Слезы застилали глаза, и Мона сама не заметила, как оказалась возле почты. Она остановилась около единственного горевшего во тьме окна и увидела, что Савельич уже собирается домой. Он закрыл книгу, которую читал, встал из-за стола, вышел из-за конторки и подошел к вешалке. Проделал тот же самый ритуал, что девушка наблюдала днем ранее. Снял с вешалки пальто, надел его, укутал шею шарфом, а на голову надел смешную вязаную шапку, затем он взял огромный черный зонт, стоящий на подставке, и направился к двери. Возле нее он снова открыл зонт, как и в тот раз, зонт перекрыл собой выход. Держа зонт перед собой, Савельич попытался выйти, но, естественно, ему это не удалось – диаметр зонта был шире дверного проема. Он попытался снова и снова.

Слезы высохли, и Мону начала бить крупная дрожь. Она сама не заметила, как выскочила из библиотеки без пуховика. А затем ей вдруг стало страшно. Что он делает? Он в своем уме? Девушка обхватила себя руками. Единственным способом убедиться в том, что этот мир не сошел с ума, было заглянуть к графине. Хотя бы через стекло посмотреть на чужое счастье, прикоснуться к нему. Она вдруг поняла мотыльков, что летят на пламя. Да, обожжет, но хотя бы на несколько секунд согреет. Иногда даже несколько мгновений человеческого тепла могут спасти жизнь. Она не будет заходить, просто посмотрит на счастливую семью и убедится в том, что в этом мире еще остались незыблемые ценности.

Мона побежала вдоль улицы. Она поскальзывалась, один раз даже упала лицом в ставший колючим и острым снег. Снова поднялась, не обратив внимания на то, что падая больно ушибла руку. Несколько сот метров вдоль по странной улице, залитой мертвым светом луны, показались ей бесконечными.

Дом графини, ставни плотно закрыты, сквозь них пробивается слабый свет. Девушка подошла совсем близко и попыталась хоть что-нибудь рассмотреть в маленькую щелочку, но увы, напрасно.

И тут она услышала крик. В этот раз ей совершенно точно не показалось. Кричала графиня. Со всей скопившейся внутри болью и яростью Мона обрушилась на ее дверь, готовая снести ее с петель, но дверь оказалась открыта. Она чуть не упала, ворвавшись в прихожую. Узкая лестница вела наверх, и оттуда снова донесся крик графини, полный боли:

– Нет, нет, пожалуйста!

Не думая о том, что она делает и что может ждать ее наверху, она бросилась вверх по лестнице, отворила дверь и схватила за руку невысокого роста коренастого мужчину, уже занесшего ногу над лежащей на полу графиней.

– Оставь ее, сволочь, – завопила, запрыгивая ему на спину и принимаясь колотить его куда попало, давя всем своим весом, пытаясь сбить мужчину с ног.

– Нет, Мона, нет, – закричала графиня, – не надо!

– Ах ты тварь. – Несмотря на то, что она значительно уступала мужчине в габаритах, все-таки удалось свалить того на пол, и она обрушила на него град ударов. Не ожидавший нападения мужчина закрывался руками от разъяренной девушки, не противясь ей, а Мона вкладывала в свои удары всю ненависть к Кириллу и к себе самой, злость за то, что она не поняла с самого начала, что здесь происходит. Что не увидела очевидного. Дура, какая же она дура!

Она добралась до лица обидчика своей подруги и вцепилась в него ногтями, целясь в глаза. Мужчина, собравшись с силами, стряхнул ее, и девушка свалилась на пол, но в последний момент успела схватить его за руку и впилась в нее зубами.

– Сука! – Мужик завопил от боли и ослабил хватку. А Мона вскочила и принялась бить его ногами.

– Вот тебе, тварь, сволочь, ненавижу, не бей ее!

Графиня, вскочив с пола, бросилась к разъяренной девушке и попыталась оттащить ее от своего обидчика:

– Нет, Мона, нет, не трогайте его, это мой муж!

– Да хоть принц Персии, он не должен вас бить. – Задыхаясь от бессильной злобы, девушка нанесла удар куда-то мужчине в ребра, когда услышала топот бегущих по лестнице ног.

В комнату ворвались Никита и Кирилл. Молодой человек бросился между Моной и лежащим на полу мужчиной, а Кирилл скрутил ее и прижал к себе:

– Успокойся. Немедленно успокойся.

– Где ваши дети? Почему они его не остановили? – заорала она, уже сама зная ответ на свой вопрос. Все встало на свои места.

Странные тени за ставнями, отсутствие людей, необъяснимое поведение Яна, уверенность Кирилла, что она никуда отсюда не денется, камеры наблюдения. Мысли обрушивались на Мону одна за другой, словно первые тяжелые капли дождя, грозящего обернуться градом и полностью разбить и уничтожить ее.

– Вы все больны, да? Все, все больны? – в отчаянии закричала она, пытаясь вывернуться и поймать взгляд графини.

– Успокойся, – снова встряхнул ее Кирилл.

– А то что? – задыхаясь от злобы и не оставляя попыток вырваться, продолжала кричать Мона. – Убьешь меня? Да лучше убей, чем жить с психами!

– Я думаю, нам лучше поговорить, – совершенно спокойно ответил Кирилл.

* * *

– Они все больны? – уточнила девушка после долгого молчания.

То, что она услышала от Кирилла, потрясло ее.

– Да.

– И Ян?

– И он тоже.

– А что с ним?

– Я не могу тебе этого сказать, но, поверь, у его брата были серьезные причины, чтобы его сюда поместить.

– Это что-то вроде психушки для богатых?

Кирилл сделал большой глоток из бокала с коньяком, который держал в руках, а Мона осознала, что какао, которое он собственноручно ей приготовил и чашку с которым она держала в руках в тщетной попытке согреться, уже давно остыло. Она сделала глоток, пытаясь прийти в себя.

– Ну можно и так сказать, хотя я больше склонен называть это реабилитационным центром, – кивнул Кирилл.

– А Савельич, он тоже миллионер?

– Он нет, но его сын да.

– Но он же нормальный!

Кирилл покачал головой.

– А графиня? – вдруг встрепенулась Мона. – Ее сюда муж упек или ее прекрасные дети? – Произнеся эту фразу, девушка чувствовала себя, как если бы ударила в зеркало, отражавшее все, что было свято и неприкосновенно для нее, и оно разбилось вдребезги.

– Графиня здесь на правах гости.

– Прислуги? – фыркнула, отставляя чашку в сторону. Холодное какао было отвратительным на вкус.

– Гостьи, – настойчиво повторил Кирилл, – и чтобы ты не считала меня таким уж монстром, я открою тебе тайну – Настя моя родная сестра.

– Что? – Она застыла, так и не донеся чашку до небольшого столика, стоящего рядом с кожаным креслом, в котором она сидела.

– Да. Я настолько верю в то, что делаю, что поместил сюда даже родную сестру. Здесь ей лучше всего.

– Ты больной ублюдок. – Холодная ярость снова залила Мону волной и стало все равно, как отреагирует этот кукловод. – Ты забрал сестру у мужа и детей, разместил ее в какой-то дыре, где ее регулярно избивают, и говоришь, что здесь ей лучше всего? Да тебя самого лечить надо. – Она вскочила и, не помня себя от гнева, вдруг плеснула какао в лицо Кириллу. Светло-коричневая лужица уродливыми щупальцами расползлась по массивному деревянному столу, за которым тот сидел. До самого Кирилла долетело всего несколько капель, и он нарочито медленно их отряхнул. Девушка стояла, тяжело дыша, готовая впиться зубами в глотку этому монстру, стоит тому сказать ей хоть слово, но Кирилл лишь покачал головой, задумчиво глядя на нее.

– Мне приятно, Мария, что у вас с моей сестрой установился такой контакт. Настя очень привязалась к вам и постоянно о вас говорит. И еще мне приятно, что у вас все-таки не атрофировались человеческие чувства, такие как сопереживание, жалость и желание защитить слабого.

– Урод, – прошептала она, но Кирилл проигнорировал.

– Знаете, будь я на вашем месте, я бы, наверное, попытался меня убить, – в его голосе не было ни намека на иронию, – и это было бы совершенно заслуженно.

Гнев уступил место удивлению, девушка слушала Кирилла, не перебивая.

– Но все-таки перед тем, как принимать такие ответственные решения, стоило бы разобраться в ситуации до конца. Пожалуй, я нарушу свои принципы и расскажу вам историю Насти, хоть это и идет вразрез с моим понятием о врачебной этике. Но мне очень важно, чтобы мы с вами, Мария, были друзьями, а не врагами. Это поможет и мне, и вам.

– В чем? – процедила сквозь зубы она. – Тоже приставите ко мне кого-нибудь, кто будет меня регулярно избивать, и заставите поверить, что это для моего же блага?

Кирилл покачал головой. Он смотрел на Мону как любящий и бесконечно терпеливый отец на капризничающего ребенка. Готовый сделать все, чтобы облегчить страдания малыша, но в то же время твердо стоящий на своем и не позволяющий сделать глупость, которая повредит крохе.

– Присядьте, Мария, в ногах правды нет, и то, что я собираюсь вам рассказать, слишком тяжело, чтобы выслушивать это стоя.

Девушка аккуратно присела на край кресла, готовая в любой момент вскочить и броситься на Кирилла. В его кабинете было темно, горела лишь лампа на столе и несколько больших свечей в стеклянных сосудах, расставленных в углах кабинета. В такой атмосфере люди склонны выдавать все свои самые страшные тайны.

– Дело в том, что у Насти нет ни мужа, ни детей, – немного помолчав, сказал он.

– Что? – опешила Мона и рассмеялась. – Что это еще за дерьмо? У нее муж граф и есть сын, дочь и еще близнецы. Один из которых выиграл Уимблдон. Я сама видела, как он играл, – в попытке защитить графиню от этого монстра для пущей убедительности соврала. За кого он ее принимает?

– Это очень похвально, что вы пытаетесь выгородить Настю, но не стоит врать. Вы не могли этого видеть. Дело в том, что Настя, как бы это получше сформулировать, паршивая овца в нашей семье.

– Это точно, – фыркнула Мона.

– Мы оба из династии медиков, довольно именитых медиков. Все наши родственники это профессора, академики, члены академии наук, признанные мировые светила. И она, и я должны были продолжить семейную традицию. Мы оба поступили в медицинский университет и учились блестяще, но в двадцать лет Настя влюбилась, как безумная.

Надо сказать, что мы с ней росли в своего рода искусственной атмосфере. У нас не было друзей-ровесников, мы не гоняли на улице на велосипедах, а на лето нас не отправляли к бабушке в деревню, где мы могли бы набивать синяки и ссадины и учиться взаимодействовать с внешним миром. О, нет. Нас растили в музейной атмосфере среди родительских друзей, ученых с мировым именем, в окружении толстых талмудов, а если мы и предпринимали вылазки куда-то, то только под строгим контролем взрослых. Из нас растили высших существ, людей определенного круга, которые должны были продолжить традицию рода. Мы прошли подростковый период без свойственных ему ошибок и глупостей. А главное, без любви.

Вот почему в двадцать она буквально обрушилась на Настю. Ее избранник Паша был, безусловно, хорош собой и умел произвести впечатление. Он убрал одну букву от фамилии и выдавал себя за наследника старинного французского рода. Он был танцовщиком в нашем театре, так, ничего особенного, но из тех, кто всегда хотел прыгнуть выше головы. А если это не удавалось, то спасала бутылка.

Надо сказать, что в Насте материнский инстинкт был развит на каком-то совершенно невероятном уровне. Она с детства возилась со своими куклами и собиралась стать педиатром. Не могла пропустить мимо ни одного младенца. Поэтому вскоре она забеременела и бросила институт, чтобы полностью посвятить себя ребенку и спасению заблудшего Паши. Знаете, наверное, они все-таки нашли друг друга. Настя хотела спасать, а Паша искал спасения. Папа слег с инфарктом, а мама сказала, что у нее больше нет дочери, но сестра была в эйфории – она сама станет матерью и плевать на все.

Когда у нее начались роды, Паша спал, как всегда напившись. Накануне его уволили из театра. Воды отошли стремительно, она попыталась разбудить мужа, чтобы он отвез ее в больницу, но тот слишком крепко спал. Когда Настя вылила на него воду из чайника, он ее ударил. Когда приехала «Скорая помощь», она была избита до полусмерти, а он сам попытался совершить суицид.

Сестра пролежала две недели в реанимации. Папа ушел в тот же день, когда это случилось, а мама – после того, как пришла проведать Настю и та поведала ей, что она замужем за графом и у нее четверо детей. Мальчик, девочка и мальчики-близнецы. Ей так никто и не сказал, что она никогда не сможет больше иметь детей.

Густую тишину можно было резать ножом. Моне показалось странным, что зимой в кабинете с наглухо задраенными окнами водились насекомые. Одно из них сейчас ползло по щеке. Она провела рукой, чтобы отогнать букашку, но ее рука угодила во что-то мокрое. Девушка сделала попытку вытереть странную влагу со щеки, когда слезы хлынули ручьем. Она закусила губу, пытаясь сдержать рыдания. Кирилл смотрел в сторону, делая вид, что ничего не замечает.

– Я сменил специализацию. Раньше я мечтал стать кардиохирургом, делать пересадку сердец, возможно, даже изобрести искусственное, но переквалифицировался в психиатры. Я создал этот центр, Настя стала моей первой пациенткой. Вместе с Пашей. Только находясь с ним рядом и терпя ежедневные побои, она продолжает жить в собственном мире, где она графиня, любимая жена и мать идеальных детей. Стоит убрать этот элемент, и реальность обрушится на нее и просто убьет.

– Но ты не можешь лечить человека, избивая его каждый день! Когда-нибудь он забьет ее до смерти! – пытаясь сдержать рыдания, рвущиеся наружу, пробормотала Мона.

– Думаете, будет лучше, если она осознает всю правду? – переведя взгляд на девушку, поинтересовался Кирилл.

– Но она могла бы найти себе другого, усыновить ребенка, в конце концов, работать с детьми… – горячо заговорила она, поспешно вытирая слезы. Все внутри противилось тому, что злом можно причинять добро.

– Давай ты не будешь спорить со мной о том, в чем не являешься специалистом, – вдруг резко оборвал ее Кирилл, – на сегодня достаточно, иди к себе в комнату.

Но девушка не двинулась с места:

– А я?

– Что ты? – раздраженно переспросил он, делая вид, что не понимает сути ее вопроса.

– Что здесь делаю я? Я же не больна.

– Нет здоровых людей, есть только недообследованные, – попытался перевести все в шутку Кирилл, но Мона не дала сбить себя с толку.

– Почему здесь я?

Он помолчал, затем встал из-за стола и подошел к девушке. Присел перед ней, чтобы оказаться глазами на уровне ее глаз.

– Тебя отправили сюда на перевоспитание, – медленно произнес он.

– Кто? – глухо спросила Мона.

– Твой отец. Он любит тебя и хочет, чтобы у тебя все было хорошо.

– Ты врешь! – Она изо всех сил толкнула Кирилла. Тот, не ожидав нападения, закачался и все-таки рухнул на пол. Девушка вскочила и, наклонившись над ним, продолжала выкрикивать как заклинание:

– Ты врешь, врешь, врешь!

Кирилл резво вскочил на ноги – несмотря на внешний вид увальня, он был в хорошей физической форме. Отойдя от разбушевавшейся пациентки на приличное расстояние и поправив сбившийся костюм, он пожал плечами:

– Ты можешь написать ему письмо и сама спросить. Пожалуйста, есть компьютер, подключенный к Интернету. Напиши ему.

Мона не колебалась ни секунды. Она быстрым шагом подошла к столу Кирилла, открыла его компьютер – пароль. Подняла глаза на Кирилла. Тот подошел и быстро разблокировал компьютер. Она стояла, не сводя с него взгляда.

– Ну же, – поторопил ее доктор, – давай, здесь есть Интернет, заходи в свой почтовый ящик, пиши письмо, можешь прямо написать ему, что ты у меня.

Девушка не могла понять, издевается ли он над ней, или это очередное испытание, и если она попытается сообщить папе, что происходит, ее голова взорвется. Впрочем, если то, что он ей сейчас сказал – правда, жить ей после этого особо не хотелось.

Она с трудом села в теплое, пахнущее особым мужским запахом кожаное кресло. Отметила мелкие предметы, в безупречном порядке разложенные на столе – пепельница, зажигалка, пачка сигарет, ключи от машины. Быстро вошла в почтовый ящик, открыла новое письмо, напечатала адрес отца и подняла глаза на стоящего рядом Кирилла.

– В чем прикол? – хрипло спросила она.

– Ни в чем. Пиши, спрашивай, это важно для терапии. Мне нужно твое доверие и понимание, что если мы вместе не достигнем намеченной цели, ты отсюда не выйдешь и никакой папа тебя не спасет.

– Какой цели? – В горле пересохло, и Мона закашлялась.

– Отец хочет, чтобы я занялся твоим воспитанием и из дешевой проститутки, в образ которой ты чересчур вжилась, сделал из тебя настоящую леди, которую можно будет выдать замуж за одного из его бизнес-партнеров. Желательно иностранного, чтобы он никогда не узнал про твои художества.

– Папа хочет продать меня? – Наконец-то она осмелилась озвучить то, что и так знала.

– Нет, папа хочет, чтобы ты была в безопасности и была счастлива. И чтобы, когда его не станет, кто-то смог бы позаботиться о тебе.

– Я сама могу о себе позаботиться! – запальчиво возразила Мона.

– Нет, не можешь, – Кирилл покачал головой и сменил тон на ласково-увещевательный, словно разговаривая с маленьким ребенком, – ты даже не смогла побеспокоиться, чтобы видеозаписи твоих похождений не сливали в Интернет на всеобщее обозрение.

Девушка почувствовала, как запылали щеки, но попыталась изобразить оскорбленную невинность.

– О чем вы? – делано-фальшиво осведомилась она.

– Ты сама знаешь, о чем я, – пожал плечами Кирилл и отошел от стола. – Не буду тебя смущать, пиши папе.

Он действительно отошел к окну и, откинув тяжелую штору, уставился на улицу. Туда, где снова падал снег. Мона не могла понять, в чем подвох – Интернет действительно работал, у нее был ящик во Всемирной паутине, с которого отправить письмо папе было проще простого. Отец получит его через несколько секунд. Не мог же Кирилл говорить правду, папа не мог вот так вот просто отправить ее к психам…

– Это все ошибки молодости, – неожиданно для самой себе перешла она в наступление. Не такое уж она ничтожество, как они все думают!

– Согласен, – кивнул Кирилл, не поворачивая головы, – но дело не в одной-единственной ошибке. Ты провалила учебу в Англии, ты за всю жизнь не сделала ровным счетом ничего. Поверь, единственным выходом для тебя будет удачно выйти замуж и поскорее родить одного, двоих, а еще лучше троих детей. Чтобы на случай, если муж с тобой все-таки разведется, они смогли бы позаботиться о тебе в будущем. Но для того, чтобы у тебя появилась такая возможность, ты должна научиться ублажать своего мужа, чтобы он вытерпел тебя хотя бы несколько лет. Судя по тому, что я видел на видео, в сексе у тебя все в порядке, а вот повседневные навыки подкачали. Тебе предстоит научиться здесь готовке, шитью, вышиванию, набраться ума из книг…

– Я не рабыня, – зло перебила его Мона.

– Ты хуже, Мария, ты никто. – Кирилл повернулся и с бесконечной грустью смотрел на сжавшуюся в кресле девушку. – Твое единственное спасение это умерить гонор и научиться покорности, – жестко припечатал ее Кирилл.

– Графиня сказала, что я быстро всему учусь, – как маленький ребенок, из последних сил цепляющийся за спасательный круг родительских слов, перед тем как утонуть в правде жизни, выдавила Мона.

– Графиня, при всей моей любви к ней, сумасшедшая. Не уверен, что стоит прислушиваться к ее словам.

Чувствуя, что еще несколько секунд и она снова разревется, негнущимися пальцами Мона с трудом напечатала «Привет, папа». Затем стерла. Он уже отправил ее один раз в Англию. Он хотел дать тебе лучшее образование! – тут же откликнулся другой голос в голове, взявший на себя функцию папиного адвоката. – Но он не забирал меня на каникулы! – детские обиды оживали и одна за другой всплывали на поверхность. – Он занятой человек, не может сидеть с тобой вместо няньки несколько недель. Поэтому какая разница, где тебе жить – в Англии или дома? Тем более дома было небезопасно, папин бизнес подразумевал большое количество недоброжелателей.

«Я у Кирилла, того самого, с которым мы ужинали. Папа, ты меня предал?». Напечатав, Мона тут же стерла последнее предложение и ограничилась лаконичным:

«Вытащи меня отсюда».

Она нажала на кнопку «отправить». Посидела еще несколько секунд перед монитором – единственным ярким пятном в темной комнате.

– Надеюсь, что через несколько дней ты поймешь, что мне можно доверять, – нарушил тишину Кирилл.

– Никогда, – процедила сквозь зубы Мона, – ты врешь. Папа приедет и заберет меня.

– Мы ходим по кругу, – он снова пожал плечами и отойдя от окна направился к столу, – когда ты убедишься в правдивости моих слов, приходи.

* * *

В ту ночь Мона спала очень плохо – забывалась на несколько мгновений, затем вскакивала, бежала к окну – ей казалось, что двор наводнили машины с мигалками и прожекторами. Этого маньяка сейчас схватят, а ее освободят. Из машины выйдет папа, заключит ее в объятия и все будет как прежде. Но двор был мертвенно пуст, освещаемый лишь полной луной, придававшей ему оттенок декорации для фильма.

В полусне она беседовала с графиней и Яном. Оба уверяли ее, что Кирилл соврал, они совершенно здоровы, просто они узники этого странного места. От Яна избавился брат, претендующий на наследство, а графиню отправил сюда муж, чтобы счастливо жить с молодой любовницей и не делить с женой фамильный замок. Ей понравилась эта версия, и она решила, что с утра первым делом пойдет к ним, чтобы убедиться в своих догадках. Она забылась тяжелым сном лишь на рассвете, проспала, быстро приняла душ и с тяжелой головой спустилась на кухню, где ее ждал уже традиционный набор продуктов. Несмотря на то что была голодна (вчера вечером она так и не поужинала), Мона почувствовала тошноту при виде продуктов. Наспех выпив чашку кофе, девушка отправилась в библиотеку.

За ночь она много всего передумала и к утру решила, что не верит Кириллу. О том, что она отправится в Англию, отец сказал ей задолго до того, как посадить в самолет. Да и причин у него, надо сказать, была целая масса. Она и правда скверно вела себя в подростковом возрасте, и отец перепробовал все, что мог, перед тем как передать ее в жесткие руки британцев. Но после возвращения она не делала и половины тех глупостей, что позволяла себе раньше.

Да, возможно, она бездумно прожигала жизнь по ночным клубам с друзьями, но ведь это же не такой грех, за который отправляют в психбольницу. Мог бы с ней поговорить, в конце концов. Нет, Кирилл наврал ей, непременно наврал, а с письмом что-то сделал. И, поговорив с Яном и графиней, она в этом убедится.

Воспоминания о вчерашнем поведении библиотекаря отозвались внутри болезненным эхом. Он сразу же убежал и стал что-то писать, но мало ли кто как ведет себя после секса? Может быть, ему просто не понравилось? Мона поморщилась и задумалась: что бы ее расстроило больше – разочарование Яна или то, что он просто псих?

До библиотеки она добралась довольно быстро, обходя лужи, – ночью резко потеплело, и снег начал таять, превращая сугробы в ручьи кристально чистой воды – здесь не было машин, не было людей, некому было загрязнять кипенную белизну снежного покрова.

Полная решимости, она отворила дверь библиотеки и позвала:

– Ян?

Тишина. Мона быстро взбежала по уже знакомым ступеням и направилась в маленькую комнату. Ян спал на кресле, рядом стоял включенный компьютер. Осторожно Мона зашла в комнату и тихонько прикрыла за собой дверь:

– Ян? – снова позвала она, понизив голос и косясь на компьютер, а что, если?..

Она помнила, как расстроило библиотекаря ее непрошеное вмешательство в его дневник, но ведь тогда она влезла от нечего делать, а сейчас ей просто жизненно необходимо узнать правду.

Косясь на крепко спящего молодого человека, чье лицо освещал лишь светящийся экран компьютера, Мона присела перед ноутбуком и, не выпуская Яна из виду, начала читать развернутый документ:



18 декабря



15.13 Еще с утра у меня была надежда. Я даже отметил, что стал забывать о предательстве Алисы, и в глубине души рад ему. Ведь не оставь она меня тогда, я бы никогда не оказался в этом месте и не встретил бы Мону. Действительно, даже самые тяжелые обстоятельства в итоге оборачиваются к лучшему. Мне показалось, что ей понравился мой сюрприз. Она была удивлена и немного шокирована тем, что я приготовил для нее. Но самым весомым аргументом в пользу того, что моя задумка удалась, был ее поцелуй и то, что мы были вместе. Я пока не готов сформулировать все, что я пережил за эти минуты, мне нужно время, чтобы отыскать подходящие выражения, чтобы ни в коем случае не опошлить и не унизить то, что произошло между нами. Тот ценный дар, который она мне подарила. Но могу лишь сказать, что в какой-то момент я почувствовал, что мы единое целое. Две половины, совпавшие до молекул, до атомов. Но затем она спросила про «смотрящего» и это было как удар в сердце. Я вдруг отчетливо понял то, что предпочитал не замечать, то, что почувствовал в тот самый момент, когда увидел ее. То, что читалось в ее словах, взглядах, поведении, смехе, поступках. То, что она не такая, как я. Она не такая, как мы все.



Закусив губу, чтобы не закричать, Мона подняла глаза от экрана и увидела, что Ян не спит и смотрит на нее.

– Прости, я… – Она резко захлопнула крышку компьютера.

– Не проси прощения, я специально оставил, чтобы ты прочитала. Сказать самому не хватило бы сил и смелости. – Он сел и отвел глаза, словно пытаясь что-то рассмотреть в темном углу комнаты.

– Ты болен? – Девушка поднялась с пола и присела на кресло рядом с ним.

– Они так говорят, – он кивнул.

– Неважно, что говорят они. Важно то, что думаешь ты. – Мона взяла его за руку и попыталась заглянуть в глаза.

– Ну ты же знаешь, что психи никогда не признают себя психами, – попытался рассмеяться Ян, но у него не получилось. – Я не знаю, я не могу сказать, ведь смотрящий дает мне лекарства каждый день, но я знаю, что я не в порядке.

– Неправда! – запальчиво воскликнула она. – Ты в большем порядке, чем большинство тех, кто считает себя нормальными!

– Нет, это не так, – грустно улыбнулся библиотекарь и, запустив руку в шевелюру, принялся теребить челку, – а я не живу нормальной жизнью. Я не выходил из дома почти три года, обо мне заботились родители. А потом их не стало, и заботу обо мне перенесли сюда. Я никуда не выхожу за пределы библиотеки, и все, чем я занимаюсь, я записываю в дневник.

– Подумаешь, – фыркнула девушка, – там снаружи все равно нет ничего особо интересного, а дневники многие пишут.

– Знаешь, – Ян снова взял ее за руку, – тебе не надо убеждать меня в моей нормальности. Мне достаточно того, что ты просто приходишь иногда, и того, что ты вообще существуешь.

– Не говори так, – Мона вдруг с силой потянула его за руку, – пойдем выйдем на улицу. Ты увидишь, что тебя просто убедили в том, что у тебя проблемы.

– Нет, – парень остался сидеть, – я не выйду. Едва я спущусь вниз, подойду к двери, как почувствую необходимость сделать запись в дневнике о таком огромном событии, как поход с тобой по лестнице и попытка выйти за пределы библиотеки. Знаешь, в моем мире ничего не происходит, поэтому для меня это огромное событие.

– Ну же, – Мона продолжала гнуть свою линию, – пойдем.

Она еще раз потянула его за руку, и на этот раз тот поддался:

– Только не обижайся на меня.

– Хорошо, не буду, – пообещала она, – но мне очень надо, чтобы ты вышел со мной на улицу. Тогда я буду знать, что он соврал.

Крепко вцепившись в его руку, словно маленькая девочка в большую и сильную руку отца, Мона повела Яна по коридору. Болтая о пустяках – она рассказывала ему о погоде, о том, что растаял снег, и о том, что она ничего не съела на завтрак, они спустились в холл и подошли к двери.

– Если тебе страшно, ты можешь закрыть глаза, – предложила девушка, уловив, как изменилось выражение лица друга и то, как сбился ритм его дыхания, – он переживал.

– Хорошо, – кивнул Ян и послушно зажмурился. На долю секунды Мона залюбовалась его лицом – острые скулы и подбородок, белоснежная кожа и смоляные волосы. Там, во внешнем мире, в ее компании, если бы кто-то выглядел вот так, он бы имел всех девушек на свете. А Ян об этом даже не думал.

Продолжая держать его за руку, Мона открыла двери и, прикоснувшись к его губам, легко поцеловала:

– Доверься мне.

Она легонько потянула его за руку, но парень не двинулся с места. Она усилила давление, но ничего не произошло. Собрав все свои силы, Мона рванула руку Яна, но он резко выдернул ее, развернулся и побежал вверх по лестнице.

– Нет, Ян, нет! – в отчаянии закричала Мона, бросаясь за ним. – Это все таблетки, которые они тебе дают, ты нормальный, нормальный!

Но он уже скрылся на втором этаже. Немного постояв и борясь с самой собой, девушка приняла решение – она не собирается так просто сдаваться и верить Кириллу на слово. Ладно, пусть они внушили Яну, что он болен, и ей нужно время, чтобы убедить его в обратном, но ведь есть еще Савельич и графиня. Она не поверит психиатру, пока не убедится в болезни всех остальных.

Мона решила начать с Савельича. К разговору с графиней она была пока не готова. Ведь если то, что сказал ей Кирилл, было правдой… Нет, она и думать об этом не хотела.

Несколько минут спустя она постучалась в дверь почты.

– Заходи, милая, я как раз чай пью, – крикнул ей Савельич и, едва девушка ввалилась в помещение, тут же предложил: – Будешь?

– Буду, – кивнула, внимательно приглядываясь к почтальону. Он совершенно не был похож на маньяка или буйного психа. Впрочем, если бы он действительно представлял опасность для окружающих, вряд ли бы Кирилл разрешил ему просто так сидеть в здании почты. Мона тут же вспомнила, как тщетно пытался Савельич покинуть ее пределы, и в душу закрался страх – психиатр разрешил ему сидеть здесь, потому что тот, так же как и Ян, просто не может выйти. Нет, нет и еще раз нет. Она не будет верить ему на слово, она должна во всем убедиться самостоятельно. Ей это нужно как воздух. Ведь если отец предал ее, у нее самой не останется ни единой причины для выхода из этого сумасшедшего дома.

Она зашла за конторку и присела к небольшому столику, накрытому потертой клеенкой. На нем стоял пузатый заварной чайник в горох, две чашки и два блюдца. В небольшом блюдечке лежал кусковой сахар, рядом стояла банка с вареньем. В блюдце Савельича был налит чай, и он шумно пил его вприкуску с сахаром:

– Бери варенье, милая, невестка варит, из брусники. Вкусное, сил нет.

– С удовольствием. – Мона зачерпнула ложечку и добавила в чай. – Расскажите мне о своей семье, Савельич, вы из этих мест?

– Нет, меня сюда недавно перевели, – покачал головой Савельич, и Мона, внимательно наблюдающая за выражением его лица, увидела, как оно изменилось – словно художник мокрой кистью прошелся широкими мазками по только что завершенному портрету, стирая эмоции и чувства, оставляя лишь пустую канву, намек на то, что некогда было изображением человека.

– А семья ваша где?

– В Рубежном осталась, – вздохнул почтальон и сгорбил плечи, уголки губ опустились вниз. Он словно надел маску Пьеро, которая его в один момент состарила.

Мона насторожилась. Название показалось ей знакомым. Где-то она его встречала недавно. А, ну конечно! Она же подписывала открытку для внука Митрича.

– А вы с ними видитесь? – Она ненавидела себя за этот допрос, но отступить не могла. Она не могла позволить Кириллу одержать верх.

– Давненько не видел, но, ничего, у меня скоро отпуск, поеду к ним. Там авиашоу будет неподалеку, повезу внучка, он самолеты шибко любит. Может, будет пилотом, – с надеждой прибавил он, в один момент оживляясь и становясь самим собой.

– А детей сколько у вас? – словно следователь на допросе поинтересовалась Мона.

– Двое сыновей у меня. Да что ты все про меня да про меня, про себя расскажи – кто такая, что делаешь здесь?

Девушка замерла. Что ей ответить на этот вопрос, она и сама не знала.

– А я здесь брата навещаю, – соврала она, снова наводя Савельича на нужную тему, – Кирилла.

– А, Кирилл Евгеньевич, очень умный, – важно кивнул тот, – прямо как мой старшенький.

– Ваш старшенький? Он тоже врач? – Мона ухватилась за ниточку.

– Нет, компьютерщик он, что-то в этих адских машинах делает, да так хорошо, что в Америку уехал, там вначале в конторе одной работал, а потом свою открыл и преуспел. Дом у него огромный, целых две машины, жена красавица и трое деток.

– Митя – это его сын?

– Нет, – покачал головой Савельич, – это младшего. А скоро у него еще и братик родится.

– А вы к старшему часто в гости ездите? – Мона снова запустила ложку в банку с вареньем, оно действительно оказалось очень вкусным.

– Да не езжу я, самолетов боюсь. У нас ведь такое дело было страшное, сейчас, погоди, покажу тебе.

Савельич вскочил с места и, подойдя к стопке газет, лежащих на подоконнике, принялся что-то в ней искать.

Рубежное. Самолеты. В голове щелкнуло, и Мона, опустив руку в карман, попыталась достать из него розу. Рука дрожала так сильно, что ей это не сразу удалось. Савельич продолжал что-то искать на подоконнике, а Мона, с третьей попытки все-таки доставшая бумажный цветок из кармана, медленно развернула простенькую конструкцию и впилась в текст.

Зрение сбивалось, буквы прыгали словно блохи, мозг отказывался воспринимать информацию, а внутри уже все холодело:



Девятое мая. Село Рубежное. Один из самолетов, участвовавших в авиашоу, приуроченному к годовщине победы в Великой Отечественной войне, потерял управление и упал на жилые дома в селе Рубежное, N-ской области. В результате трагедии погибли три человека, среди них ребенок и беременная женщина, еще четверо получили травмы различной степени тяжести. Пять домов разрушено. Семьям пострадавших окажут помощь.



Девушка подняла глаза на Савельича, так ничего и не нашедшего в кипе газет на подоконнике, и вымученно улыбнулась, все еще отказываясь верить в собственную страшную догадку:

– Это у вас в селе упал самолет во время авиашоу?

– У нас, у нас, милая, беда такая приключилась. Все так перепугались, ребятишки плакали, а невестка моя беременная чуть не родила раньше срока, представляешь?

Мона молча кивнула и поднялась.

– Извините, мне надо идти, – с трудом выдавила она, стараясь сдержать предательскую дробь зубов и крупную дрожь.

– Иди, конечно, но ты заходи, милая, а то мне, старику, скучно тут, уже дни считаю, когда смогу к своим поехать.

Открыть входную дверь получилось со второй попытки, она вывалилась на улицу и рухнула на колени прямо в лужу, схватилась за горло и судорожно попыталась вдохнуть, но безуспешно. Словно кто-то невидимый душил ее шелковым шнурком.

Ян не выходит из библиотеки и все пишет и пишет, вся жизнь в письме. Семья Савельича погибла, но он отказывается это признавать. Эти люди психи. Психи. И хуже всего то, что они ей искренне понравились, что она не увидела, не догадалась, не почувствовала, что они все больны. Она ведь даже в какой-то безумный момент почувствовала, что обрела семью – мужа, мать, дедушку.

Сил плакать больше не было. Внутри закручивалась спираль гнева, пока все еще небольшая, но грозящая распрямиться и разорвать ее на части.

Графиня. Последняя надежда была на графиню.

Мона с трудом поднялась и, не замечая насквозь промокших джинсов, побрела к дому Анастасии. Ноги моментально заледенели, на улице похолодало, и мелкие лужицы снова подёрнулись тонким льдом. Завтра утром будет гололед, – машинально отметила она, – сюда будет тяжело добраться. Впрочем, кому сюда добираться кроме Кирилла?

Закрытые ставни и глухие звуки приобрели совершенно новое значение. Что, если за ними скрываются психи? Смотрящие – это доктора или медбратья, которые дают им лекарства и делают уколы. Поэтому здесь нет людей на улицах. Поэтому здесь вообще всего одна улица со странным набором зданий. За большие деньги Кирилл обеспечил каждому больному комфортную среду обитания – Ян сидит в библиотеке (не приходилось сомневаться, что в прошлой жизни он имел дело с книгами). Савельич, похоже, работал почтальоном, уж больно органично он смотрится за конторкой. А графиня… Ее дом был похож на небольшой средневековый замок.

Из своих британских экскурсий и курса истории Мона помнила, что многие богатые люди вовсе не жили в домах вроде тех, что показывают в фильмах про Анжелику. Замки в большинстве своем были каменными строениями с узкими лестницами и маленькими окошками-бойницами. Именно в таком и обитала графиня. Ее дом был прекрасной декорацией к тому вымышленному миру, в котором она существовала.

Спустя пару минут девушка постучала в дверь графского дома. Хозяйка открыла не сразу, очевидно умывалась – лицо мокрое, волосы растрепаны, глаза заплаканы.

– Мона? – Она искренне обрадовалась и удивилась, увидев ее.

– Можно я войду? Я упала и промочила ноги, хочу немного обсохнуть. Я вам не помешаю? – Она не оставила Анастасии шанса на отказ, протискиваясь боком в узкую прихожую и начиная разуваться.

– Нет, что вы, – покачала головой графиня, делая шаг назад и впуская гостью в дом, – проходите направо, там малая гостиная.

Мона, кивнув, направилась в указанную графиней комнату. Она уже открыла дверь, когда Анастасия окликнула ее:

– То, что вы видели вчера… – начала она.

– Он не должен вас бить. – Она обернулась и посмотрела графине в глаза.

– Это не он, – покачала головой та, – это алкоголь его таким делает. И неудачи с инвестициями, он вложил почти все деньги в акции авиакомпании, а она разорилась. Он расстроился, выпил лишнего, а я сама виновата, попала под горячую руку.

– Он не должен вас бить, – снова жестко повторила Мона, глядя на графиню, у которой на скуле уже налился багровый синяк. Анастасия отвела глаза:

– Проходите, дитя мое, я принесу чаю.

Девушка вошла в небольшую комнату с низким потолком. Уставлена милой мебелью в цветочек – диван на двоих и два кресла перед уютно потрескивающим камином. На полу потертый ковер. Хрустальная люстра погашена, угли в камине отбрасывают на старинный хрусталь багряные отблески, придавая комнате уютный вид.

Она подошла к камину, уставленному фотографиями: графиня в обнимку с красивым мужчиной – высоким, статным, волосы забраны в хвост. Мона не сразу узнала в нем того, кто избивал Анастасию накануне. Немного порочное лицо человека, живущего ради плотских удовольствий. Пухлые губы, глубокие глаза. В прошлой жизни девушка бы не сумела равнодушно пройти мимо такого красавчика, но сейчас она лишь бегло отмечала детали. Мужчина был ей ненавистен априори, хотелось вмазать по смазливой морде и выбить ему хотя бы несколько зубов.

Перевела взгляд на фотографии красивых детей – хоть на открытку, до того фотогеничны! Маленькая девочка, вот она же постарше. Профессиональное фото, снятое в лесу осенью. Багряные краски леса удивительно оттеняют темные глаза и волосы девочки. Она похожа на молодую галку – любопытна, подвижна, готовая в любую секунду сорваться с ветки и полететь навстречу новому и неизведанному.

Два мальчика-близнеца в детстве. Вот один из них постарше сфотографирован с кубком в руках.

– Это Франсуа, когда он выиграл Уимблдон, – раздался сзади голос графини, Мона вздрогнула и обернулась. Потрясла головой, стряхивая наваждение, – какая же она дура!

Столько лет, а до сих пор поддается на манипуляции и верит всему, что ей говорят, считая остальных взрослее и умнее себя. Как она могла поверить Кириллу? Графиня абсолютно нормальна. Вот же ее семья, ее дети, не только на каминной полке, но и на стенах множество фотографий. Все, как она говорила. Даже ей, Моне, человеку, далекому от большого тенниса, лицо ее сына кажется знакомым. Он реален, он существует. Пружина мягко раскрутилась и отпустила. Снежный ком внутри растаял, и девушка снова смогла свободно дышать.

Кирилл соврал. Интересно, как он будет выкручиваться перед отцом, когда тот за ней приедет? Хотя скорее всего письма отец конечно же не получил. Наверняка у Кирилла так все настроено, что даже письма, отправленные из сетевого почтового ящика, не дойдут до адресата. Мона не очень хорошо разбиралась в компьютерах, но за это короткое время успела уверовать во всемогущество Кирилла. И этот его трюк с якобы отправленной электронной почтой наверняка просто выдумка, шоу, очередной подлый обман. Все сделано, чтобы заставить ее поверить в предательство самого близкого человека.

– Угощайтесь, – графиня пододвинула девушке небольшое блюдце с домашним печеньем и разлила по тонким чашкам из костяного фарфора чай. Безупречно прямая спина, гордый профиль, изящные движения. Разве психопаты себя так ведут?

– А где ваши дети? Уже уехали? – делая глоток чая и беря одно печенье, поинтересовалась Мона. Печенье пахло корицей и кардамоном. Домом, уютом и Новым годом. Окончательно расслабившись, она откинулась на спинку и накинула на ноги теплый плед, лежащий на ручке кресла.

– Они приезжали буквально на один день поздравить отца с юбилеем и сразу же уехали. Очень заняты, им уже не до родителей, – вздохнула графиня, ставя чашку с чаем на столик и протягивая руку за печеньем.

– Они знают о том, что происходит? – спросила острожно.

– Нет-нет, что вы, – запротестовала она в свойственной ей мягкой и интеллигентной манере, – отец это святое и должен таким оставаться, иначе у них весь мир рухнет.

Некоторое время они помолчали, каждая думая о своем. Мона размышляла над словами графини и склонна была с нею согласиться. Ведь когда она буквально на несколько минут поверила Кириллу, что отец ее предал, ее мир действительно рухнул. Оказалось, что у нее просто нет другой точки опоры.

– А вы давно здесь живете? – полюбопытствовала, протягивая руку за очередным печеньем. Выпечка была божественной. Как и вся атмосфера. Хотелось сидеть здесь и болтать о пустяках.

– Несколько лет, – снова вздохнула графиня, – мы были вынуждены продать наше фамильное поместье после того, как дела пошли не лучшим образом. Я долго искала подходящий вариант, мне не хотелось лишний раз травмировать мужа. Этот дом показался мне наиболее удачным.

– Что это за место? – поинтересовалась словно невзначай.

– В каком смысле? – удивилась графиня.

– Ну, как оно называется?

– Разве вы не знаете? Перекресток Старого профессора, – мягко ответила Анастасия, – еще печенья?

– Да, – кивнула Мона, сама не заметив, как за короткое время съела почти все содержимое тарелки.

– Ешьте на здоровье, – улыбнулась хозяйка, – нет большей радости, чем ребенок с хорошим аппетитом.

Она легко поднялась и, шурша длинной серой шелковой юбкой, вышла из комнаты. Мона снова огляделась по сторонам и на секунду прикрыла глаза, прислушиваясь к треску дров в камине и ловя багряные отблески на лице.

Идеально. Когда она вырастет и станет взрослой, она купит себе дом наподобие этого и создаст в нем такую же атмосферу. Только в нем, естественно, не будет садиста, поднимающего руку на женщину. Мона посидела несколько минут с закрытыми глазами, с удивлением осознавая, что окончательно расслабиться ей не дает какая-то мысль. Картинка, видение, притаившееся на задворках сознания. Что-то не давало ей покоя. Что-то было не так. Но что именно?

Она встала и снова подошла к камину, еще раз внимательно осмотрела все фотографии, стоявшие на нем. Теннисист. Его лицо ей кажется знакомым, несмотря на то, что теннисом она не увлекалась. Мона взяла в руки фотографию и внимательно присмотрелась. Фото было безупречного качества – улыбающийся молодой человек, одетый в белую теннисную форму, целовал золотой кубок, здорово смахивающий на гламурную погребальную вазу. Длинные волосы, как и у отца, забраны в хвост. Парня нельзя назвать красавцем, но что-то в нем такое есть. До боли знакомое.

Девушка попыталась сконцентрироваться и вспомнить, где она могла видеть сына графини. Возможно, он что-то рекламировал? Какие-то часы? Часы, ну конечно же! Папа недавно купил себе часы, лицом которых был этот парень. Только заметно повзрослевший.

Внезапное воспоминание оглушило ее. Вздрогнув, Мона выронила рамку из рук, та с громким стуком свалилась на каменный пол. Стекло треснуло, фотография выпала, и в этот момент в комнату вернулась графиня, неся в руках тарелку, полную печенья.

Мона присела и, пытаясь собрать осколки, смущенно забормотала:

– Извините, мне просто так понравилась фотография, я хотела рассмотреть ее поближе.

Она схватила плотный лист бумаги, чтобы вставить его обратно в рамку, и уставилась на надпись, выполненную черными казенными буквами:

2003. Уимблдон.

Роджер Федерер.



– Правда мой сын красавчик? – счастливо улыбаясь, спросила Анастасия.

* * *

Мона не помнила, как она добралась до замка. Скомканно попрощавшись с графиней, боясь сказать лишнее слово, она вырвалась из дома, внезапно показавшегося мрачным и душным, и бросилась к себе. Ее переполняли холодная ярость и ненависть. К отцу, к Кириллу, но в первую очередь к самой себе.

Как же так могло случиться, что отец отправил ее в психушку? Может быть, она действительно больна, но не осознает этого? Или все-таки Кирилл сказал ей всю правду и отец отдал ее на растерзание с целью перевоспитать? Сделать удобной? Сдать замуж и перекинуть свои проблемы на какого-то чужого мужика и при этом ему плевать, что будет дальше с его дочерью?

Ворвавшись к себе в комнату, Мона, тяжело дыша, на секунду остановилась, сняла пуховик, бросила его прямо на пол, а затем, заорав и затопав ногами, принялась крушить все вокруг. Срывала дурацкие наряды с плечиков, кидала их на пол и топтала ногами, перевернула кресла, распотрошила кровать, выдвинула все ящики из комода и попыталась и их отправить на пол, но у нее ничего не получилось. Окончательно озверев, она принялась раскачивать шкаф, и в конце концов ей удалось обрушить его. Махина цельного дерева упала на кровать, сломав балдахин.

Отец никогда не любил ее. Никогда. Именно в этой правде она отказывала себе всю жизнь. Она была для него лишь частью его драгоценной Лясечки. Будь мама жива, возможно, все было бы по-другому, а так она, Мона, лишь воспоминание о том счастье, которое уже никогда не вернешь. Она – это горечь, переполняющая его сосуд, она осталась жива в то время, как Лясечка умерла. О, как, должно быть, он ее ненавидит!

Правда, и она подкачала – ни разу не дала ему повода гордиться собой и любить себя. Она дура, одна сплошная ходячая проблема. Она неудачница. Она даже материнскую покорность не сумела унаследовать. Зато она унаследовала характер своего отца. И она не позволит с собой так обращаться. Она не вещь, не рабыня, не слуга. Ее нельзя воспитывать, как нашкодившего котенка, нельзя делать удобной.

Почувствовав, как пот заливает глаза, девушка стащила с себя свитер и удовлетворенно огляделась по сторонам – комната напоминала жилье, по которому пронесся тропический смерч.

Немного отдышавшись, вышла на середину комнату, залезла на сломанный шкаф и, выставив вперед средний палец, принялась оборачиваться вокруг собственной оси. Ступая осторожно, чтобы не упасть, она выкрикивала:

– Можешь взрывать меня. Я никогда не подчинюсь, никогда!

* * *

Кирилл и Никита не могли расслышать то, что кричала Мона. На экране они видели лишь обезумевшую девушку, за несколько минут разнесшую в щепки свою комнату, а теперь снова демонстрирующую им неприличный жест.

– Остановить ее? – нерешительно спросил Никита.

– Нет, что ты, – покачал головой Кирилл, – пускай продолжает.

– Так она весь дом разнесет.

– Неважно, расходы покроют.

Они оба немного помолчали, наблюдая за девушкой, которая слезла со шкафа и направилась чинить бесчинства в ванную. Никита переключил один из экранов на банное помещение, чтобы рассмотреть подробности. Разбросав все вокруг и разбив зеркало, Мона сбросила с себя всю одежду и залезла под душ. Никита хмыкнул:

– Однако. Так и должно быть?

– Да, теория доктора Кюблер-Росс в действии. Вначале было отрицание – она мне не поверила и ей пришлось удостоверяться во всем самостоятельно. Сейчас она на второй стадии – злости. Ей нужно выпустить пар. Затем она начнет торговаться, выпрашивать поблажки – дать ей возможность побыть плохой девочкой, скажем, с двух до пяти, а все остальное время она будет хорошей. Убедившись в том, что поблажки ей не светят, она впадет в депрессию. Здесь нужно будет убедиться, что у нее нет возможности совершить суицид. Девушка она с фантазией, поэтому комната должна быть под постоянным наблюдением, понял?

Никита кивнул:

– Ну, а дальше что?

– А дальше будет принятие. Она поймет, что ей просто некуда деться, и станет шелковой.

– Вы уверены? – с сомнением спросил Никита. За те годы, что он проработал в этом центре, он никогда не видел столь буйных клиентов. Большинство были тихи, как овощи, жили в собственном мире и не причиняли никаких хлопот.

– О да. Я никогда не ошибаюсь, мальчик мой. – Кирилл погладил себя по подбородку, словно по окладистой бороде, и достал из кармана сигарету. Прикурил, несмотря на то, что на курение в помещении он сам же и ввел строжайший запрет.

Если перевоспитание девушки пройдет успешно, то перед ним откроются блестящие перспективы. Он и сейчас не нуждался, клиенты и их родственники были людьми весьма и весьма обеспеченными, но он занимался своим делом не столько ради заработка, сколько ради науки. Но одной наукой сыт не будешь. Перевоспитание сложных детей, перед которыми оказались бессильны даже лучшие британские школы, может стать золотой жилой. Давай, Мона, детка, не подведи.

* * *

К утру она сокрушила все, что только могла. Выплеснувшийся гнев освободил разум и помог мыслить четко и ясно. Отец хочет, чтобы из нее здесь сделали комнатную болонку. Она этого не хочет. Конфликт интересов налицо. И если раньше в нем был всегда один и тот же победитель, в этот раз все будет по-другому. Она сбежит из этого места и плюнет отцу в лицо. Да! Именно так она и поступит. Мона вцепилась в эту идею изо всех сил и старалась думать только о моменте расплаты. Это то, что поможет ей продержаться в этом аду.