Опалин понятия не имел, каков был в жизни покойный фотограф, но он полагался на свой опыт, говоривший, что Доманин не мог быть наивным простачком-идеалистом и при этом работать в ТАСС и разъезжать по заграницам. Чем ближе человек к верхам, тем многослойнее ему приходится быть – и изворотливее.

«Напрасно я гадаю, – с досадой размышлял Опалин в одну из бессонных ночей. – Снял же он случайно Машу в Париже, понятия не имея, кто она… И включил снимок в те, которые должны были оказаться на выставке. Но раз она мне оставила свою фотографию, значит, дело не в ней. Что-то там было еще… И Доманин не понял, потому что не мог знать… просто не мог…»

Прошло еще несколько дней. Никто не навещал его, не звонил, не слал телеграмм. Опалин счел, что его все забыли, и с изумлением обнаружил, как мало его это трогает. Он тоже был близок к тому, чтобы всех забыть и начать свою жизнь, если понадобится, с чистого листа.

В апреле он вернулся домой. Денег оставалось в обрез, а продукты еще в начале года подорожали на треть. Война с Финляндией окончилась несколько недель назад, и о ней уже мало кто вспоминал.

Когда Опалин явился на работу, Николай Леонтьевич поглядел на его измученное лицо, на поступь, которая выдавала в его подчиненном еще не вполне здорового человека, и нахмурился.

– Вот что, Ваня… От выездов я тебя пока освобождаю. Будешь работать в кабинете, консультировать коллег. Опять же, стажеры у нас бывают, будешь им помогать советом… Что это за бумажка у тебя?

– Мне нужно оружие, – сказал Опалин, кладя бумагу на стол перед начальником. Так как Соколов забрал его пистолет, прежде чем погнаться за Храповицким, с получением ТТ обратно возникли некоторые сложности – пистолет проходил как улика.

– Будет тебе оружие, – проворчал Твердовский. – Ты, главное, Ваня, не дури. Когда поправишься, будешь выезжать и работать, как раньше.

– Я не буду дурить, – сказал Опалин после паузы, думая о разгадке гибели пяти человек, в общих чертах ему уже известной. Но обсуждать это он ни с кем не может, поскольку вовсе не горит желанием к погибшим присоединиться.

Иван поднялся в свой кабинет – и увидел, что все коллеги уже в сборе. Не хватало только уволившегося Казачинского. Петрович, Антон, Терентий Иванович, фотограф Спиридонов, Горюнов, Фиалковский… даже Никифоров с его Фрушкой, при виде Опалина радостно завилявшей хвостом.

– Ты, Ваня, должен нас простить, раз мы тебя не навещали в санатории, – сказал Петрович. – Звонили доктору твоему постоянно, но он не разрешал. Говорил, ты в таком состоянии духа, и тебе надо побыть одному, чтобы собраться. Говорил, ты из таких больных, которых визиты только раздражают.

Вот тебя и забыли, забыли. А доктор, конечно, слишком много на себя взял. Нельзя так категорично судить о человеке, нужен ему кто-то или нет.

– Как же я рад всех вас видеть! – вырвалось у Ивана.

…Было бы преувеличением сказать, что на работе для него началась новая жизнь, но теперь ему приходилось соразмерять общие интересы со своими силами. Весну и лето он провел в новой для него роли эксперта-консультанта. Он разбирал дела, в которых расследование шло туго или стояло на месте, и высказывал свои соображения. Иногда проводил допросы, иногда участвовал в совещаниях. Он видел, что с его мнением считаются, но его начала подъедать тоска. По сравнению с тем, что он делал прежде, это была капля в море.

Однажды, разбирая запутанное дело с множеством противоречивых показаний свидетелей, Опалин вспомнил, как встречал нечто похожее среди дореволюционных преступлений. Он открыл шкаф и стал перебирать старые папки. Неожиданно к его ногам упал конверт, который кто-то засунул в толщу бумаг.

Ничего не понимая, Опалин взял конверт, взглянул на его содержимое – и у него потемнело в глазах. Он узнал манеру фотографа еще до того, как увидел карандашные надписи на обороте. Сыщик оглянулся – кабинет был пуст, Петрович ушел на обеденный перерыв. Метнувшись к двери, как рысь, Опалин запер ее и принялся поспешно перебирать фотографии.

«Откуда, черт возьми, это оказалось у меня? Значит, кто-то принес… но кто? Манухин? Исключено. Тогда кто?»

И неожиданно он вспомнил. Подружка Терехова, которая упала в обморок. Петрович еще плескал на нее воду… А если эта Валя оставалась одна, когда он выходил за водой? И она вовсе не падала в обморок, а устроила симуляцию?

«Терехов унес из квартиры Доманина несколько конвертов… не только деньги, но и фотографии… прихватил по ошибке… Потом подружка забрала снимки с собой, когда ее привезли в МУР… Может быть, она хотела сдать своего приятеля, но испугалась, что ее сочтут сообщницей? Поняла, если ее обыщут, вот она, улика против нее? А избавиться проще простого: на минуту остаться одной и спрятать в этом самом кабинете… Глупо, конечно, просто глупо, фотографии – улика, их надо было сразу уничтожить…»

Но, просмотрев содержимое конверта, Опалин понял, почему Терехову и Вале не захотелось уничтожить фотографии: те были слишком хороши – и заставляли мечтать о чем-то находящемся далеко за пределами их скромных жизней. Парижские улицы, пражский мост, собор в Испании, женщины танцуют фламенко, а это, кажется, уже Рим, а это – Горький в итальянском саду в компании неизвестно кого. Берег моря с живописными утесами, снова парижская улица с Эйфелевой башней вдали, а вот, не угодно ли – под раскидистым южным деревом молодой человек с обаятельной улыбкой держит в руке цветок, что составляет разительный контраст с автоматом, который висит у него на боку.

«Уж не из-за Горького ли Доманин погорел?»

Быстро прочитав надписи на оборотах фотографий – везде «для выставки», «для выставки», «для выставки» – Опалин сунул конверт обратно, в груду старых бумаг, отпер дверь, вернулся на свое место за столом и мрачно задумался.

Хотя Горький умер после продолжительной болезни, его уход из жизни был объявлен результатом отравления и стал поводом для политических преследований. Лезть в это болото у Опалина не было никакого желания.

– Здоро́во. – В дверь просунулся Антон. – Подумал уже о моем деле?

– Да так, – неопределенно ответил Опалин, проводя рукой по лицу. – У меня такое впечатление, будто все они врут. – И тут его осенило. – Слушай, а не могли они все сговориться, чтобы ухлопать ту бабу?

Антон оживился, присел к столу и стал обсуждать с Опалиным нюансы расследования, а под конец, покосившись на его лицо, не удержался и спросил о здоровье.

– Курить нельзя, нагрузки нельзя, вдохнуть полной грудью не могу, – ответил Опалин мрачно, – как мое здоровье? Да ничего.

– Я тут с одним доктором познакомился, – сказал Антон, – говорил с ним о твоем случае, он заинтересовался. Может быть, тебе сходить к нему? Он с Ниной Морозовой в одной квартире живет. По вечерам всегда дома. А фамилия его Алябьев. Он на войне был в полевом госпитале, в последствиях ранений разбирается хорошо.

– Ладно. Как-нибудь схожу.

– Нет, ты обязательно зайди, – настаивал Антон. – Что плохого, если он поставит тебя на ноги?

«Ничем он мне не поможет», – подумал Опалин, но, так как все-таки человек он был практический, решил проверить свою теорию. Дом номер двенадцать жил своей обычной жизнью: где-то гремело радио, где-то переговаривались соседи, женщины развешивали на веревках белье и купали детей. Когда Иван поднялся на четвертый этаж, Таня Киселева как раз выходила из квартиры, и он вошел без звонка. Доктор Алябьев недавно получил одну из комнат, раньше принадлежавшую Ломакиным, но, как назло, когда Иван пришел, дома его не оказалось. Опалин размышлял, уйти ли ему или все-таки подождать Алябьева в коридоре, когда дверь соседней комнаты отворилась. На пороге стоял электрик.

– Надо же, думаю, знакомые шаги, и впрямь – вы. Доктора ждете?

– Угу, – буркнул Опалин.

– Слышал, что с вами было. Можете подождать у меня – в коридоре неудобно.

– Спасибо.

Переступив порог, Опалин оказался в довольно просторной, но, если можно так выразиться, безнадежно холостяцкой комнате. На стене старыми патефонными иголками к обоям была прикреплена фотография, запечатлевшая великолепную лошадь в яблоках.

– А я уж было подумал, не явились ли вы по мою душу, – негромко проговорил Родионов, всматриваясь в лицо Опалина.

– Вам показалось, граф, – ответил Иван, не скрывая своего раздражения. – Чем вы занимаетесь – чините проводку? Вот и чините ее дальше, и никто вас не тронет.

– Сегодня я устроил себе выходной, – колюче парировал его собеседник. – В связи с последними событиями. – Он усмехнулся. – Ни минуты, знаете ли, не сомневался, что вы тогда меня узнали, хотя до того мы виделись бог знает сколько лет назад. Правда, я вас тоже узнал – по шраму. И выражение лица у вас точь-в-точь такое же, как было в детстве.

– Это вряд ли.

– Можете не сомневаться. Я вас хорошо помню. Отец ваш был швейцаром, а вы с лестницы упали – лет в шесть или семь, если не ошибаюсь. И тогда же заполучили свой шрам.

– Я не упал. Меня столкнули дети хозяйки. Им это показалось смешным, а я чуть не погиб. – Опалин прищурился. – Кстати, граф, раз уж у вас такая хорошая память: правда ли, что когда выяснилось, что я не разбился насмерть, ваша родственница графиня Игнатьева сказала: «Удивительно крепкие головы у простого народа», и изволила при этом весело рассмеяться? Моя мать уверяла, будто именно так все и было, и после этого ненавидела графиню до конца своих дней.

Собеседник Опалина нахмурился.

– Послушайте, Иван Григорьевич… Я все понимаю, но, может быть, не стоит? Вы выиграли. Мы проиграли. Удовольствуйтесь же этим, и не надо… не надо мстить тем, кто и так оказался жалким банкротом и все потерял.

– А вы всерьез полагали, что можете выиграть? При таком отношении к людям?

– И поэтому вы считаете себя вправе обращаться с нами еще хуже, чем мы когда-то обращались с вами? На всякий случай, если вы запамятовали – я, милостивый государь, никого с лестницы не сталкивал и над страданиями детей не смеялся. Что же до графини, то можете мне поверить, это совершенно сломленный человек. Она долгое время считала меня мертвым, и когда я вошел в ее комнату в качестве электрика… да, этого момента я никогда не забуду. Почти всех моих близких расстреляли по приказу Троцкого, а я – как я избежал смерти, сам не знаю. И вот я – электрик Родионов, а вы… Вы – важный человек.

– Не говорите ерунды.

– Не буду. – Родионов усмехнулся. – Я, собственно, выпил, хоть и зарекся когда-то прикасаться к спиртному. Вино и водка самым плачевным образом развязывают мне язык. Я начинаю вспоминать, как был кавалергардом, участвовал в скачках и один раз даже дрался на дуэли. Господи, как же давно все это было! Целую эпоху назад…

Опалин внимательно посмотрел на своего странного собеседника и подошел к столу. Так и есть – бутылка водки, на четверть примерно пустая, банка рыбных консервов, батон хлеба.

– Бросайте пить, граф, – сказал Опалин серьезно. – Ничего хорошего из этого не выйдет. – Он поглядел на фотографию на стене. – Ваша лошадь?

– Изольда. Любимая. Была умнее всех людей, которых я знавал, – не исключая и вашего покорного слугу. – Родионов усмехнулся. – Пить, конечно, глупо, но я не удержался. Когда еще представится такой повод…

– Какой еще повод?

– А вы что же, газет не читали?

– Я… м-м… просматривал, кажется. Но ничего особенного не заметил.

– Боже мой, – простонал Родионов, падая в старенькое кресло. – Вот как проходит мирская слава. Там «Правда» на столе… Коротенькая такая заметочка. «Лондонское радио сообщило» и дальше…

Недоумевая, Опалин взял газету и прочитал:

«В Мексике в больнице умер Троцкий от пролома черепа, полученного во время покушения на него одним из лиц его ближайшего окружения».

– Уже несколько дней прошло, а они только сейчас удосужились сообщить. – Родионов встряхнулся. – Канальи, а? Но мне повезло – чинил розетку у одного простого советского гражданина, женатого на французской коммунистке. Квартира в семь комнат, старинная мебель, изумительный фарфор… а уж разговаривал хозяин со мной так, что я сразу вспомнил, как когда-то в подпитии обращался с официантами в ресторанах. У них лежала куча заграничных газет, и тут – ба! Смотрю, статья чуть ли не на полстраницы… И я… – Родионов замялся.

– Выпросили?

– Да нет, какое там! Просто украл. Какой смысл что-то просить у богатых? Заранее ж ясно: ничего не дадут. Только экспроприация! – Лже-электрик встряхнулся. – Ну, я и экспроприировал. На столе, под «Правдой»… впрочем, вы, вероятно, по-французски не понимаете?

– Нет, – ответил Опалин, машинально бросив взгляд на газету, о которой они говорили. И тут он почувствовал, как сердце замерло у него в груди.

Статью сопровождали две фотографии: на одной было изображено орудие убийства, на другой – тот, кто это орудие пустил в ход. И хотя он внешне изменился и, очевидно, был к тому же сильно избит, Опалин сразу же вспомнил, где раньше видел это лицо.

– Я бы понял, если бы его застрелили или зарезали, – объявил Родионов, взявшись за бутылку и наливая себе полную рюмку. – Но ледоруб – в Мексике – это… это даже не знаю что. Впрочем, там, может быть, и лед есть. Как вы думаете? Раз есть ледоруб, должен быть и лед…

– Вам все-таки не стоит пить, – буркнул Опалин, беря газету, чтобы внимательнее рассмотреть фотографии.

– Там написано, что лезвие вошло в череп на семь сантиметров. И, несмотря на это, Троцкий еще дрался со своим убийцей. Вероятно, газетные глупости.

– А убийца – кто он? – спросил Опалин, стараясь говорить как можно более небрежно.

– То ли бельгиец, то ли американец. Никто о нем ничего толком не знает, хотя он все время был на виду. Какие странные вещи видишь, если повезет долго жить, – добавил Родионов совершенно другим тоном. – Троцкий ведь был вождем революции, наравне с Лениным – помните? А умер в какой-то Мексике, от руки… впрочем, понятно, чья это на самом деле рука. И мне бы следовало радоваться, потому что на нем кровь людей, в том числе – моих близких. А я даже напиться толком не могу. – Он промолчал. – Какая страшная вещь – возмездие. Говорят, справедливость, закон судьбы… ха! Ходила по свету гадина и налетела на гадину еще крупнее, которая ее и сожрала… вот и все возмездие…

Опалин устало потер лоб. Слова лже-электрика напомнили ему о том, о чем он сам размышлял совсем недавно – что неизвестно, сколько еще человек убил бы Иванов, не налети он на бандита Храповицкого, который уничтожил его как бы между прочим, даже не задумываясь. «Конечно, мы бы все равно нашли Иванова… тщательно проверяя всех, кто подходил под описание… или, может быть, после того, как он допустил бы ошибку… Мы бы нашли его. Но хватило одной пули, чтобы положить конец его подвигам… Хорошо это или плохо? Наверное, хорошо, если он больше не может убивать… Тьма съела тьму. А впрочем, это уже мистика какая-то начинается…»

– У вас есть вторая рюмка? – внезапно спросил Опалин. Собеседник поглядел на него с удивлением.

– Ну… найдется.

…В десятом часу вечера старший оперуполномоченный Опалин вернулся на Петровку, ступая не совсем твердо. Впрочем, так как всем было известно о его проблемах со здоровьем, дежурный на проходной не обратил на странную походку Ивана никакого внимания.

У себя в кабинете Опалин зажег свет, и некоторое время сидел, приходя в себя. Затем он дернул щекой, буркнул что-то вроде: «Ну, что ж», подошел к шкафу и вытащил из него конверт с фотографиями, принадлежавшими покойному Льву Доманину.

Проверив, заперта ли дверь, Опалин сел за стол, достал ножницы, пепельницу, спички и стал резать конверт и фотографии на полоски, которые затем тщательно сжигал. Прежде, чем сжечь последнюю фотографию, на которой был изображен человек с цветком и автоматом на боку, Опалин перевернул ее и последний раз посмотрел на надпись.

Она гласила: «На выставку. Майор Рамон Меркадер. Арагонский фронт».

Это был тот самый человек, который убил Троцкого – и, конечно, его долго внедряли, он старательно подбирался к жертве, и любая случайность могла привести к срыву операции, готовившейся, вероятно, не месяц и не два. Выставку Доманина отменили, потому что она ставила Меркадера под удар, а убрать только один снимок сочли нежелательным – это могло привлечь к нему излишнее внимание. Но отказ в проведении выставки был обставлен слишком грубо, Доманин разозлился, выпил, явился в «Националь», стал совать фотографии под нос знакомым, в том числе американскому журналисту. Опалин устало потер виски.

«Журналист… ездит по всему миру… пишет статьи… отличное прикрытие для разведывательной работы… Но даже если и нет… а вдруг он поедет брать к Троцкому интервью и узнает агента? Или еще проще – заинтересуется и станет наводить справки о лице, изображенном на фотографии?»

И Дикинсон был уничтожен, а смерть его обставили так, будто он стал жертвой собственной неосторожности. Однако фото по-прежнему оставалось у Доманина и представляло потенциальную угрозу.

«Что было дальше? Снимок решили украсть? Поэтому залезли в квартиру, когда считали, что фотографа нет дома? Чего-то не учли… и Доманин был у себя… В результате – еще одно убийство. А фото не нашли, потому что его в спешке прихватил Терехов… И тогда кто-то где-то принял решение – попытаться исправить положение, уничтожив всех, кто в «Национале» видел фотографию… А чтобы никто не догадался, два убийства обставили так, словно за ними стоял «комаровец», а Радкевичу организовали несчастный случай. Но не все шло так, как они предполагали – Орешников запаниковал и перевез тело Пыжовой на Никитский бульвар. Он говорил мне о своем ощущении, что за ним следили… И скорее всего он был прав. Пять человек погибли из-за того, что оказались причастны к тайне, о которой никто из них не имел ни малейшего понятия… Арагонский фронт, черт подери! И самое скверное, даже поделать ничего нельзя… ничего».

Опалин разрезал фото на мелкие кусочки и стал один за другим поджигать, следя, как они сгорают дотла. Открыл окно, чтобы окончательно выветрился запах горелой бумаги и пленки, и только сейчас заметил, что идет дождь. Ему сразу расхотелось возвращаться домой. Он вспомнил, что в кабинете, в нише за шкафом, до сих пор стоит его тахта, на которой он спал когда-то. Убавив свет до минимума, Опалин добрался до нее, лег и вскоре погрузился в сон.