях. Почему у меня их нет? Их, этих детей, хватало у моих любовников, начиная со Славы, у которого было аж трое. Мой декретный отпуск даже никогда не рассматривался, я ведь деловая женщина. Но сейчас-то что мне мешает?

Мысль о детях, видимо, и была решающей в выборе мною мужчины. Передо мной был идеальный отец, и я не могла не думать о нем, когда ходила по своим комнатам, размышляя, в которой же из них лучше устроить детскую? Эти мечты так и могли бы остаться мечтами, если бы не случай.

В нашем парке есть знаменитый на всю округу родник, по выходным к нему настоящее паломничество. Поэтому я предпочитаю ходить за родниковой водой в будни и лучше по вечерам. У меня есть фонарик, меня и зимние вечера не пугают. Не люблю стоять в очереди.

Но в этот раз я не взяла фонарик, мне показалось, что когда вокруг лежит снег, то и так светло. Спохватилась я уже на полпути к роднику и не захотела возвращаться. Снег-то снегом, но началась оттепель, и тропинка в парке сделалась коварной. Так что свой фонарик я напрасно не взяла. К воде идет длинный крутой спуск, а в этот зимний вечер случился гололед. Поэтому я поскользнулась буквально на последней ступеньке и загремела бы на землю, если бы меня не подхватили сильные руки:

– Осторожнее!

Какое-то время я была у него в объятиях, но не видела его лица. Сердце все равно застучало так, что я испугалась. Эти удары, наверное, слышит вся округа! Мужчина, который не дал мне упасть, держал меня бережно, надежно и крепко, но не тискал в объятиях и не пытался перейти границу дозволенного. Я чувствовала его запах и по спине бежали мурашки. Все тело размякло, ноги сделались ватными, руки цеплялись за мощную шею, мне не хотелось их разжимать. От него пахло мокрым снегом, сигаретами и чуть-чуть одеколоном. И еще чем-то родным. Детьми, наверное. Материнский инстинкт у женщины сильнее всех прочих. Даже у тех, кто так и не стал матерью. Поэтому я повисла на своем спасителе, как плеть, мечтая, чтобы это мгновение никогда не кончалось.

– Посветить вам? – заботливо спросил он, разжимая руки.

Это была безликая забота сильного о слабом. Точно так же он включил бы свой фонарик и для старушки, пришедшей за водой, для одинокого пожилого мужчины, для инвалида с палочкой.

– Да, спасибо. – Я, опираясь на его руку, пошла к роднику. И вдруг торопливо начала оправдываться: – Фонарик забыла. Обычно не забываю, а тут…

Зачем я врала? Я ведь никогда ничего не забываю. Но мне страшно хотелось, чтобы он так и считал меня слабой. Чтобы по-прежнему подставлял свое плечо и протягивал руку, на которую я могла бы опереться, дабы не упасть.

– Бывает, – улыбнулся он.

Пока я набирала воду, он сказал:

– Я часто гуляю с детьми в этом парке. Но иногда прихожу один, говорю, чтобы воды набрать. Хочу бросить курить, да все никак не могу. При детях неудобно, да и в квартире будет пахнуть. Прихожу сюда выкурить свою сигарету, одну в неделю. Хотя, надо, конечно, бросать.

– Я вас не задерживаю?

– Наоборот. Надо чтобы запах выветрился, а то жена почувствует и будет ругаться. Постою лишних пять минут, воздухом подышу. Воздух-то здесь, а?

Голос у него был низкий, немного насмешливый. Он подсмеивался над своей слабостью. Одна сигарета в неделю, ты подумай!

Родник находился в лощине, труб, по которым бежала вода, было несколько. И воздух, и снег сегодня были до отказа насыщены влагой. На деревьях будто лежали комья клейкого теста. Завтра-послезавтра мороз их подсушит, и они превратятся в хрустящее безе, присыпанное сахарной пудрой инея. Я нарочно не торопилась, набирая воду, чтобы продлить эти волшебные минуты. Я и он, вдвоем, в темноте, у родника. Мужчина, на которого я раньше смотрела лишь издали, и чего скрывать, мечтала о нем. Мне почти не видно его лица, он тоже вряд ли узнает женщину, с которой довольно часто сталкивается в парке.

– Идемте, я вас провожу, сегодня очень уж скользко, – сказал он после того, как моя канистра была наполнена.

Он посветил фонариком на самую нижнюю ступеньку лестницы и потянулся, чтобы взять у меня канистру с водой, хотя его руки и так уже были заняты своими двумя.

– Лучше я возьму вас под локоть, чтобы не упасть. Не беспокойтесь, мне нетяжело, – запротестовала я.

– Как хотите.

Мы медленно поднимались по ступенькам. Я старалась шумно не дышать, чтобы не выдать своего волнения. И не коситься на своего спутника, чтобы как следует его рассмотреть.

– Вы ведь здесь живете? – спросил он уже в самом конце этой длинной лестницы, которая сегодня показалась мне до обидного короткой. – Я вас часто вижу в парке.

– Да. Я здесь живу. – Значит, он меня заметил!

– Везет. Хорошее место. Здесь рядом замечательный фитнес-клуб. Я туда хожу.

Я решила, что завтра же запишусь в этот клуб. Побегу туда прямо с утра.

– Давайте хоть познакомимся. – Я постаралась, чтобы в моем голосе было побольше лихости. – Виталина.

– Какое редкое имя, – удивился он. – Ну а у меня обычное: Сергей.

– Прекрасное имя, – вырвалось у меня. – Я по отчеству Сергеевна, – тут же выкрутилась я. В самом деле, что за неуместный восторг?

– Отца, значит, так же звали. Тезки.

– Да.

Подробности не имеют значения. Откуда у меня отчество «Сергеевна» и откуда я сама.

– Вон моя машина. – Он кивнул на припаркованный у самых ворот черный «Рэндж Ровер». – А это ваш дом? – Сергей посмотрел на возвышающуюся рядом с парком сорокаэтажную громаду.

Мне сразу захотелось завопить: «Нет! Это не мой дом! Я живу через дорогу! Вообще на другом конце Москвы! Меня надо туда отвезти! Я могу поскользнуться, упасть, разлить воду! Не бросай меня!»

Еле сдержалась. Таких мужчин не берут с налета. Он слишком порядочен, чтобы кокетничать со свободными богатыми женщинами. Их, этих пленников чести, рыцарей долга, берут умом, а не инстинктами. Мне надо понять, где у него слабое место. Где именно брешь в его неприступной обороне. Я умная, я обязательно это пойму.

– Да, это мой дом, – сказала я спокойно.

– Дальше справитесь? Дойдете?

– Куда я денусь?

– Больше не забывайте свой фонарик, Виталина.

– Приятного вам вечера. Здоровья вашей жене и детям.

Он кивнул и пошел к своей машине, а я направилась к дому, с трудом сдерживаясь, чтобы не обернуться. Только когда я поняла, что огромный черный джип проехал мимо, повернула голову. Я смотрела ему вслед и понимала, что лечу в пропасть. Это мой мужчина. Но по факту уже не мой. У меня нет сил разлюбить и нет права быть рядом. Ни малейшего права хоть на часть его жизни, она вся принадлежит его жене и детям. Это был какой-то кошмар, тупик.

В выходные он впервые со мной поздоровался. Рядом стояла жена и внимательно следила за детьми, которые катались с горки на «ватрушке». Вскоре мы стали здороваться регулярно. Выждав положенное время и улучив подходящий момент, я познакомилась с его женой и детьми.

– Ваш муж как-то помог мне донести воду от родника. Какие у вас прекрасные дети! Ой, как бы он не ушибся! – Я кинулась к мальчику, который подскользнулся, взбираясь на «ватрушку».

– Данила! Шапку поправь! Простудишься! – У нее был визгливый высокий голос. – Диана! Ника! Вы-то почему не следите за братом?!

– Лена, не суетись, – одернул Сергей жену. – Дети разыгрались, бывает.

– Иди лучше купи нам горячего чаю!

– Тебе тоже чаю?

– Мне латте. С мятным сиропом.

Она обращалась с ним, как со своей собственностью.

– Давайте я вам помогу, – улыбнулась я Сергею. – Сами вы столько стаканчиков не унесете. Они горячие.

– Да не стоит, справлюсь. – Он явно засмущался.

– Вы же помогли мне донести воду. – Я подмигнула.

Он рассмеялся. Мы заняли очередь к фургончику с горячими напитками. Народу в парке было полно, и продавцам приходилось суетиться.

– С пяти тысяч сдача будет? – Сергей протянул продавцу купюру.

– Нет размена, – недовольно отрезал парень в заляпанном фартуке, повязанном вокруг тулупа.

– Сергей, я заплачу. Потом отдадите. – И я полезла за кошельком.

Ситуация складывалась в мою пользу.

– Виталина, вы меня ставите в неловкое положение.

– Да перестаньте! Мы сталкиваемся здесь, в парке, так часто, что скоро, похоже, станем друзьями. Уж точно хорошими знакомыми.

– Это верно!

Мы добыли-таки горячие напитки и понесли их его детям. Вскоре я стояла рядом с его женой и давала Сергею нас сравнить. Сравнение явно оказалось в мою пользу, хотя его жена была моложе лет на пять. Но у меня полно денег и бездна времени, чтобы за собой следить, а у нее катастрофическое его отсутствие. Трое детей! А муж и так никуда не денется.

Лицо у Лены было хоть и красивое, но заметно расплылось, так же, как и талия. К тому же из-за многолетнего безвылазного сидения дома и мелких повседневных забот, которым не было конца, это некогда красивое лицо приобрело глуповато-тупое выражение. Как у робота, который может выполнять только знакомые команды, а любая задача сверх программы ставит его в тупик. Одета Лена была удобно. Есть такой стиль. Он сочетает несочетаемое, хоть кеды с кружевным платьем, лишь бы одежда не стесняла движения, а обувь не натирала мозоли и не создавала при ходьбе никаких неудобств. Этот стиль нынче безумно популярен, но у мужчин вызывает глухую тоску. Я давно заметила, какими взглядами они провожают каждую мало-мальски сексуально одетую женщину. Мужчина любит глазами, а современная мода оставляет ему все меньше и меньше зрелищ.

И я всерьез занялась своей прической и гардеробом. Мне просто надо быть рядом и сделать так, чтобы мы с Сергеем все больше времени проводили вместе. Стать частью его жизни, вписаться в картину его прогулок по выходным в нашем прекрасном парке, хотя бы в качестве стоящей под огромными липами скамейки. Сначала Сергей будет проходить мимо, но рано или поздно захочет присесть. Усталость накапливается годами, а большая семья – это изнурительная работа. Нет такого человека, которому не хочется хоть немного от нее отдохнуть.

Чаще всего мужчина изменяет жене с ее же подругой. Потому что это меньше всего вызывает подозрения. Он же ей помогает! Есть повод для частых встреч, звонков, совместных посиделок. Вроде бы дружеские объятия, невинные поцелуи в щечку, откровенные обсуждения нарядов. Типа, классное платье у твоей подруги, подчеркивает фигуру, тебе бы такое. Это потому, что фигура хорошая. Надо же, я и не замечал, что у твоей подруги такие красивые ноги! Да мы ей вместе это платье выбирали!

Каждый видит то, что он хочет видеть, и слышит то, что он хочет слышать. А трое детей сильно отвлекают внимание. Куда он денется?

Вот такую тактику я выбрала. И она принесла успех.

Соня

Я вдруг подумала, что перед поездкой в далекий и загадочный провинциальный Зубовск хорошо бы разжиться деньгами. Мама меня полностью поддержала:

– Надо поторопиться, пока они не очухались.

И пошла собирать сумки для денег. Оказалось, что везти их не в чем. Мы не путешествуем, поэтому чемоданов у нас нет. Сумки на колесиках моя мама презирает, считает их старушечьими. А себя молодой еще женщиной, полной сил и способной на многое. И это правда. При виде моей мамы любая очередь становится похожа на свернувшегося в клубок ежа. Во все стороны угрожающе торчат локти:

– Женщина, вы здесь не стояли!

И то мама умудряется протиснуться к заветной двери:

– Я только спросить!

По магазинам-то мы ходим, как все нормальные люди, и сумки у нас есть, но все какие-то мелкие. Не солидные для новоиспеченных миллионеров. Я решила на это плюнуть и покидать все деньги в пакеты из «Перекрестка», но они оказались заняты пустыми консервными банками или просто грязные изнутри. А один вообще вонял селедкой. Мама сказала, что нечего пачкать деньги, да и ручки могут в любой момент оборваться.

– Г… о у них, а не пакеты. Пойду, пошарю в ящиках.

Я кивнула и попыталась отключиться, надев наушники. Пока я пялилась в смартфон, читая новости из жизни своих знакомых и лайкая их фотки, мама отыскала-таки несколько огромных сумок, из «Ашана». Отец посмотрел на них скептически и предложил сходить в магазин за чемоданом:

– Неудобно как-то. Что мы, крестьяне?

– Ты – да, – отрезала мама. – Деревенщиной был, деревенщиной и остался. Тоже мне придумал: заявиться в банк с чемоданом!

– А с твоими авоськами для картошки лучше?

– Какие есть. – И мама принялась ощупывать ашановские сумки насчет дырок.

На следующий день, в обед, отец въехал на своем автобусе в наш двор, и мы всей семьей отправились в экспедицию за шестьюдесятью миллионами. Выглядели мы при этом настолько комично, что я кусала губы, еле сдерживая смех. Лица испуганные, руки потные, глаза бегающие.

– Чего хихикаешь? – прошипела мне в спину мама. – Вокруг одни враги!

Шедшая из магазина соседка прищурилась на наши сумки:

– Вы куда это? На рынок что ли?

– Да. На Даниловский, – торопливо сказала мама.

– Слышь, Петровна? Прихвати мне картошки.

– Картошки ей! – прошипела мама, залезая в автобус. – Она мне с прошлого года двести рублей должна!

– Ты едешь за шестьюдесятью миллионами, – напомнила я. – А вспомнила про какие-то двести рублей. Да купи ты ей картошки.

– Где? В банке, что ли? – ехидно спросила мама. – Лучше уж прослыть жадиной, чем объявиться миллионершей! Тут же набегут!

Я тяжело вздохнула. Ну и денек! Отец дрожащими руками вставил ключ в замок зажигания, и мы тронулись. Полчаса показались мне бесконечностью. А ведь это было еще только начало!

В офисе, где выдавали лотерейные выигрыши, нас встретили недоуменными взглядами, хотя мы позвонили накануне и заказали деньги. Вскоре выяснилось, что это недоумение относилось к нашим ашановским сумкам:

– Куда столько?

Все шестьдесят миллионов влезли в одну, еще и место осталось.

– Пересчитывать будете? – со вздохом спросила кассирша. – Услуга платная. И в банке тоже.

– Чего тебе, для хороших людей машинки жалко? – обиделась мама.

– А ты сядь на мое место да пропусти через машинку такую гору деньжищ! – огрызнулась кассирша. – Кто знает, какие на них микробы?

Я с ужасом посмотрела на пачки микробов, перетянутые белыми резинками.

– Ну, что, пошли? – Отец подхватил набитую деньгами сумку. – В банке пересчитаем.

И широким шагом двинулся к выходу. Мы с мамой засеменили следом. В предбаннике мама крикнула:

– Стой! Дай я первой пойду!

Отец испуганно замер. Мама нырнула наружу, тут же захлопнув за собой тяжеленную дверь. Мы с папой Степой очутились в полной темноте. Пауза затянулась, и я начала терять терпение.

– Мама, сколько можно?

Я решительно вышла на свет.

– Цыц! – прикрикнула она. – Видишь, мальчишка стоит? Вид у него какой-то странный.

– Он смотрит в свой смартфон. Там наверняка какая-нибудь стрелялка.

Словно в ответ на мои слова раздалась автоматная очередь. Мама испуганно пригнулась.

– Убит! – восторженно завопил мальчишка, размахивая смартфоном.

– Ах ты, щенок! – охнула мама. – Развелось хулиганья!

– Все! Хватит! – не выдержала я. – Идемте!

Отец тоже вышел на свет, щурясь и судорожно стискивая ручки набитой деньгами сумки. По его красному от напряжения лицу струился пот. Перед тем, как достать брелок с ключами, папа Степа сунул сумку мне:

– Соня, подержи.

Я чуть не охнула. Шестьдесят миллионов показались мне неимоверно тяжелыми.

– Что стоишь? Полезай! – толкнула меня в спину мама. И я торопливо полезла в автобус.

Потом мы вдвоем протискивались через турникет. Оказалось, что у меня нет карточки на проезд, а мама забыла свой проездной. Надо было, конечно, выйти, и войти в другую дверь, но сумка с деньгами уже стояла в салоне, а оставить ее без присмотра мама не пожелала, ни на секунду.

– Степка, зараза! – закричала она, пыхтя от напряжения. Надо было пролезть под низкой металлической палкой, а моя родительница дама габаритная. – Живо нажми какую-нибудь кнопку!

Отец нажал, но с перепуга не на ту. Открылась дверь в середине салона.

– Живо закрой, дурак! – завопила мама, потому что сумка с миллионами стояла аккурат напротив этой двери.

Я грустно подумала, что нам, бедным людям, противопоказано иметь столько денег. Мы превращаемся в идиотов. Мысли бегут вперед, за океан, в заоблачные дали, к витринам ювелирных бутиков, а ноги прирастают к земле. Между мечтой и ее осуществлением лежит пропасть. Целый ряд каких-то конкретных действий. Надо куда-то ехать, с кем-то договариваться, что-то подписывать. И каждый из этих людей может обмануть. Мне стало страшно.

– Все, поехали. – Мама плюхнулась на сиденье и достала носовой платок, обмахиваясь им. – Степка, ты там уснул, что ли?

Отец, очнувшись, надавил на газ, автобус рванулся с места, будто это был не общественный транспорт, а гоночный болид.

– Ты что творишь?! – закричала мама, чуть не ударившись лбом о спинку переднего сиденья. – А ну, сбавь обороты!

Мотор тут же заглох. У папы Степы от напряжения дрожали руки, и автобус это словно почувствовал. Мы встали.

– Так я и знала! – всхлипнула мама. – Господь нам знак подает! Не будет нам с этих денег счастья!

– Быстро все успокоились, – велела я. – Деньги у нас, двери закрыты, никто не знает о том, что деньги у нас. Мы ведь никому об этом не говорили.

– Они знают. – Мама кивнула на окна офиса, из которого мы только что вышли. – Вон, шпионят из-за занавесок.

– Никого там нет. Для них это просто работа. Папа, поехали.

Отец успокоился и справился с нервами. Мы влились в поток ползущих по шоссе машин.

– О господи, только бы доехать! – причитала мама. Я, стиснув зубы, молчала.

Успокоились мы только в банке. Охранник на входе посмотрел на нашу ашановскую «авоську» скептически, но пропустил. Вскоре мы уже оформляли ячейку.

– Все, я пошел, – хмуро сказал отец. – Обратно на такси доедете. Вы ж теперь миллионерши.

– Шаурму в ларьке купи, слышь, Степка? – крикнула ему вслед мама. – В обед-то не поел. Только не бери свинину. Говорят, они ее из собак делают.

Я вздохнула и стала вынимать из сумки миллионы. Мы все-таки решили их пересчитать. И заплатить за эту услугу банку.

– За что такие деньги дерут? – возмущалась мама. А я поняла, почему отец так поспешно ретировался, а кассирша в офисе огрызалась. Деньги считали долго, несколько раз машинку заедало. Под конец процесса мы с мамой совсем выдохлись.

У меня сосало под ложечкой от голода, мама держалась стоически. Когда миллионы оказались наконец в ячейке, я воспрянула духом, увидев свет в конце тоннеля. Но тут мама хлопнула себя по лбу:

– Чего ж мы себе-то денег не взяли? Дома холодильник пустой. У тебя небось тоже.

Я чуть не взвыла. Надо опять тащиться в ячейку! Как же мне хорошо жилось без этих миллионов! Вот возьму сейчас и повторю судьбу Майка Кэррола! Как я его теперь понимаю! Но рядом была мама, которая не дала мне скатиться в пропасть. Мы взяли по пятьдесят тысяч, после чего мама отобрала у меня ключ от ячейки.

– Все равно в хранилище пустят только меня и по моему паспорту, – заметила я.

– Зато я буду знать, когда ты туда пойдешь.

Так мы поделили власть. Я не могла зайти в хранилище без ключа, а мама без меня и моего паспорта. На улицу мы вышли вместе, и я перевела дух: этот дурдом наконец-то закончился. У меня в сумочке лежали пятьдесят тысяч рублей.

– Такси возьмем? – спросила я у мамы.

– Еще чего! Тут до метро минут десять, не больше.

И мы потащились к метро. Как назло, в этом районе шла активная стройка, и ни одного ларька с едой! Даже с минералкой и чипсами! Поэтому, увидев Макдоналдс, я прослезилась от умиления.

– Будешь чизбургер? – спросила я у мамы.

– Не ем я этой дряни, – отмахнулась та. – У дома в «Пятерочку» зайду. Там сегодня акция на докторскую колбасу.

Я вздохнула. Миллионы ничего в нашей жизни не изменили. Быть может, надо к ним привыкнуть? Пока моей фантазии хватило только на двойной ролл с чем-то там. Он был самый дорогой в меню. А мама в это время ехала в метро, торопясь застать акцию на колбасу.

…Вечером я позвонила Климу. Спросила:

– Качалов, когда мы едем?

– Не передумала?

– Нет.

– Тогда встречаемся завтра на автовокзале в шесть утра. Не рано для тебя? – ехидно спросил он.

– Я вовсе не неженка. Раньше по два часа в один конец ездила на работу. Догадываешься, во сколько мне приходилось вставать?

Он вздохнул:

– До завтра.

Я встала в пять, наскоро выпила кофе, оделась поудобнее, и, стараясь не разбудить соседей, прокралась в прихожую. Без десяти шесть я стояла на автовокзале, ежась от пронизывающего ветра. Было темно и уныло. Народ еще не валил активно на работу, а в потоке машин на шоссе виднелись прогалины. Самое гнусное время в Москве: заря нового рабочего дня да еще в середине недели. Новогодние каникулы позади, до 23 февраля далеко, погода дрянь, день короткий, ночь длинная, на улицах повсеместно обдирают гирлянды и гасят праздничную иллюминацию. Такое ощущение, что и с твоей души сдирают мишуру, а без нее внутри пусто и неприглядно.

– Билеты взяла?

Я вздрогнула. Клим! И покачала головой:

– Нет.

– Боялась, что я не приду?

Ха! Не придешь! А триста тысяч? Я молча пошла к кассе. Народу было мало и билеты дали без мест.

– Сядь на другую сторону, – посоветовал Клим.

– Почему?