– Вы больше ничего не нашли? Следы подошв? Отпечатки пальцев? Что-нибудь еще?

Паула проглотила остатки своего бутерброда и принялась намазывать новый. Ночью ей удалось поспать всего несколько часов, а от недостатка сна у нее всегла разыгрывался аппетит.

– Нет. Создается впечатление, что в сарае провели генеральную уборку. Турбьёрн обнаружил бумажку лишь благодаря тому, что она завалилась в щель. Тот, кто убирался, просто не заметил ее.

Мартин снова поднял руку.

– Когда Педерсен закончит свой окончательный отчет?

– Каждый раз, когда я спрашиваю, слышу в ответ: «Через пару дней», – ответил Патрик, и в голосе его сквозило раздражение. – У них очень много работы, и они делают все возможное, я это знаю. Но от этого не легче, черт подери. – Прислонившись к мойке, он сложил руки на груди.

– Что говорят родители? Ты знаешь, я всегда говорил, что надо первым делом искать в семье, – проговорил Мелльберг, делая себе гигантский бутерброд из шести ломтей хлеба.

Паула улыбнулась про себя. Она-то знала, что он, как всегда, вернется домой к Рите и заявит, что изголодался и что за весь день у него маковой росинки во рту не было. И добавит, что не понимает, откуда берутся лишние килограммы, – он же ест как птичка.

– Пока они не знают, что именно мы нашли, – ответил Йоста. – Но, само собой, догадываются, что там что-то было. Оба утверждают, что сеновалом не пользовались и что там бывала только Нея. Никого из посторонних ни в сарае, ни возле они не замечали – ни тогда, когда она пропала, ни ранее.

Йоста вопросительно взглянул на Патрика, который добавил:

– Да, кстати, один раз Петеру показалось, что там кто-то шевелится, но, когда он пошел туда, чтобы посмотреть, навстречу ему выскочил кот. Так что наверняка ничего особенного; просто я хотел упомянуть об этом.

– Так какие мы делаем выводы? – спросила Паула. – Возможно, кто-то спрятался на сеновале и напал на Нею? Что-нибудь указывает на сексуальные посягательства? Следы спермы обнаружены?

Ей тяжело было поднимать эту тему, сексуальные посягательства на детей – самое отвратительное, что она знала, однако закрывать глаза на такую возможность они не имели права.

– В таком случае об этом будет сказано в протоколе вскрытия, – проговорил Патрик. – Но, конечно же, кто-то мог поджидать Нею на сеновале. Заманил ее батончиком и… что произошло потом, никто не знает.

– Я зашел в лес позади дома и все там изучил, – сказал Йоста. – Меня интересовало, мог ли кто-то подкрасться оттуда и утащить с веревки трусики, не будучи замеченным в доме. Думаю, злоумышленник так и поступил – идти через двор было бы слишком рискованно. И я обнаружил, что можно совершенно незаметно, скрываясь в кустах, подобраться прямо к стене дома, у которой подвешена веревка. Кроме того, там полно местечек, где можно было бы укрыться и наблюдать за хутором. Возможно, кто-то следил за Неей и заметил, что она часто играет на сеновале. Должно быть, этот человек видел и то, что отец уехал, а на хуторе осталась только мама. Если речь идет о преступнике мужского пола, то он наверняка посчитал, что женщины ему бояться нечего, – иное дело, если б дома был отец.

– Нередко случается, что насильники некоторое время наблюдают за своей жертвой, прежде чем совершается преступление, – тихо проговорила Паула.

Неожиданно бутерброд встал ей поперек горла, и она отложила его, пытаясь проглотить кусок, который уже откусила.

– Само собой, вчера криминалисты прочесали и лес за домом, – сказал Патрик. – Но мы не обнаружили ничего определенного. Конечно, собрали кое-какой мусор, но ничто не привлекло к себе особого внимания.

Он взглянул на Паулу.

– Как дела с поджогом? И попыткой засадить Карима? Вы продвинулись?

Ей так хотелось, чтобы было что ответить, но куда бы они ни обращались, везде заходили в тупик. Никто ничего не знал. Никто не брал на себя ответственность. Возможно, кто-то и процедил сквозь зубы «так им и надо», но дальше этого дело не пошло.

Она глубоко вздохнула.

– Нет, у нас пока ничего нет. Но мы не отчаиваемся. Рано или поздно кто-нибудь проговорится.

– Похоже на то, что это было тщательно организовано? – спросил Мелльберг. – Или подростковая выходка?

Во время всего совещания он держался необычно молчаливо – возможно, все еще стыдясь своей роли в произошедшем.

Некоторое время Паула размышляла.

– Даже не знаю, – ответила она. – Одно знаю точно – тем, кто это сделал, двигала ненависть. Было ли решение принято спонтанно или все заранее спланировано – этого я не могу сказать. Во всяком случае, пока.

Мелльберг, кивнув, погладил Эрнста, лежащего у его ног, и больше не стал задавать вопросов. Паула была благодарна ему за его внезапную серьезность. И догадывалась, с чем это связано. Все утро он играл с Самией, Хассаном и Лео. Он гонялся за ними по всей квартире, притворяясь монстром, щекотал их, так что они хохотали в голос. Вероятно, они давно так не смеялись. Может быть, именно поэтому Паула где-то в глубине души любила этого мужчину, которого выбрала себе ее мама. Никогда в жизни она не призналась бы в этом вслух, однако Бертиль стал для ее детей дедушкой, и то, как он держался дома, забыв о чести мундира, заставляло ее прощать ему весь его высокопарный идиотизм. Скорее всего, Мелльберг будет раздражать ее, пока не испустит дух, однако она уверена: он готов умереть за ее детей.

Кто-то подергал ручку входной двери, и Анника пошла открывать. Она вернулась с запыхавшейся Эрикой, которая, коротко кивнув всем присутствующим, обратилась к Патрику:

– Я вспомнила, какая мысль посетила меня вчера. Лейф Херманссон не покончил с собой. Его убили.

В комнате воцарилась звенящая тишина.



Бухюслен, 1672 год

Два дня миновали. Элин напряженно прислушивалась, когда кто-либо подходил к двери. С тех пор как она попала сюда, ей не давали еды, только немного воды, и ночной сосуд не выносили. Стоило ей чуть повернуться, как в нос ударяла вонь. Единственное, что помогало ей выстоять, – мысль о том, что с каждым часом приближается тот момент, когда Пребен вернется домой и узнает, что случилось.

Наконец дверь заскрежетала и отворилась. В дверях стоял он. Ей хотелось кинуться ему на шею, но Элин устыдилась себя, такой грязной. Она заметила, что его затошнило от запаха.

«Пребен!» – хотелось ей крикнуть, но вышло какое-то карканье. За два дня Элин не произнесла ни слова, и голос ее звучал сипло и надтреснуто. Живот свело от голода, но она знала, что скоро выйдет отсюда. Как ей хотелось поскорее ощутить маленькие ручки Марты, обнимающие ее, мягкое тельце, прижимающееся к ней… Только бы быть с ней – ее не волновало даже то, что им придется скитаться и попрошайничать. С Мартой она готова голодать и мерзнуть.

– Пребен, – снова произнесла Элин; теперь голос слушался лучше.

Он смотрел в пол, вертя в руках шляпу. Тревога сдавила ей сердце. Почему он молчит? Почему не отругает ленсмана и не заберет ее отсюда? Домой к Марте?

– Пребен пришел, чтобы забрать меня? – спросила она. – Бритта рассердилась, узнав о том, что мы делали у нее за спиной, – она узнала об этом, когда ездила в деревню. Она назвала меня ведьмой из мести. Но уже наверняка успокоилась, а я и так наказана. Сидеть здесь было так ужасно… Все дни и ночи я молила Господа о прощении за наши грехи, и я могу попросить прощения у Бритты, обещаю. Если она захочет, я буду целовать ее ноги и просить прощения, а потом мы с Мартой навсегда исчезнем с ее глаз долой. Пожалуйста, ведь Пребен может договориться с ленсманом, чтобы мы поехали домой!

Пастор продолжал вертеть в руках шляпу. Позади него стояли звонарь и ленсман, и она вдруг поняла, что все это время они слушали.

– Я понятия не имею, о чем говорит Элин, – сухо сказал Пребен. – Я и моя жена проявили доброту, приняв в свой дом Элин и ее дочь, считая их частью своей семьи, и вот чем она отплатила нам. Для меня было потрясением, вернувшись домой, узнать, что Бритта выведала: Элин – ведьма и всеми силами старалась помешать ей забеременеть… Да, это позор – то, что Элин сделала по отношению к нам. А то, что Элин теперь возводит напраслину на мужа своей сестры, лишь доказывает, как она зла и испорчена, и показывает со всей ясностью, что Элин в когтях дьявола.

Она уставилась на него, широко раскрыв глаза. Затем, упав на колени, спрятала лицо в ладонях. Его предательство было столь безграничным и убийственным, что у нее даже не нашлось сил рассердиться. Что она может противопоставить этому? Пребен – служитель церкви, его положение и его слова много значат. Если он с теми, кто говорит, что она ведьма, ей никогда отсюда не выбраться – во всяком случае, живой.

Развернувшись, Пребен вышел в сопровождении звонаря. Ленсман зашел в камеру и с презрением взглянул на Элин, которая лежала и завывала на полу.

– Завтра ей будет дано право доказать свою невиновность. Ее подвергнут испытанию водой. Но, будь я на месте Элин, я не питал бы больших надежд. Она наверняка удержится на воде.

Он вышел и захлопнул дверь. В камере снова стало темно.

* * *

Сэм медленно шагал по тропинке. Проснувшись утром, он первым делом потянулся к телефону, и чувство надвигающейся катастрофы охватило его, едва он увидел сообщение от Джесси. Сердце его разрывалось. Она не хотела приходить к нему домой, и они договорились встретиться в лесочке за домом. В руке Сэм нес пакет с тем, что могло ей пригодиться: мамин ацетон, которым та снимала лак с ногтей, бумажные платочки и полотенца. Он прихватил с собой также пачку альведона, большую бутылку воды, бутерброды и чистую одежду, которую взял из маминого шкафа.

В рюкзаке по-прежнему лежал его блокнот. Шансов показать его ей пока не представилось.

Джесси ждала его на полянке. Сэм остановился, увидев ее, – она не смотрела в его сторону. Казалось, она вообще ничего не видит. На ней были спортивные штаны и толстовка с низко опущенным капюшоном.

– Джесси, – мягко проговорил Сэм и подошел к ней.

Она по-прежнему не шевелилась. Не поднимала глаз. Он взял ее за подбородок и поднял ее лицо к себе. Стыд в ее глазах был безграничен. Его словно ударили в солнечное сплетение.

Сэм обнял ее, крепко прижал к себе. Она не обнимала его. Не всхлипывала. Не шевелилась.

– Сволочи, – тихо проговорил он.

Хотел поцеловать ее в щеку, но Джесси отвернулась, и он возненавидел их за все то, что они разрушили в ней.

Сэм достал бутылочку с ацетоном и несколько бумажных салфеток.

– Хочешь перекусить?

– Нет, убери это. Я хочу поскорее от всего этого избавиться.

Нежным движением он сдвинул капюшон и убрал с лица ее волосы. Заложил прядь за ухо и погладил ее по затылку.

– Стой спокойно, чтобы ацетон не попал тебе в глаза.

Затем принялся осторожно оттирать надписи. Ради Джесси он старался держаться спокойно, но внутри его бушевал шторм. Раньше ему казалось, что он ненавидит их – за все, что они сделали с ним в школьные годы. Однако оказалось, что это был пустяк – по сравнению с теми чувствами, которые охватили его теперь, после того, что они сделали с Джесси. Его нежной, мягкой, хрупкой Джесси…

Маркер удалось свести, но кожа стала сухой и красной. Стерев все с лица, Сэм перешел к надписям на шее. Джесси оттянула толстовку вниз, чтобы ему было легче достать.

– Ты можешь снять это? Конечно, как хочешь… – Он не знал, как правильно вести себя и что говорить.

Джесси сорвала с себя толстовку и стащила футболку. Лифчика на ней не было, и он увидел надписи на груди, на животе, на спине. Они покрывали все ее тело.

Он посмотрел в лицо Джесси. Ее глаза пылали яростью.

Сэм продолжал остервенело тереть. Постепенно чернота отступала. Иногда Джесси покачивалась, когда он нажимал слишком сильно. Через некоторое время Сэм закончил с верхней половиной тела и вопросительно посмотрел на нее. Не говоря ни слова, она сбросила спортивные брюки. Трусиков на ней тоже не было – теперь она стояла перед ним совершенно голая. Сэм встал на колени, не в силах выдержать ее пустого, полного слепой ненависти взгляда. Слова танцевали у него перед глазами, пока он оттирал их. Пять разных почерков. У него было так много вопросов, которые он не решался задать… Да и не знал, сможет ли она ответить.

– Они еще кое-что со мной сделали, – проговорила Джесси. – Я не помню, но чувствую.

На мгновение он перестал тереть ее салфеткой. Какая-то часть его хотела прижаться к ее бедру и заплакать. Но Сэм знал – ради них обоих он должен теперь быть сильным.

– Они лежали и дрыхли, как свиньи, когда я уходила, – сказала она. – Как они могут спать? Сделать такое – и спать…

– Они не такие, как мы, Джесси. Я всегда это знал. Мы лучше их.

Теперь он знал, что делать. Что делать с теми, кто так с ней поступил – и кто все это допустил.

* * *

– Ты ведь не за рулем? – строго спросил Патрик, глядя на Эрику.

Та воздела глаза к небу.

– Нет, я не сошла с ума. Села на автобус.

– Почему ей нельзя садиться за руль? – спросил Мартин, глядя на Эрику.

– Потому что моя дорогая жена пришла вчера домой… хм, мягко говоря, на бровях.

– На бровях! – фыркнула Эрика. – Позвонили из пятидесятых и попросили отдать им их словечко. – Она повернулась к Мартину. – Мы вчера устроили девичник для мамы Патрика и… вероятно, немного перебрали.

Мелльберг хохотнул, но, встретив суровый взгляд Эрики, ничего не сказал.

– Теперь, когда мы обсудили все пикантные подробности, может быть, сосредоточимся на более важных вещах?

Патрик кивнул. Ночью он долго лежал без сна и размышлял, о чем же говорила Эрика. Она редко ошибалась, и, если ей что-то приходило в голову, это чаще всего оказывалось важным.

– Стало быть, ты утверждаешь, что Лейфа Херманссона убили, – сказал он. – На чем строится это твое утверждение?

Вид у Эрики был бледный, и он указал рукой на свободный стул.

– Садись, пока ты не упала в обморок. Кофе с бутербродом тоже не повредили бы.

С благодарностью во взгляде она опустилась на свободный стул у окна. Паула придвинула ей бутерброд с сыром, а Анника поднялась и налила ей кофе.

– Виола, дочь Лейфа, – художница, – начала Эрика. – Как вам известно, я разыскала ее, чтобы спросить, не оставил ли Лейф после себя материалы по делу Стеллы. Надеялась получить его записи или что-нибудь еще. При встрече со мной она не могла вспомнить ничего такого, но сейчас выяснилось, что кое-что нашла. Это ежедневник Лейфа. Такой небольшой блокнот-календарь, в котором делают записи. Я не успела его просмотреть, но отметила, что Лейф записывал туда погоду и всякие мелкие события дня. Как бы то ни было, Виола отдала мне ежедневник, когда я пришла в пятницу на ее вернисаж. Там мне очень понравилась одна картина, и я ее купила. Это портрет Лейфа.

Сделав паузу, она отпила кофе и откусила кусочек бутерброда. С усилием проглотив его, продолжила:

– Что-то в этой картине зацепило меня, но я никак не могла сообразить, в чем дело. В последнее время я перечитала все старые материалы по делу Стеллы, к тому же изучила фотографии и материалы по делу о самоубийстве Лейфа. Меня не покидало смутное чувство, что тут что-то не так.

Она отпила еще глоточек кофе. На висках у нее выступили бисеринки пота. Патрику было жаль жену, однако он восхищался ею, что она добралась сюда. Поездка на автобусе в таком состоянии явно далась ей нелегко.

– Но вчера я, судя по всему, догадалась, в чем дело.

– О чем у тебя, увы, к утру не осталось никаких воспоминаний, – не мог не вставить Патрик.

– Спасибо за информацию, – сухо проговорила Эрика. – В конце концов я все же вспомнила. Право-лево.

– Право-лево? – изумленно переспросила Паула. – Что «право-лево»?

– Смотрите сами!

Порывшись в сумочке, Эрика разложила на столе фотографии, снятые на месте самоубийства Лейфа. Затем указала на его висок.

– Вот рана от выстрела. В правом виске. Пистолет у него тоже в правой руке.

– И что? – спросил Патрик, наклоняясь вперед, чтобы лучше видеть снимки. После долгих лет работы в полиции ему все равно было странно видеть мертвого человека.

– Сейчас увидите! – Эрика достала свой телефон и начала перелистывать фотографии в галерее. – Я сфотографировала портрет. Он великоват, чтобы тащить его сюда. Видите?

Она указала на портрет Лейфа, и все подались вперед, чтобы разглядеть его на небольшом дисплее. Паула первой догадалась, в чем дело.

– Он держит ручку в левой руке! Он левша!

– Точно! – воскликнула Эрика так громко, что Эрнст в страхе поднял голову. Убедившись, однако, что все тихо, снова положил ее на ноги Мелльберга.

– Совершенно не понимаю, как и полиция, и родственники могли это пропустить, но на всякий случай я позвонила Виоле, и та подтвердила: Лейф был левшой. Правой рукой он никогда не стал бы пользоваться – ни для того, чтобы писать, ни для того, чтобы стрелять.

Эрика бросила на Патрика торжествующий взгляд. Тот сперва почувствовал, как под диафрагмой у него защекотало от возбуждения, но потом заглянул на шаг дальше и вздохнул.

– Нет-нет, только не говори, что…

– Придется, – ответила Эрика. – Ты должен позвонить тому, кому вы обычно звоните, чтобы получить разрешение. Придется вам выкопать Лейфа.

* * *

Билл и Гунилла сидели за кухонным столом, когда открылась входная дверь. За поздним завтраком они почти не разговаривали. Несколько раз Билл доставал мобильный телефон, перечитывал сообщение, пришедшее среди ночи. «Ночую у Бассе».

Выйдя в холл, он посмотрел на своего сына, снимавшего ботинки, и наморщил нос.

– От тебя воняет, как от спиртового завода, – сказал он, хотя решил держаться спокойно. – Просто взять и послать среди ночи эсэмэску… Ты прекрасно знаешь, что нам важно знать заранее, где ты.

Нильс пожал плечами, и Билл обернулся к Гунилле, которая стояла, прислонясь к косяку.

– Я там ночевал сто раз, – ответил Нильс. – Да, вчера мы пропустили по паре банок пива, но мне уже пятнадцать лет, я не сопляк какой-нибудь!

Не находя слов, Билл посмотрел на Гуниллу. Затем указал рукой в сторону второго этажа.

– Сейчас ты пойдешь наверх и примешь душ. И пока ты там, поищи новый стиль общения с родителями. Потом придешь сюда, и мы поговорим.

Нильс открыл было рот, но Гунилла лишь еще раз указала в сторону второго этажа. Покачав головой, сын направился к лестнице. Пару минут спустя они услышали, как наверху зашумел душ.

Билл долго смотрел в сторону лестницы. Потом пошел в гостиную и встал у окна, за которым открывался вид на море.

– Что мы будем с ним делать? – спросил он. – Ни Александр, ни Филипп никогда так себя не вели.

– Да нет, у них тоже случались трудные периоды, – ответила Гунилла. – Но у тебя тут же возникало некое срочное дело с твоими яхтами, едва дома происходил какой-нибудь инцидент. – Она горько покачала головой. – Но ты прав, до такого не доходило. Наверное, мы были слишком старыми, когда завели его.

При виде безнадежного выражения ее глаз его грудь сдавило от угрызений совести.

Билл знал, что Гунилла делала все, что могла, – это он виноват в том, что все пошло вкривь и вкось. Его отсутствие, его равнодушие. Ничего удивительного, что Нильс ненавидит его.

Тяжело опустившись на большой цветастый диван, он спросил:

– Так что же нам теперь делать?

Снова посмотрел в окно. Прекрасный день, чтобы выйти под парусом, но у него пропало всякое желание, а Халил и Аднан пойдут сегодня смотреть новое жилье.

– Он такой злой, – проговорил Билл, не отрывая глаз от моря. – Не понимаю, откуда в нем столько злобы…

Гунилла села рядом с ним и сжала его руку.

Мысль, с которой он боролся всю ночь, прочно пустила корни. Ему не хотелось произносить это вслух, однако вот уже сорок лет Билл всем делился с Гуниллой – слишком сильна была привычка.

– Как ты думаешь, он замешан в этом деле? – прошептал он. – Я имею в виду поджог…

Молчание Гуниллы сказало Биллу, что не только его одолевали по ночам мрачные мысли.

* * *

Резкими движениями Санна поднимала горшок за горшком. Она заставляла себя дышать, держать себя в руках. Розы – нежные цветы, какими бы колючими и суровыми ни казались кусты, и она запросто могла попортить саженцы. Но тем не менее просто не знала, куда деваться от ярости.

Как она могла поверить Венделе, когда та сказала, что переночует после вечеринки у отца? Никлас и его семья живут неподалеку от дома Бассе, так что ей удобно было бы пойти туда и переночевать у них. Это казалось таким логичным, что ей и в голову не пришло обговорить это с Никласом.

Но утром Вендела не отвечала на телефон, и когда Санна позвонила Никласу, оказалось, что дочь к ним не приходила. Более того – Никлас сказал, что она ни словом не заикнулась, что будет ночевать у них. «Мне стоит волноваться?» – спросил он. «Нет, тебе пора рвать и метать», – ответила Санна и положила трубку.

Санна отправила Венделе не менее десяти сообщений – и если дочь не появится в ближайшее время, то получит еще десяток.

Земля полетела во все стороны, когда Санна поставила в нее горшок с розовым кустом. Перчатка зацепилась за шип и съехала, на руке образовалась длинная царапина.

Она так громко выругалась, что покупатели с удивлением уставились на нее. Санна улыбнулась им, заставляя себя дышать ровно. Она выведена из равновесия. Слишком много всего навалилось. Смерть малышки Неи. Возвращение Марии. Тот факт, что в ее доме побывала Джесси, дочь Марии. Умом она понимала – девочка никоим образом не виновата в событиях тридцатилетней давности. Рациональная, взрослая сторона ее существа осознавала это. Однако так дико было видеть эту девочку и знать, кто ее мама…

Ночью сон никак не желал приходить. Вместо этого Санна лежала, уставившись в потолок, отгоняя картины, не являвшиеся ей несколько десятилетий. Стелла, рассказывающая о Зеленом дяденьке – своем тайном друге в лесу. Когда началось расследование, Санна рассказала маме с папой о Зеленом дяденьке, упомянув о нем и в разговоре с полицейским. Никто не захотел ее слушать. Теперь она понимала – это звучало как детская выдумка. Наверняка так и было. Стелла просто все выдумала. Да и зачем баламутить старое? Они получили ответ, все знают, кто убил ее младшую сестру, – что изменится от того, что разбередятся старые раны?

– Почему я должна была прийти сюда? Мы что, не могли встретиться дома?

Санна вздрогнула. Вендела стояла у нее за спиной, скрестив руки на груди. На лице у нее красовались большие солнечные очки. Платье было слегка помято. И хотя она, похоже, только что приняла душ, Санна ощутила запах.

– Только не говори мне, что ты с похмелья.

– Что такое? Мы ничего не пили. Просто веселились допоздна, и я устала.

Вендела избегала смотреть на нее, и у Санны сжались кулаки. Дочь лгала ей прямо в лицо.

– Ты лжешь мне сейчас, и ты солгала мне, что переночуешь у папы.

– Вовсе нет!

Санна чувствовала, что покупатели косятся на них. Корнелия за кассой нервно заерзала на стуле. Но тут уж ничего не поделаешь.

– Ты сказала, что переночуешь у отца, однако ему об этом ничего не известно!

– У меня свой ключ, так что зачем мне было предупреждать его? Мы засиделись допоздна, и другие ребята волновались за меня. Они не захотели отпускать меня так поздно одну и оставили ночевать на диване. – Теперь голос у нее дрожал. – Я делаю все правильно, а вы все равно сердитесь… Вы так несправедливы ко мне!

Вендела развернулась и убежала прочь. За спиной у Санны перешептывались покупатели. Она глубоко вздохнула и принялась снова переставлять горшки. Оставалось лишь признать свое поражение.

* * *

– Так что он сказал? – спросил Йоста, пытаясь поспевать за Патриком по пути к киностудии.

– Кажется, я уже слегка достал его нашими бесконечными пожеланиями по поводу эксгумации трупов, – ответил Патрик с кривоватой улыбкой. – Он вздохнул и дал разрешение, когда я представил ему все формальности по поводу нашего запроса. Согласился, что этот вопрос требует более детального изучения.

– Так когда произойдет эксгумация?

– Разрешение получено, и мы сможем открыть могилу, как только это будет возможно чисто практически. Я постарался сделать так, чтобы это произошло уже во вторник.

– Ух ты, – с уважением произнес Йоста.

Обычно такого рода процедуры занимали куда больше времени, но Флюгаре чувствовал зуд и желание Патрика двигаться дальше, приближаться к цели; он догадывался, что Хедстрём нажал на все рычаги. В такие минуты его ничто не могло остановить – это Йоста знал по опыту. И его не очень удивило, что Патрику удалось заставить крутиться быстрее колеса административно-правовой машины.

– Что будем делать с Марией? Как выстроим разговор? Просто спросим? Или перейдем в атаку?

– Даже не знаю, – ответил Патрик. – Мне показалось, что ею не так просто манипулировать. Придется действовать по обстановке.

Йоста позвонил в звонок, висевший у ворот студии. Когда он объяснил, что они из полиции, их пропустили на территорию. Они прошли далее к самой студии и вошли в открытую дверь. Йоста подумал, что снаружи студия более всего напоминает ангар, однако внутри было множество людей, прожекторов и декораций. Женщина с блокнотом в руках зашипела на них, так что Йоста догадался: они пришли в самый разгар съемок. Он с любопытством посмотрел вправо, где, похоже, проходило действо, но съемочная площадка была скрыта за кулисами, так что Флюгаре ничего не увидел; до него доносились лишь обрывки фраз.

Они осторожно приблизились. Реплики стали слышны отчетливее, но увидеть по-прежнему ничего не удавалось. Казалось, разыгрывается сцена между двумя женщинами – своего рода решающее объяснение. Все произносилось эмоционально и на повышенных тонах. Наконец полицейские услышали мужской голос, скомандовавший: «Стоп!» Тогда они решились осторожно зайти за угол. Тут Йоста буквально обомлел. На сцене, ограниченной стенами из МДФ, была в деталях воссоздана настоящая комната, своей обстановкой уносившая зрителя в семидесятые годы. Каждая деталь воскрешала в его памяти воспоминания о давно ушедших временах.

В комнате стояли две женщины; они беседовали с режиссером. В старшей из них Йоста узнал Марию – теперь она была загримирована так, что выглядела больной и усталой. Наверное, снимали сцену из последнего периода жизни Ингрид, когда у нее развился рак. Интересно, кого должна была изображать молодая женщина? Скорее всего, одну из дочерей Ингрид…

Увидев их, Мария прервалась на полуслове. Патрик помахал ей, чтобы она подошла, и актриса, сказав несколько слов второй женщине и режиссеру, быстрым шагом приблизилась к ним.

– Извините меня за мой вид, – сказала она и сбросила шаль, прикрывавшую волосы.

Гримом в ее лицо добавили сероватые оттенки, появились морщинки и складочки. От этого Мария казалась еще красивее.

– Чем могу служить сегодня? – томно проговорила она и указала на диванчик и кресло чуть в стороне.

Когда все уселись, Патрик серьезно взглянул на Марию.

– Мы получили новую информацию относительно вашего алиби.

– Моего алиби? – переспросила она. Единственная реакция, которую смог подметить Йоста, – что ее глаза слегка сузились.

– Да, – сказал Хедстрём. – Нами получена информация, что оно фальшивое. И нас в первую очередь интересует, где вы находились около восьми утра в понедельник.

– Ах вот оно что, – проговорила Мария и потянула время, закурив сигарету. Сделав пару затяжек, спросила: – А кто говорит, что у меня фальшивое алиби?

– Мы не обязаны информировать вас об этом, и вопрос остается. Вы по-прежнему утверждаете, что ночевали у Йоргена Хольмлунда в ночь с воскресенья на понедельник и вместе покинули его номер около восьми утра?

Мария сидела молча. Пару раз затянулась. Потом вздохнула.

– Нет, признаю́сь, – она подняла ладони и рассмеялась. – На вечеринке я подцепила такой лакомый кусочек и… побоялась, что это уронит меня в ваших глазах, так что предпочла ложь во спасение.

– Ложь во спасение? – возмутился Йоста. – Вы отдаете себе отчет в том, что речь идет о расследовании убийства?

– Да, разумеется. Однако знаю и то, что я невиновна и что мой режиссер Йорген с ума сойдет, если я окажусь замешанной в деле, которое может сорвать съемки. Кстати, именно поэтому я попросила его дать мне алиби, когда услышала об убийстве маленькой девочки. Я сразу заподозрила, что вы прискачете ко мне и начнете рыться в моем белье. – Она улыбнулась им очаровательной улыбкой.

Йоста почувствовал, что его накрывает волна раздражения. Так легко относиться к ситуации не только высокомерно, но просто бесчувственно и бесчеловечно. Теперь им снова придется тратить драгоценное время на то, чтобы анализировать ее алиби – время, которое они могли бы употребить на другое!

– А этот молодой мужчина, с которым вы провели ночь, – у него было имя? – спросил Патрик.

Мария покачала головой.

– Должна признаться в этом позорном факте – я понятия не имею, как его звали. Я называла его «мой сладкий», мне этого вполне хватало. И, если уж быть до конца честной, меня больше интересовало его тело, чем его имя. – Она стряхнула пепел с сигареты в переполненную пепельницу, стоявшую на столике.

– Хорошо, – проговорил Патрик с терпением, которое далось ему нелегко. – Вы не знаете, как его зовут, но, может быть, вы могли бы описать нам его? Или у вас есть другие сведения, которые помогли бы идентифицировать его? Может быть, вы слышали, как звали его друзей?

– К сожалению, я не располагаю такими сведениями. Он был в отеле с компанией парней своего возраста, но он единственный из всех хорошо выглядел, так что желания беседовать с остальными у меня не возникло. Да и с ним меня не особо тянуло беседовать, если честно. Я предложила ему поехать ко мне домой, что он и сделал; вот и всё. Когда утром мне пора было отправляться на съемки, я просто выставила его. Больше мне нечего рассказать.

– Словесный портрет? – напомнил Патрик.

– О боже мой!.. Он выглядел как большинство парней лет двадцати пяти, которые тусуются здесь летом. Блондин с голубыми глазами, зачесанные назад волосы, дорогая фирменная одежда и налет снобизма. Денежки наверняка папины. – Она помахала в воздухе сигаретой.

– Так вы думаете, что он не из этих мест? – спросил Йоста, закашлявшись от дыма.

– Нет, он говорил с легким гётеборгским акцентом. Думаю, какой-нибудь яхтсмен из Гётеборга. Но это всего лишь мои догадки.

Откинувшись назад, Мария в последний раз затянулась своей сигаретой.

Йоста вздохнул. Безымянный парень лет двадцати пяти, предположительно приплывший на яхте из Гётеборга. Это не сильно органичивало область поисков. Под подобное описание подходили тысячи молодых мужчин, приезжавших летом во Фьельбаку.

– Ваша дочь его видела? – спросил он.

– Нет, она спала, – ответила Мария. – Сами знаете, каковы подростки. Могут проспать полдня.

Партик приподнял брови.

– Моя жена рассказала мне, что вы говорили по поводу человека в лесу, которого, по вашим словам, слышали незадолго до того, как пропала Стелла.

Мария улыбнулась.

– Ваша жена – исключительно умная женщина. И я могу повторить вам то же самое, что сказала ей: полиция наплевала на мои слова и упустила эту версию, и из-за этой небрежности убийца нанес теперь новый удар.

Патрик поднялся.

– Если вы вспомните что-либо, что поможет нам найти вашего свидетеля, звоните нам немедленно, – сказал он. – В противном случае у нас имеются лишь ваши слова о том, что вы общались с этим молодым человеком в ночь с воскресенья на понедельник, а этого недостаточно для алиби.

Йоста тоже поднялся, с удивлением разглядывая Марию. Она снова улыбнулась им. Казалось, ее нисколько не беспокоила та серьезная ситуация, в которую она себя поставила.

– Само собой, – с сарказмом ответила актриса. – Все, чтобы помочь полиции.

Ее окликнули из-за кулис, и она поднялась.

– Пора снимать следующий дубль. Мы закончили?

– Пока – да, – ответил Патрик.

Выйдя из прохладной студии на уличный зной, они остановились у ворот.

– Ты веришь в ее версию? – спросил Йоста.

Хедстрём долго размышлял.

– Даже не знаю. По первому впечатлению я ответил бы «нет». Собственно говоря, я допускаю, что она могла привести к себе домой молодого парня, даже не узнав его имени. Но что она солгала об этом, потому что не хотела, чтобы мы интересовались ее личной жизнью, – это представляется мне маловероятным.

– Да, согласен, – сказал Йоста. – Вопрос лишь в том, что она в таком случае скрывает. И почему.



Дело Стеллы

В один прекрасный день оказалось, что Марии нет. Они думали, что смогут чем-то управлять, на что-то влиять, что-то решать. И лишь постепенно осознали, что ситуация им неподвластна. А потом Марию услали.

Временами Хелена завидовала Марии. Возможно, ей лучше там, где она теперь. Может быть, она попала к добрым людям и у нее теперь хорошая семья… Ее там любят… Во всяком случае, она на это надеялась. Хотя от этой мысли ее переполняла зависть.

Сама же Хелена оказалась в темнице, которая на деле оказалась хуже настоящей тюрьмы с решетками на окнах. Ее жизнь больше не принадлежала ей. Днем родители следили за каждым ее шагом. Ночью ее преследовали сны, где раз за разом проигрывались одни и те же сцены. Ни секунды свободы.

Ей было тринадцать, и ее жизнь уже закончилась, не начавшись. Все оказалось ложью. Иногда ее тянуло сказать всю правду. Однако она понимала, что никогда не сможет этого произнести. Правда была слишком огромна и ужасна. Она грозила раздавить под собой все.

Но ей не хватало Марии. Хелена тосковала по ней каждую минуту, каждую секунду. Как может не хватать руки или ноги. Части собственного тела. Раньше они вместе боролись против всего мира. Теперь она осталась одна.

* * *

Она испытала огромное облегчение, когда вспомнила, что ее так смущало в картине. Теперь пусть этим занимаются Патрик и его коллеги. Но хотя Эрика и считала, что тело обязательно надо обследовать заново, она очень скептически относилась к тому, что они смогут там найти. Тела очень быстро разлагаются.

Виола была в шоке, когда Эрика позвонила и рассказала об их подозрениях и о том, что необходимо сделать. Художница попросила дать ей время переговорить с братьями, но уже через десять минут перезвонила и сказала, что все они поддерживают решение полиции об эксгумации. Им тоже важно узнать правду.

– Вид у тебя не самый бодрый, – сказал Паула, подливая Эрике кофе.

Они остались сидеть на кухне в полицейском участке с ежедневником Лейфа, пытаясь разобраться совместными усилиями в его закорючках. Наибольший интерес представляла запись «11» в тот день, когда он умер. Лейф сохранил пристрастие прежних поколений к хитроумным завитушкам, да к тому же обожал странные сокращения, так что записи в его ежедневнике выглядели скорее как какой-то шифр.

– Может быть, температура? – спросила Паула, шурясь на открытый блокнот, словно это могло помочь ей расшифровать записи.

– Не похоже, – ответила Эрика. – За пару недель до того есть запись «пятьдесят пять» – не думаю, чтобы речь шла о температуре… – Она застонала. – Математика и цифры всегда были моей ахиллесовой пятой, а сегодня я и вовсе не в форме… Забыла, что на следующий день так тяжело.

– Надеюсь, вы отлично повеселились!

– Да, было невероятно круто! Утром я несколько раз пыталась дозвониться до Кристины, но она, судя по всему, до сих пор лежит, обложив голову подушками.

– Тебе это тоже не повердило бы.

– Да, и мне тоже… – пробормотала Эрика, уставившись на нечитабельные закорючки в ежедневнике.

В кухню вошел Йоста.

– Ну что, девочки, всё сидите? Может быть, тебе стоит поехать домой и лечь в постель, Эрика? Вид у тебя тот еще…

– Было бы куда лучше, если бы мне постоянно не тыкали в глаза этим обстоятельством.

– Ну как? – спросила Паула. – Что сказала Мария?

– Заявила, что привезла к себе домой какого-то молодого парня, имени которого не знает, и наврала про режиссера, чтобы быстренько получить алиби, которое нас устроило бы.

– Мы ей верим? – спросила Паула.

– Ну и я, и Патрик настроены скептически, – ответил Флюгаре, наливая себе кофе. Остановившись за спиной у Эрики, загянул в раскрытый ежедневник. – Что-нибудь удалось?

– Нет, такое ощущение, что это какой-то непонятный шифр. Как ты думаешь, что могут означать «пятьдесят пять» и «одиннадцать»? – Она указала Йоста на загадочные закорючки.

– В смысле «пятьдесят пять» и «одиннадцать»? – удивился он. – Здесь же написано SS и JJ!

Паула и Эрика уставились на него. Йоста расхохотался при виде их вытянувшихся лиц.

– Понимаю, это трудно увидеть, но такой же почерк был у моей матушки. Это буквы, а не цифры. Думаю, инициалы.

– Ты прав! – воскликнула Эрика. – Это буквы!

– SS и JJ, – задумчиво произнесла Паула.

– Может быть, Джеймс Йенсен? – предположил Йоста.

– Вполне возможно, – ответила Паула. – Это довольно редкие инициалы. Вопрос лишь в том, зачем Лейф вписал в свой ежедневник инициалы мужа Хелены. Они должны были встретиться? Встретились ли они на самом деле?

– Придется вам пойти и спросить у самого Джеймса, – ответила Эрика. – Кстати, что вы думаете по поводу SS? Кто это может быть? Это мог бы оказаться кто угодно в окружении Лейфа, но Виола говорит, что в последнее время его ничто не интересовало, кроме дела Стеллы, так что, подозреваю, инициалы как-то с ним связаны.

– Похоже на правду, – согласился Йоста.

– На всякий случай позвоню еще раз Виоле. Возможно, мы зря изобретаем велосипед и для нее предельно ясно, кто стоит за этими инициалами…

– В ожидании решения этой загадки остается надеяться, что эксгумация тела что-нибудь даст, – проговорил Йоста.

– Да, всегда непросто, когда речь идет о давнем деле, – вздохнула Паула. – Народ все забыл, улики утрачены, а эксгумация – мягко говоря, прыжок в никуда. Мы понятия не имеем, даст ли это доказательства того, что Лейф был убит.

Эрика кивнула.

– Думаю, Лейф столкнулся с такими же трудностями, когда вновь взялся за дело Стеллы. Прошли годы, время упущено… Открытым остается вопрос, получил ли он новые сведения или обнаружил что-либо в старых материалах следствия. Ах, как бы мне хотелось иметь доступ к старым протоколам допроса Марии и Хелены! – Она провела рукой по волосам.

– Если JJ действительно означает «Джеймс Йенсен», то, вероятно, Хелена сможет рассказать нам, действительно ли у них была назначена встреча в тот день, когда Лейф умер, – проговорил Йоста. – И состоялась ли она… – Он взглянул на Паулу. – Что скажешь? Прокатимся до Фьельбаки и переговорим с Джеймсом Йенсеном? А тебя, Эрика, можем подвезти до дома. Если, конечно, ты не предпочтешь поехать домой на автобусе…

– Спасибо, нет, – ответила Эрика, почувствовав тошноту при одной лишь этой мысли.

– Мы позвоним ему, чтобы узнать, дома ли он, но не будем рассказывать, в чем дело. А потом тронемся в путь. Договорились?

Йоста вопросительно посмотрел на них – и обе кивнули.

Паула придвинулась ближе к Эрике.

– Знаешь, у нас в полицейской машине есть такие специальные пакетики, как в самолете, – если что…

– Ох, заткнись! – буркнула Эрика.

Паула ухмыльнулась и пошла звонить.

* * *

Бассе проснулся, оттого что солнце било прямо ему в лицо. Он осторожно приоткрыл один глаз. От одного этого голова чуть не взорвалась. Во рту было липко и сухо одновременно. Ему удалось открыть второй глаз, и Бассе заставил себя сесть. Он лежал на диване в гостиной – должно быть, заснул в неудобной позе, потому что шея дико болела.

Потерев шею, Бассе огляделся. Солнце за окном стояло высоко, и он взглянул на часы. Половина первого. Как долго они вчера веселились?

Бассе приподнялся, но ему тут же захотелось снова лечь. Вокруг валялись спящие люди. На полу лежали две разбитые лапмы. Паркет был весь исцарапан. Диван, на котором он лежал, завален объедками и недопитыми бутылками. Обивка безнадежно испорчена. На белом кресле виднелись пятна от красного вина, а на полке, где у папы стояла его коллекция виски, осталось лишь пустое место.

Боже! Родители вернутся через неделю – ему в жизни не успеть привести дом в порядок. Они его убьют. Бассе и не предполагал, что на вечеринку припрется столько народу. Половину тех, кто спит вповалку в гостиной, он даже не знает. Просто чудо, что соседи не вызвали полицию…

Все из-за Венделы и Нильса. Это их идея. Кого-то из них. Кого точно, Бассе не помнил. Надо разыскать их. Они помогут ему выпутаться из этой ситуации.

Носки промокли, едва он ступил пару шагов по ковру. Везде было мокро, липко и удушливо пахло пивом. От этого запаха его начало мутить, и он с трудом сдержал приступ тошноты. Среди тех, кто спал на первом этаже, Нильса и Венделы не оказалось. Один парень спал с расстегнутой ширинкой, и Бассе даже подумал, не прикрыть ли его чем-нибудь, однако у него были другие заботы помимо того, что какой-то парень вывалил наружу свой член.

Тяжелыми шагами он поднялся на второй этаж. От усилий все тело облилось холодным потом. Оборачиваться не хотелось, не хотелось видеть общую картину разрушений на первом этаже.

В его комнате спали три человека, но Нильса и Венделы среди них не было. В комнате невыносимо воняло. Кого-то вырвало прямо на клавиатуру, а все содержимое его тумбочки было разбросано по полу.

В спальне мамы и папы разгром был поменьше, но и здесь пахло блевотиной. С одной стороны замызганной кровати красовалась целая лужа. Одеяло и простыни были покрыты черными пятнами.

Бассе замер. Какие-то воспоминания отразились на сетчатке глаз, словно недопроявленные полароидные снимки. Они ведь были здесь, не так ли? Бассе увидел, как Нильс ухмыляется Венделе, несущей в руке полный стакан. Услышал голоса парней. Кто еще был здесь? Чем больше Бассе силился вспомнить, тем дальше ускользали воспоминания.

Наступив на что-то твердое, он выругался. На полу валялся маркер без крышки – он оставил следы на светлом паркете, которым так гордилась его мама. Маркер. Джесси. План Венделы. Что они собирались сделать? И что осуществили? Бассе увидел перед собой груди. Белые, большие, пышные груди. Вчера он на ком-то лежал, уткнувшись носом как раз в эти груди…. Хватал их руками… Бассе потряс головой, чтобы сознание прояснилось. Казалось, голова вот-вот расколется на две половины.

В правом кармане завибрировало. Непослушными пальцами он достал телефон. Сообщение от Нильса. Масса фоток. И с каждым новым снимком память прояснялась. Зажав рот рукой, Бассе кинулся в родительский туалет.

* * *

Сидя в своем кабинете в участке, Патрик писал отчет о странноватом разговоре с Марией. Однако мысли все время уносились к тому, что он только что услышал о ежедневнике Лейфа. Йоста вкратце изложил ему свои с Эрикой теории, и теперь Хедстрём тоже сидел и размышлял над загадочными инициалами. Разумеется, он тут же разрешил Йосте взять с собой Паулу и отправиться к Джеймсу. Конечно, действовали они наудачу, но иногда именно такие спонтанные допросы приносят результат и продвигают расследование вперед.

Его размышления прервал внезапный звонок мобильного. Он потянулся к телефону.

– Это Педерсен, – произнес бодрый голос. – Ты занят?

– Нет, ничего такого, что я не мог бы на время отложить. А ты что – работаешь в воскресенье?

– Этим летом отдыхать не приходится. В июле мы поставили рекорд по количеству трупов, и август обещает быть не лучше. Прошлый рекорд продержался тридцать лет.

– Ах ты черт! – воскликнул Патрик. Его снедало любопытство. Педерсен никогда не звонил просто так. А фактические доказательства – как раз то, чего им сейчас так остро не хватало. Все, что у них было, – косвенные улики и догадки, сплетни и предположения.

– Кроме того, я слышал, ты позаботился о том, чтобы подкинуть мне еще одного. Старое самоубийство?