— Нет, нет и нет! — закричала мама. — И не проси, Марья! Никогда!

— Я сама с ней поговорю, — заявила тетка.

Сашенькина мама была женщиной доброй и слабовольной. Хорошей женой и матерью, незаменимым работником, славной хозяйкой. Но настоять на своем она никогда не умела. Тетка взяла верх и позвонила «суке Лидке». Та, видать, тоже была не подарок. От домашнего телефона летели искры, на том конце провода тоже накалилось. Орали обе, так что Сашенька с мамой закрылись на кухне. Но Марью Горбатову слышали все равно.

— А ты думала, я все забыла?! — кричала та на младшую сестру. — Скажи спасибо, что суда не было! Позорить тебя не хотелось! Ты меня, Лидка, знаешь: не примешь Сашку, я тебе жизнь отравлю. Это мое дело как. Все сделаешь, как я скажу, а не то… — в голосе старшей Горбатовой прозвучала угроза. Сашеньке стало страшно. В семейном шкафу оказался скелет в наручниках и с ножом в сердце. «Сука Лидка» оказалась замешана в криминале.

— Ничего не бойся, — сказала тетка Марья, положив трубку и увидев потерянное лицо своей племянницы. — Учись за себя бороться, не будь размазней, как твоя мать.

— А сама-то! — не удержалась Анна Павловна. — Не у меня жениха увели.

— А ну заткнись! — цыкнула на нее сестра. И резко сказала племяннице: — Собирайся в Москву. Билет я тебе куплю.

Проводы были долгими, Анна Павловна все никак не могла расстаться с единственной дочерью. Носилась по магазинам, покупая те вещи, без которых Сашенька, с ее точки зрения, не сможет обойтись в столице. И изводила дочь советами, которые тетка Марья презрительно называла глупыми:

— В первое такси не садись, с мужчинами в лифте не езди. В кафе не ходи, и уж тем более в ресторан. Там одни жулики. Деньги носи при себе, в бюстгальтере.

— Все?

— Да. Лидке не доверяй. Она нас с Марьей обобрала. И тебя оберет.

— Это как?

— Потом расскажу. Ты девочка умная, рассчитывай только на себя. Образование у тебя прекрасное, характер покладистый, замечательный. Старших уважай, в авантюры не ввязывайся, вообще, от плохих людей держись подальше.

— А тетя Лида хорошая?

— Ты ей как-никак племянница, родная кровь. И она нам с Марьей должна. Но деньги ей все равно не показывай.

— Да заткнись ты уже, — не выдерживала тетка. — Двадцать первый век на дворе, миллениум недавно отпраздновали, а ты: деньги в лифчике носи. Кино «Приходите завтра» когда сняли? Оно еще черно-белое, а ты все никак к цветному не перейдешь.

— Ничего с тех пор не изменилось.

— А мобильники? — ехидно спросила тетка. — Интернет?

— Я не знаю, что такое этот твой Интернет, — поежилась Анна Павловна.

— Вот поэтому тебя с работы и выпрут.

— Мне еще аж десять лет до пенсии!

— Это ты так думаешь. Эх, Анька, какая же ты овца.

— Ты как меня при дочери называешь?!

— Овца и есть. А ну пойдем, Сашка, пошепчемся.

И наедине с племянницей тетка говорила совсем другое:

— Образование у тебя по нынешним временам говно, характер дрянь. На тебя кто сядет, тот и поедет. Ты, Сашка, как ковровая дорожка: всем под ноги стелешься. Всем улыбаешься, слово поперек боишься сказать. А все мать твоя с ее воспитанием. Учись говорить «нет». Для тебя это самое сложное. В Москве тебе не выжить, через годик-другой вернешься. Но если год продержишься — и то хорошо. Вернешься совсем другим человеком. Держись за Лидку, она тебя научит жизни.

— Она же плохая! Вас с мамой обобрала.

— Она умеет жить, в отличие от нас, — резко сказала тетка Марья. — Обобрала, потому что мы с сестрой позволили ей это сделать. И я тоже овца. Умная, начитанная, образованная, но все равно овца. Это еще хуже, чем овца глупая. Та не понимает, когда ее режут. А я все вижу, все понимаю, только сделать ничего не могу. Все равно иду под нож. На-ка тебе вот денег, — и тетка полезла в «шкапчик». Сашенька с удивлением увидела аккуратную стопочку долларов.

— Тетя! Откуда?!

— Тебе копила.

— Но доллары… Мама говорит, мы в России живем и деньги у нас должны быть русские.

— О Господи! Сашка, беги отсюда!

— Саша! Я тебе вишневое варенье на дно чемодана положила! И банку газетами обернула! А еще возьми огурцы соленые и маслята.

— Допрешь чемодан-то? — ехидно спросила тетка. — У Лидки будет тебе сюрприз. Она наши гостинцы «обожает».

— Тетя, а откуда у тебя ее телефон? Мама говорит, ты ей лет десять не звонила.

— Семь. Ты Библию читала?

— Да, но я не все там поняла.

— Это потому что молодая еще. «Мне отмщение и аз воздам». О чем это?

— Ну, о мести, должно быть. Ты злишься на сестру и мечтаешь ей отомстить, — догадалась Сашенька.

— Еще чего! Не мстите за себя, дайте место гневу Божьему. Только он вправе судить и карать. Если Лидка передо мной и впрямь виновата, то все у тебя сложится. И воздастся ей сполна. А если нет, значит, все было по справедливости.

— А что было-то? Почему вы с мамой никогда мне об этом не рассказываете?

— Стыдно. А за нее больше, чем за себя. Да и за себя стыдно. Пусть тебе это Лидка расскажет, а я, если что, подправлю. Бери доллары-то, — и тетка сердито сунула Сашеньке сверток с деньгами.

…Провожали ее всем миром. Шутка ли! В Москву человек уезжает! В погоню за счастьем. Последней прилетела на вокзал Ленка Поспелова, единственная Сашенькина подружка. Закадычная. Ленка училась в том же областном центре, только в другом институте, поэтому еще его не окончила. В Библиотечном-то учились четыре года, а в Ленкином пять.

— Фу! Успела! — и она кинулась Сашеньке на шею. Обе разрыдались.

— И ты ради меня приехала посреди зимней сессии? В такую даль? — умилилась Сашенька. — Бросила все и приехала?

— А, пересдам, — махнула рукой Ленка. — Диплом у меня считай в кармане. Как я жить-то буду без тебя, а, подружка?

— А я без тебя?

Славка скромно стоял в сторонке и ждал, когда подружки наплачутся. Кто-то считал его Сашенькиным парнем, потому что Славка частенько торчал у нее под окнами. Они даже пару раз поцеловались, а еще Славка как-то скатал из алюминиевой фольги кольцо и надел Сашеньке на палец. Больше для прикола, жениться в его двадцать один было глупостью, как сказала Славику мама. Он только-только пришел из армии, и Сашенька его терпеливо ждала. В этом, собственно, и заключалась ее миссия как Славиковой девушки. Ждать парня из армии и писать ему письма, чтобы все было, как у людей. А еще звонить и съездить на присягу.

— Я к тебе в Москву приеду, — угрюмо сказал Славка, мазнув ее губами.

Целоваться при всех было стыдно. Это ведь провинция, да еще вокзал. Весь город сегодня здесь, потому что поезд на Москву не каждый день. Многие работают вахтовым методом. А еще возят с московского оптового рынка товар, который продают потом на рынке местном. Бизнес доходный, поэтому московский поезд всегда битком.

Место у Сашеньки было боковое, но она ничуть не расстроилась. Зато нижнее, можно в окошко смотреть и никого не просить подвинуться, не ждать, пока поужинают. Напротив нее, в купе, расположилась шумная семья с двумя детьми. Женщина тут же предложила:

— Присаживайся к нам.

Поезд еще не тронулся, а семейство уже закусывало.

— На каникулы в Москву едем, — охотно пояснила женщина.

На дворе была зима, и в Москве давно уже нарядили Кремлевскую елку. Сашенька и сама была не прочь сходить на эту елку, но потом с досадой вспомнила, что она уже не девочка. То есть, по факту уже не девочка, хотя, как частенько говорила тетка Марья, по менталитету сущий ребенок.

Вот такое чудо село в начале января в московский поезд, чтобы встретиться с теткой, которую Сашенька почти не помнила, и взять с нее какие-то долги. А еще проверить, насколько тетка виновата перед сестрами и Богом, чтобы он, Бог, ее покарал. Или не покарал.

Тетка Марья стояла на перроне, прямая, как палка. Все остальные кутались в шубы: на улице было морозно. А тетка стояла в болоньевом пальто на рыбьем меху, гордо подняв голову в платке-паутинке. Из гладкой прически выбилась седая прядь, волосы Марья Горбатова не красила. К чему и для кого?

Сашенька так и запомнила ее: с седой прядью на лбу и непреклонным выражением лица. Аз воздам…

Поезд тронулся, за окном проплыли унылый Славик и рыдающая Ленка Поспелова. Сашенькина мама бежала за поездом, пока не проехал последний вагон, а потом долго еще стояла на опустевших рельсах, обессиленная. Слез не было. Все они кончились еще вчера, когда Анна Павловна собирала дочери чемоданы. Да, ее уже провожали на учебу, но тогда Адуева знала, что Сашенька вернется. И знала, когда именно вернется.

А тут впереди была неизвестность, и она пугала. Людей старой закалки она пугает особенно. Тех, кто родился в СССР и чья молодость и формирование личности пришлись на эпоху брежневского застоя. Когда человек привык, что им управляют, и не умеет управлять ситуацией. Когда он привык ходить на работу с девяти до шести и не представляет людей, которые сами себе выбирают время и место работы. Когда он всю свою жизнь руководствовался моралью и правилами поведения маленького провинциального городка и всерьез полагал, что те же правила действуют и в городе большом. В столице. Были, конечно, и те, кто приспособился к новым условиям жизни и теперь процветал. Но Анна Павловна Адуева была как раз таки тем самым человеком старой закалки. И ей казалось, что она только что проводила свою дочь не иначе как в преисподнюю. И встретит ее там сам Сатана.

Как оказалось, Анна Павловна была не так уж и далека от истины.

Сашенька ехала навстречу судьбе, даже не подозревая о том, что вскоре случится с ее провинциальной моралью. И что случится с ней самой. На дне чемодана, под банками с вареньем и соленьями лежала папка со стихами. И даже начало романа. А также два письма с отказами, один из журнала, другой из Литературного института.

Сашенька решила, что первым делом пойдет туда.

II

Лидия Павловна Бестужева жила по принципу «в человеке все должно быть прекрасно». И душа, и мысли, и лицо, а главное, одежда, потому что по ней встречают. Ну и, разумеется, фамилия. Поэтому, разведясь со своим первым, Лидия Павловна не вернула себе девичью, а оставила мужнину. Была когда-то Лидка Горбатова из Грачей, а теперь Лидия Бестужева, москвичка.

Она с особенным удовольствием выводила это на бумаге, заполняя какие-нибудь анкеты или подавая заявления в разные инстанции: «Лидия Бестужева». В человеке все должно быть прекрасно, а биография начинается со звучной фамилии. Успешная биография.

Муж мелькнул на горизонте и исчез, оставив Лидию с пустой душой и телом, покрытым ледяной коркой. То ли первая любовь самая сладкая, то ли был он большой искусник, только другие мужчины так и не сумели растопить этот лед, как ни старались. В постели Лидия всегда вспоминала его, своего первого. Того, кто заставил ее сердце пуститься в пляс и чьи губы оставили пожизненное клеймо на ее теле: «моя». Клеймо, хоть и невидимое, но оно невыносимо жгло, стоило только Лидии впустить кого-нибудь другого в свою спальню. Поэтому там никто надолго и не задерживался.

«Сволочь», — беззлобно думала она о бывшем. «Бестолковая, вечно пьяная сволочь». Когда-то Лешка Бестужев, красавец и бабник, притащился за ней в Москву аж из самих Грачей. И Лидия его приняла. Не могла не принять, да еще, как дура последняя, побежала в ЗАГС расписываться. Вместе они прожили недолго, Лидия быстро пришла в себя. Роль главы семьи Лешку не прельщала, решать их проблемы он и не собирался. А Лидия вернуться обратно в Грачи просто не могла. Ведь ради ее карьеры, ради того, чтобы она стала москвичкой и потянула бы потом за собой всю семью, она, эта семья, продала прекрасный дом на берегу озера.

При разводе Лидия боялась, что бывший потребует половину всех ее денег, вырученных за родительский дом, которые лежали на сберкнижке, но Лешка был гордый и хоть мужик никчемный, но со своими понятиями о благородстве. Не спросил ничего и мелочиться не стал. Лидия внятно и без лишних церемоний объяснила ему, что ей нужна московская прописка, чтобы вступить в кооператив. Без прописки этого сделать нельзя, поэтому придется пойти на фиктивный брак. Купить себе мужа-москвича.

Лешка все просек и обиделся.

— Любовью торгуешь, — процедил он через губу. — Смотри, не продешеви.

Сразу после развода Лешка съехал к какой-то бабе, то ли в Бибирево, то ли в Бирюлево. И больше в Лидиной жизни не появлялся. Его способность находить себе женщин и пристраиваться к ним на содержание была поразительной.

О том, что его убили, она узнала много лет спустя, когда уже в третий раз была замужем, из социальных сетей. Извилистый и тернистый жизненный путь в итоге привел Лешку в город Ростов, а оттуда в наемники, отстаивать независимость самопровозглашенной республики. И в первом же бою его шлепнули, потому что Лешка ничего по жизни не умел. Ни денег заработать, ни гвоздь в стену забить. Не научился он и стрелять. Смерть любит таких женихов, дурных и красивых. Повенчанные пулей, они становятся прекрасными ее мужьями, потому что с ними не приходится долго церемониться. Они не канючат, не уговаривают: ну еще годик, хотя бы денек. Ну, пожалуйста. Как живут, так и умирают, бесшабашно и по-своему красиво.

— Что искал, то и нашел, — прокомментировала Лидия, но писать на Лешкиной страничке ничего не стала. В соцсетях его жалели, называли отличным парнем и даже (ха-ха) героем.

«Как же я была глупа», — удивлялась Лидия, рассматривая старые фотографии. «Из всех достоинств только красота и была у моего бывшего. Но такого добра! Зачем же в ЗАГС бежать? Чуть квартиры не лишилась».

О том, как досталась ей в собственность эта первая в жизни жилплощадь, Лидия предпочитала не вспоминать. Что было, то быльем поросло. Еле успела тогда вложить деньги в кооператив. Можно сказать, что вскочила на подножку последнего тамбура последнего уходящего вагона, потому что вскоре после этого в стране началась перестройка. Сколько было бессонных ночей, сколько слез пролито и сколько нервов потрачено! Но — успела. Однушка в пригороде и стала ее стартовым капиталом.

Лидия быстро поняла, что на квартиру в Москве ни за что не заработать. Ее можно заполучить только обманом. А если не проходит обман, то совершив преступление. Об ипотеке тогда еще не знали, да и что такое ипотека? Тоже своего рода обман, потому что в итоге платишь двойную цену. Это беспросветное рабство на четверть века, в стране, где ни один человек до конца не уверен в завтрашнем дне.

Все было в жизни Лидии, и обман, и преступление. Как там сказал бывший муж? Настоящий, не фиктивный. Красавец и бабник Лешка Бестужев, вечно пьяный и абсолютно никчемный мужик. Смотри не продешеви? Продешевил-то он, подставив свой прекрасный лоб под пулю. Потому что чувства ничего не стоят, а жизнь, она одна. И она, единственная, имеет ценность.

Да, Лидии приходилось изворачиваться. Иначе было не выжить в этом чужом и безжалостном городе. И вот теперь ее прошлое постучалось в дверь: долги надо платить. Племянница свалилась, как снег на голову. И никуда не денешься.

Лидия Павловна со злостью запустила опустевший бокал в стену. Звон разбитого стекла привел Бестужеву в чувство.

— Господи, что я делаю?!

Все просто: надо поставить племянницу в невыносимые условия. Чтобы она сама, по доброй воле убралась обратно в Грачи. Но сделать это надо тонко. Лидия Павловна давно уже никого не боялась, а вот сестру Марью опасалась. Ее проницательности, ума, поразительной наблюдательности. Марья и впрямь в состоянии отравить ей, Лидии Бестужевой, жизнь. И долг перед ней самый большой. Можно сказать, неоплатный. Марья не должна узнать, какими делами ворочает в Москве ее младшая сестра, а узнать об этом она может только через племянницу.

— Шпиона ко мне засылает. Разведчика. Ну, ничего. Я ей устрою.

Встречать Сашеньку Адуеву на вокзал Лидия Павловна не поехала. Сказала сестре по телефону:

— Я на это не подписывалась. У меня дела. Буду занята до вечера.

На робкий вопрос Анны, где же Сашеньке болтаться до вечера в незнакомом городе, да еще с тяжелыми чемоданами, отрезала:

— Да хоть на вокзале. Подождет, не принцесса.

И вот в семь вечера раздался звонок в дверь. Лидия Павловна запахнула шелковый пеньюар и неторопливо направилась в прихожую. В дверь больше не звонили.

— Деликатная какая, — хмыкнула Бестужева и щелкнула замком.

Племянницу она оценила сразу, с первого же взгляда. Типичная лохушка. Таких она, Лидия Бестужева, всегда презирала. На таких и сколачивала свой капитал.

В первый момент у нее даже слов не нашлось.

«Как же похожа на ту, другую, — потерянно думала Лидия. — Хотя, о чем это я? С тех пор лет семь прошло, не меньше. Давно пора забыть. Если до сих пор не объявилась, значит, ничего у нее не вышло, несмотря на молодость и смазливое личико. А как кричала: “Я вам отомщу!” Сгинула где-то или по рукам пошла. Я давно уже могу спать спокойно, ничего мне не грозит, ни суды, ни безжалостные мстители, которые потеряли голову от страсти и готовы свести со мной, обидчицей, счеты за свою любимую. И от этой девицы я тоже легко избавлюсь».

Но холодок все равно бежал по спине, и вспоминались тогдашние ночные кошмары. Середина девяностых, разгул криминала. Кто-то поймал золотую рыбку в мутной воде, а кто-то и пулю. Она, Лидия, поймала за хвост золотую удачу. А как поймала, об этом лучше не вспоминать.

— Заходи, — она брезгливо потянула носом и посторонилась. Фу! Что за духи? То ли «Красная Москва», то ли «Ландыш серебристый».

— Здравствуйте, тетя Лида! — и лохушка попыталась броситься ей на шею. Лидия Павловна еле увернулась.

— Не наша, не Горбатова, — сказала она, окинув племянницу внимательным взглядом с головы до ног. — На отца похожа, тот тоже был светленький. И рост подкачал.

Сама она была темноволосая, высокая и статная женщина, и очень похожа на свою старшую сестру. На Марью. Только та за собой совсем не следила, косметикой не пользовалась, даже поседевшие волосы не красила. А Лидия Павловна придавала своей внешности огромное значение и не вылезала из салонов красоты. Косметологи, стилисты и визажисты доделали то, что так щедро, с размахом начала природа. Рост, стать, роскошные волосы, красивые длинные ноги, — все это у Лидки Горбатовой было и в Грачах. А вот шик, умение себя подать и свой особенный стиль, — это Лидия Павловна Бестужева приобрела за годы, проведенные в Москве.

Глядя на нее, Сашенька отчего-то вспомнила чеканку, висящую на стене в их маленькой уютной квартирке. Выбитая на медном листе женщина с лебединой шеей и безупречным профилем склонялась над свечой, которую держала в руке. У женщины были невероятно длинные, прямо какие-то нечеловеческие пальцы и отрешенный взгляд. Оробевшая Сашенька также подумала и о тетке: чеканка.

Какое-то время обе молчали, чувствуя неловкость. Не виделись они давно, лет семь. Сашенька московскую тетку почти не помнила, а та и не сочла за труд запомнить, как выглядит грачевская племянница.

— Что ж ты стоишь? Проходи, — сказала, наконец, Лидия Павловна. Сашенька схватилась было за чемоданы, но тетка ее остановила: — Нет, это здесь оставь.

Сашенька от робости даже не спросила почему. В теткиной квартире она сразу потерялась, такая ее окружала роскошь. Просто-таки нереальная! На самом деле по московским меркам Лидия Павловна была всего лишь крепким средним классом, но никак не богачкой. И ее квартиру нельзя было назвать шикарной, равно как и мебель в ней. Ни фонтана посреди гостиной, ни джакузи размером с маленький бассейн в огромной ванной комнате, ни мраморных колонн, ни антиквариата. Большая, хорошая квартира в сталинке, с евроремонтом и весьма сдержанным дизайном, без позолоты и стразов, которыми в начале нулевых обильно стали украшать одежду, а потом и мебель, и машины, и даже модные гаджеты. Квартира тетки не сияла, как было модно, а скорее выступала островками из сумеречной глубины, благодаря светодиодной ленте в потолочных нишах и утопленным в стенах световым панелям. Но Сашеньке, которая жила только у мамы в Грачах да в общежитии при институте, показалось, что она попала в рай.

Она неуверенно прошла в гостиную и застыла в дверях, не зная, куда сесть и куда девать руки.

— Осматривайся, — презрительно сказала тетка.

Сашенька попятилась назад, в холл, робко толкнула дверь в одну из комнат, оказавшуюся спальней, и замерла. Кровать была огромная, на полу лежал пушистый белоснежный ковер. Попрать его вызывающую роскошь своими ногами Сашенька не решилась и тут же отступила. Другая комната, напротив спальни, вся была в зеркальных шкафах и показалась вконец растерявшейся девушке пустой.

— Это здесь я буду жить? — дрожа, спросила она у тетки. Да как жить-то в этих зеркалах?! Ни тепла, ни уюта. Хоть бы салфеточку какую положили. Рушник с вышивкой. Пустота и тоска, помноженная бесчисленными зеркалами.

— Что?! Жить?! Да с ума, милая, сошла? Где здесь жить? Квартирка на одного. Гостиная, спальня, кухня и гардеробная. Туалет один. Как видишь, не хоромы.

Эта квартира была раза в три больше той, где жила Сашенька с мамой и теткой Марьей. А когда-то с ними жили еще и бабушка с папой. У московской тетки были именно хоромы, с высоченными трехметровыми потолками, с огромными окнами, а гостиная еще и с эркером. Кажется, так это называлось. Сашенька впала в ступор от теткиных слов. «Квартирка на одного».

— Ко мне приходят люди, — все больше раздражалась та. — Нужные люди. Иногда здесь ночуют мужчины. У меня случаются любовники. Как ты успела заметить, я еще молода, — насмешливо сказала тетка.

Сашенька прекрасно знала, что ей тридцать восемь, но выглядела тетка лет на тридцать, не больше. Мужчины, наверное, с ума сходят от такой роскошной женщины, Разумеется, они здесь бывают. И… от этой мысли Сашенька залилась краской. Ночуют. Они здесь ночуют.

— Я нашла тебе квартиру, — продолжала меж тем тетка. — Не здесь, потому что здесь дорого. В пригороде. Ничего, поездишь, я хуже начинала. Деньги есть у тебя?

Сашенька, и без того румяная от смущения, стала как вареная свекла. Вот оно, начинается! «Деньги Лидке не показывай», — предупредила мама.

— А, понятно, — усмехнулась Лидия Павловна. — Тебя предупредили о моих аппетитах. Сколько там у тебя? Чтобы я не позарилась.

— Тысяча долларов, — пролепетала Сашенька. — Мне тетя дала.

— Сколько же Марья постилась? — расхохоталась Лидия Павловна. — Тысяча долларов, ты подумай! Целое богатство!

— Еще рубли есть. Мама накопила.

— Что, пустила кровь родительнице? И тетку выпотрошила. Зачем? Чтобы Москву посмотреть?

— Я… — Сашенька сглотнула. — Хотела в институт…

— У тебя же, вроде, есть образование? — удивленно приподняла свои идеальные черные брови тетка. — Кстати, какое?

— И… Институт Культуры.

— Институт чего, прости?!

Ее смех Сашеньку просто убил. Тетка смеялась до слез. Они стояли в зеркальной комнате и во всех зеркалах отражались нахохлившаяся, как воробей, до крайности смущенная таким ледяным приемом Сашенька и роскошная, величественная Лидия Павловна Бестужева. Госпожа и ее затюканная горничная. Королева и гувернантка детей ее дворецкого. Барыня и крестьянка со скотного двора. Ибо для Лидии Павловны запах «Красной Москвы» был так же оскорбителен, как и запах навоза.

— Ты можешь остаться здесь переночевать, — сказала она снисходительно, перестав смеяться. — Но завтра ты отсюда уберешься вместе со своим барахлом. Я тебе, так и быть, помогу. Двести пятьдесят в месяц будет стоить твоя квартира.

— Так дешево? — удивилась Сашенька.

— Долларов, дура, — начала терять терпение Лидия Павловна. — Поэтому тебе надо как можно скорее устроиться на работу. Я планировала пристроить тебя секретарем-референтом к одному моему клиенту, он мужик неплохой, денежный и щедрый, но там нужно знание иностранных языков, английского и хоть немного итальянского. Но главное — модельная внешность. Я не ожидала, что ты такая маленькая, — обидно сказала она. — Моя средняя сестра нормального роста.

Сашенька никогда не считала себя коротышкой. Сто шестьдесят пять вполне нормальный женский рост. У них в Грачах она даже считалась высокой. В провинции народ мельче. Но тетка возвышалась над ней почти на голову. Должно быть, в классе Лиду Горбатову дразнили Дылдой.

— Мне надо выпить, чтобы все это пережить, — сказала Лидия Павловна и, оттеснив племянницу плечом, зашагала на кухню.

Сашенька уныло двинулась следом. Собственно, это было одно огромное помещение: кухня, соединенная с гостиной. На низком столе перед огромным угловым диваном стояла открытая бутылка вина и бокал со следами чего-то красного на дне. Сашенька, которая пила только шампанское по большим праздникам, опять впала в ступор. Вино? В будни? И не за ужином?

Тетка меж тем даже не обратила на бутылку внимания. С кухни она вернулась с пузатым бокалом, в котором в чем-то янтарном, пахучем плавали кубики льда. Наверное, это и называлось «мне надо выпить».

— Тетя Лида, может, мне покушать что-нибудь приготовить? Я умею, — лихорадочно пыталась растопить лед несчастная Сашенька.

— Я ужинаю в ресторане. И не зови меня тетей. Еще чего! «Тетя Лида», — Бестужева поморщилась. — Это старит лет на десять. Не вздумай обращаться ко мне так на людях. Вообще забудь это «тетя Лида».

— А как же мне вас называть?

— Ликой. Лидия — имя старомодное. От него так и воняет Грачами. Для своих я Лика. Для тебя, так и быть, тоже. — Тетка сделала из бокала внушительный глоток и, усевшись на диван, закинула ногу на ногу и сказала. — Минут пятнадцать у меня еще есть. Итак, на чем мы остановились? Ах, да! На институте. Ну и в какой же институт ты, милая, собралась поступать? Второе высшее образование тебе не помешает, это верно.

— В Литературный.

— Ты что-то пишешь? — на лице у тетки было глубочайшее изумление. Кажется, Сашеньке впервые удалось ее чем-то заинтересовать.

— Да, стихи.

— Почитай.

— Как, сейчас?

— Ну да. А что тут такого? Ты же поэт, — насмешливо сказала тетка. — Неужели наизусть ничего не помнишь?

— Помню. Но… Я не готова, — промямлила Сашенька.

— Тогда какой же ты поэт? В литературе огромная конкуренция. Как говорится, кто смел, тот и съел. Читай, — велела тетка.

Сашенька с трудом проглотила комок в горле и без энтузиазма, заикаясь от робости, начала:



Поток дневного света
Обрезан об окно.
Хорошая примета
Как крепкое вино.
Без всякого навета
И прочего вранья
Хорошая примета
Как радуга моя…



— Стоп, — прервала ее тетка. И, качнув бокалом, выразительно продекламировала:



Зима недаром злится,
Прошла ее пора.
Весна в окно стучится
И гонит со двора.



— Ничего не напоминает?

— Размер тот же, — пролепетала Сашенька. Кто бы мог подумать, что тетка знает наизусть хоть какие-то стихи? И разбирается в поэзии.

— Ну и зачем?

— Но…

— Зачем кому-то подражать? Глупостью заниматься зачем? Время драгоценное терять? Выброси это немедленно. И не вздумай никуда с этим ходить, не смеши людей. Еще что-нибудь есть?

— Я роман начала писать.

— Роман? Это уже интереснее, потому что поэзия сейчас не пользуется спросом. О чем роман?

— О любви.

— Что ты знаешь о любви, девочка? — рассмеялась тетка. — Ты ведь девственница?

Сашенька опять побагровела:

— Порядочные девушки не обсуждают это вслух.

— Значит, девственница, — удовлетворенно кивнула тетка. — Роман о любви от девственницы. Это забавно. А секс там есть? — ехидно спросила она. — Роман о любви не может быть без постельных сцен. Ну и как ты их собираешься писать? Не имея постельного опыта?

— А если не собираюсь?

— Без секса это не продается, — отрезала тетка.

— Так что же мне делать? Сначала замуж выйти, а потом писать?

— Ты сначала выйди. Думаешь, это так просто? Замуж, — хмыкнула тетка. — То есть интимных отношений вне брака ты не признаешь. Забавно, — повторила она. — Узнаю родные Грачи.

— По-вашему, девственницей быть плохо? — Сашенька еле выговорила это. На откровенные темы она всегда говорила неохотно и краснея.

— Нет, отчего же? Это замечательно. Девственность в цене, так что ты береги ее. Может, даже за богатого замуж выйдешь. Хоть что-то ценное у тебя есть. Кроме тысячи долларов и дерьмовых стишков, — насмешливо улыбнулась тетка. — А вообще, милая, ты бы лучше детективы писала. Вот кто деньги лопатой гребет! Эти пишущие бабы неплохо зарабатывают, когда попадают в струю.

— Но при чем тут литература и деньги? Разве пишут не для души?

— О… Как все запущено-то, — удивленно сказала тетка. — Некрасивая, дурно одетая идеалистка, да еще и девственница. Что же мне с тобой делать? А впрочем, мы решим это завтра. — Она встала. — Меня ждут. Я еду в ресторан.

— Я, наверное, переоденусь, — Сашенька тоже встала.

— А при чем здесь ты?

— Но… Мы ведь будем ужинать?

— Это я буду ужинать. А ты, милая, свой ужин еще не заработала. Впрочем, можешь покопаться в моем холодильнике, авось что-нибудь и найдется. Сразу предупреждаю: готовить я не умею, да и времени на это у меня нет, поэтому продуктов в доме мало. Много только выпивки. Предпочитаю ужинать вне дома.

— Но ведь уже девятый час!

— И что? Ах да! В Грачах уже спать легли. Помню. В шесть вечера улицы пустеют, а в девять город вообще вымирает, друг за другом гоняются по кругу три собаки. Провинциальные привычки надо бросать, милая, если хочешь жить в Москве. Здесь в девять вечера народ только с работы возвращается. Москва вообще не спит. Напротив, ночью здесь начинается все самое интересное. Но об этом мы еще поговорим. Кстати… В чем ты собиралась пойти в ресторан? — с любопытством спросила тетка.

— У меня есть платье, — оживилась Сашенька.

— Покажи.

Она метнулась в прихожую. Платье было миленькое, синее, с длинным рукавом и юбкой в круговую складку. Оно очень Сашеньке шло. Тетя такая модница, должна его оценить. Сашенька дрожащими руками достала из чемодана платье и торжественно понесла его в гостиную.

— Что это?

Тетка замерла у стола, с удивлением глядя на платье.

— Мое парадное платье.

— Это Шанель, да? Куплено в ЦУМе, в бутике, или в Милане?

— Что вы, те… Лика, — еле выговорила она. — Нет, конечно. На нашем рынке.

— Платье с рынка в Грачах… — тетка вдруг изменилась в лице, потом схватила со стола бутылку вина и выплеснула остатки на Сашенькино платье.

— Тетя! — отчаянно закричала она. — Что вы делаете?!

— Убиваю эту мерзость. Надеюсь, вино не отстирается. Кстати, гордись: на твоем дерьмовом платье настоящее французское вино, которое стоит сто евро за бутылку. Я на тебя уже потратилась.

Сашенька зарыдала, глядя на испорченное платье. Единственное парадное. Или «на выход», как говорила мама.

— Я куплю тебе что-нибудь, — поморщилась тетка. — На свои, потому что твоих хватит только на джинсы с курткой. В чем-то тебе действительно надо ходить на работу.

— Спасибо, — пролепетала Сашенька.

— Это не акт благотворительности. Я должна твоей матери какие-то деньги. Все чеки я сохраню, и потом ты отвезешь их Анне. Пусть подсчитает, сколько я на тебя потратила. Таким образом мы частично закроем наши долги. Что касается долгов моральных… Мы об этом потом поговорим. И не с тобой, — и тетка отправилась в гардеробную переодеваться для ресторана.

Сашенька осталась сидеть в гостиной. По ее щекам рекой текли слезы. Ледяной прием, откровенные насмешки, оскорбления и под конец — испорченное платье. И это родная кровь! Сестра ее матери! Чего же здесь, в этом городе, ждать от чужих людей, если свои так безжалостны? Сашеньке захотелось встать и немедленно уехать обратно в Грачи. Но она вспомнила о банках с соленьями и вареньями. Еле-еле дотащилась сюда с тяжеленными чемоданами. Может, тетя Лида, увидев гостинцы с родины, смягчится?

И Сашенька метнулась в прихожую. Когда тетка опять появилась в гостиной, одетая во что-то струящееся, шелково-гипюровое, с разрезами на длинной, до пола, юбке, Сашенька аккуратно расставляла на кухне банки.

— Что ты делаешь?!

— Это мама прислала. Варенье из черники и маслята. А еще сушеная малина. От простуды хорошо помогает.

— Какие еще маслята?!

Разгневанная тетка уставилась на обернутые газетами и перетянутые поверх них скотчем банки. Газеты Сашенька еще не все успела оборвать, она как раз и занималась этим, когда на кухне появилась тетка в вечернем туалете. Черно-белые обрывки страниц «Грачевского вестника» превратили сияющие панели стильной кухни в засиженную мухами стойку на раздаче заводской столовки. Холеной рукой в золотых кольцах тетка брезгливо взяла одну из банок:

— У вас это едят?

Сашенька растерялась. Варенье получилось вкусное, мама Аня была отличной хозяйкой.

— Грачевские маслята, — презрительно сказала тетка. — Я помню, как нас, трех сестер, мать выгоняла на «продразверстку». В лес по ягоды и в сосны, за этими самыми маслятами. Пока ведро не наберешь, домой лучше не возвращайся. А там кусачие комары и даже змеи, в этих соснах. А потом, зимой, мы их ели, эти грибы… — она поморщилась. — С картошкой в шинелях или с пюре. Даже с макаронами. Потому что полки в магазинах были пустые, а в Москву за колбасой не наездишься. Ее, эту колбасу, мы резали толстыми ломтями, потом обжаривали их в растительном масле и складывали в морозилку, про запас. Жареная вареная колбаса — деликатес моего детства. Когда приходило время ужина, мать лезла в погреб и накладывала из бочонка в глубокую миску соленые маслята или помидоры… Да меня тошнит от этих воспоминаний! Убери это!

— Куда? — растерялась Сашенька.

— Да куда хочешь! Впрочем, маслята оставь. Все мои друзья — москвичи, и почти все из обеспеченных семей. У них было совсем другое детство, они за колбасой в очередях не давились. Для них маслята деликатес, они продаются либо на рынке за баснословные деньги, либо в магазинах для богатых, именно как деликатес. Так я это и преподнесу: купила на рынке у проверенной бабушки, мастерице мариновать и солить. А вот кому бы сплавить варенье? — задумалась тетка. — В общем, приберись тут, пока меня нет. Я буду поздно, — небрежно сказала она и отправилась в прихожую за шубой.

Сашенька, робко выглянув из кухни-гостиной, смотрела, как тетка надевает сапоги на шпильке. Теперь она уж точно была выше на целую голову! Величественная, в длинной до пола шубе с пушистым пестрым воротником, Сашенька даже затруднялась сказать, что это за мех? В Грачах она ничего подобного не видела. Но шуба была шикарная. И тетка шикарная. Холодно кивнув племяннице «пока», тетка щелкнула замком.

Сашенька осталась одна и почувствовала себя потерянной и несчастной. Она стояла в опустевшем холле, прислушиваясь к шагам на лестничной клетке, словно щенок, которого хозяйка не сочла за труд накормить и выгулять. Никто ее тут не ждал и не собирался ей помогать. Даже чаю попить не предложили с дороги. Да разве так встречают гостей?! В родных-то Грачах сразу накрывают на стол, последние деньги тратят, чтобы гости остались довольны. А тут…

К ее огромному удивлению, в холодильнике оказалось полно продуктов. Многие из них Сашенька не знала, как есть. У них в Грачах такое не продавали даже на рынке. Ну, кто, скажите, станет есть крабов, когда в озере полно рыбы? Причем задаром, а не за баснословные деньги. Икра есть у воблы, Сашенькина мама, у которой плохие зубы, сосет ее, как конфеты, и для нее это деликатес. А тут икра в банках! Этих красивых банок много, этикетки лучше не читать, а не то почувствуешь себя невежей.

Она решилась взять только яйца с сыром да молоко и быстренько сварганила вкуснейший омлет. Поужинав, почувствовала, что ее сморило. Без тетки Сашенька не решилась помыться, блестящие краны в шикарной, отделанной мозаикой ванной комнате внушали ужас. Не дай бог чего-нибудь сломать по незнанию!

Постельного белья ей не дали, поэтому Сашенька приткнулась на диванчике в зеркальной комнате, накрывшись своей зимней курткой. Несчастной девушке было так плохо, что она охотно поревела бы, если бы так не боялась запачкать светлый диван. Или привлечь внимание соседей. Кто знает, какие люди живут за стенкой?

Поэтому Сашенька плакала беззвучно и без слез. Она проклинала этот огромный, безжалостный мир, который, оказывается, похож на матрешку. Ты живешь в самой маленькой и вполне себе счастлив. И вдруг она открывается, и ты оказываешься в другой, большой матрешке. И в ней тебе уже неуютно, тамошние обитатели смотрят на тебя свысока, вещи пугают нулями на ценниках, в то время как твои собственные ценности обнуляются, еда имеет незнакомый вкус, и даже время течет по-другому.

И бежать бы отсюда побыстрее, ноги уносить и голову, пока цела, если бы не любопытство. Вопрос первый: откуда у людей такие деньги? Вопрос второй: почему эти люди находятся на вершине пирамиды и именно они всем и всеми управляют? В чем их секрет? Вопрос третий: почему все стремятся сюда, если здесь так страшно и так плохо? И, наконец, вопрос четвертый: могу ли я сюда вписаться? В эту систему ценностей и так же всем управлять? Фирмами, заводами, банками, финансовыми потоками, законами, другими людьми. Или это под силу только избранным?

А кто и как их выбирает?

III

Лидия Павловна ехала в ресторан на встречу с клиентами. Такие дела Бестужева предпочитала проворачивать лично. В ее агентстве недвижимости сотрудники надолго не задерживались, работа была адская, а стабильный доход не гарантирован.

Как только закончился кризис, люди кинулись скупать квадратные метры. Вложенные в них деньги приносили такие проценты, до которых любому банку было далеко. И маклерам приходилось вкалывать чуть ли не круглосуточно, отвечая на лавину звонков.

Бестужева и сама так начинала. В Москву она приехала, чтобы стать актрисой, но в первом же театральном вузе растерялась, хотя была не робкого десятка. Да, она блистала на подмостках грачевского ДК, но корочек, подтверждающих квалификацию, у Лиды Горбатовой не имелось. Ведь Грачевский театр был народным, любительским. Туда брали всех подряд, а Лида получала главные роли за броскую красоту и потому что была любимицей главрежа. В столице же на нее, приезжую, смотрели свысока. Лида Горбатова понимала, что не так одета, по провинциальному зажата, да и с такой фамилией в актрисы лучше не соваться. Лешка появился на ее горизонте лишь через полгода, когда она обосновалась на новом месте. Он все предпочитал делать чужими руками, причем женскими.

В середине того знаменательного лета провинциалка Лида, не будучи глупышкой, не стала подавать документы в театральный институт, дабы не терять попусту времени, а со своим дипломом кулинарного училища отправилась искать работу. Лиде, можно сказать, повезло. У сестры Марьи оказалась в Грачах хорошая знакомая, чьи родственники зацепились за Москву. Правда, на месте выяснилось, что не за Москву, а за ближайшее Подмосковье. Но зато они помогли землячке устроиться на работу в столовую в поселке Голубое, при тамошнем санатории.

Там же, в Голубом, Лиде удалось очень недорого снять комнату. Москва теперь была рукой подать, всего в часе езды. Пробок тогда еще не было.

Освоившись, она энергично принялась искать другую работу, уже в самой Москве, и после года безуспешных поисков и различных интриг нашла-таки ее. Кассиром, а потом и продавцом в столичной булочной. Место хлебное, на дефиците. Дорога Лиду не пугала, она была безумно счастлива, что теперь уже может попробовать эту Москву на зуб, пощупать ее рукой. Надо было только развестись с никчемным мужем и купить фиктивный брак с москвичом.

Дьявол бы ее побрал, эту перестройку! Так, глядишь, Лидия доросла бы и до заведующей. Немного ей оставалось. Но перестройка убила все. Расстроила все планы, похоронила самые радужные надежды. Началось черт-те что. Булочная сначала закрылась, потом ее купил какой-то бандит. Тогда всем заправляли бандиты. Хозяин сразу полез под юбку красивой булочнице. Лидия была далеко не монашка, но хозяин очень уж много пил и имел чудовищные аппетиты, не имея больших связей. Лидия быстро поняла, что он долго не проживет и ее собственная жизнь может оборваться преждевременно и трагически просто за компанию. Пришлось уйти, нет, сбежать. Хорошо, что ее не искали. Женщины были дешевы, а Лидии как-никак перевалило за тридцать. Хозяин быстро утешился с молоденькой кассиршей, а потом его и в самом деле убили. Булочную прибрали к рукам конкуренты.

Лидия еле-еле пристроилась поваром в частную фирму по продаже оргтехники, и с год готовила на двадцать человек, кое-как навариваясь на закупке продуктов. Пока не поняла, что это тупик. Повар на маленькой фирме — это не карьера. Да и фирма того и гляди развалится.

Работы не было никакой, страну и Москву колбасило. Хорошо, что Лидия успела решить квартирный вопрос. Вступив в кооператив, она быстренько развелась. Бывший супруг имущественных претензий предъявить не смог, вот уже лет пять, как он находился в алкогольной коме. Да и законы начали свою роковую пляску Витта, все, что когда-то было государственным, уплывало ушлым предпринимателям, а незадачливые собственники лишались последнего. Прав был тот, кто первым добежал. Лидия Бестужева добежала, только это был далеко не финиш. Не имея дохода, можно было остаться без квартиры. Чтобы выжить в Москве, нужны деньги, а где их взять? Не на панель же идти? Старовата она для таких игр. Да и чувство собственного достоинства на полку в сауне не положишь. Клиенты в таких местах очень не любят гордых и вымещают на них зло за собственные неудачи.

В итоге долгих и безуспешных поисков работы судьба и занесла Лидию в риэлторы.

В девяносто первом разрешили приватизацию, и сразу после этого началось чудовищное разграбление рынка жилья. Лидия попала в самую заваруху, сначала хотела сбежать, но потом осталась. Деваться-то было некуда. Не с голоду же умирать. Мужчины для нее быстро находились, но такие же, как Лешка. Никто не хотел решать ее проблемы, все ждали, что впряжется она. Ее сила стала ее же уязвимым местом в поисках женского счастья. Это очаровательных малышек берут под крылышко, а Лидия была высокой, крупной женщиной, порою слишком резкой, потому что побывала в передрягах да так и замерла в боксерской стойке, подняв кулаки. Ею интересовался определенный тип мужчин, те, которые ищут «мамочек».

Поняв, что удачное замужество не ее стезя, Лидия принялась энергично делать карьеру.

Москва ломала ее, как безжалостный палач ломает в застенках заподозренных в государственной измене. В ход шли жесточайшие пытки. Лидии Бестужевой, образно выражаясь, вырвали язык, чтобы молчала, безобразно вытянули шею, чтобы на ней уместился не один хомут, а сколько будет угодно хозяину, произвели резекцию желудка, дабы поменьше тратилась на продукты, хорошенько поработали с печенью, потому что пить надо было много. Кто не пьет, тот не вызывает доверия.

Под конец ей «вырвали сердце». Чтобы такие чувства, как жалость, совесть и сострадание Лидию больше никогда не беспокоили. У черных риэлторов всех этих чувств нет. Вообще никаких, кроме жажды наживы и инстинктивного желания жить. Потому что у них тоже конкуренция. А поскольку к цели своей они идут по трупам, то количество уже не имеет значения.

Лидия в маклерах удержалась и даже сумела остаться на свободе. У нее было чутье, она вовремя меняла агентство, едва только заподозрив неладное. Уходила к конкурентам, безошибочно ставя на сильного. Ей пришлось побывать и подследственной, и свидетельницей, и даже провести недельку в СИЗО.

После того, как с ней все это случилось, ей уже ничего не мешало открыть собственное агентство недвижимости. Клиентуру она набила, сарафанное радио работало, Лидию передавали из рук в руки, как эстафетную палочку. У Бестужевой был свой нотариус, свой адвокат по жилищному праву, своя «крыша» и своя девочка в Регистрационной палате. Все — на зарплате.

Своим сотрудникам Лидия Павловна не доверяла. Все только и смотрят по сторонам, где лучше, и все воруют. Текучка Бестужеву не пугала, она сажала новобранцев на телефон, обновлять базу, гоняла их за справками по ЖЭКам и БТИ, отправляла показывать малоперспективные квартиры. И, упаси боже, не открывала им главный источник своих доходов. Не раскрывала криминальных схем, без которых бизнес в развалившемся СССР сделать было невозможно. Есть белый рынок, для кассы и для отчета. Но главные деньги делаются в тени и туда же уходят, в глубокую тень. Кто этого не понимает и не принимает, быстро пойдет по миру.

Со своей совестью Лидия Павловна давно уже договорилась. Кого я кидаю? Кого надуваю? Честных людей? У честных людей таких денег нет, квартиры сейчас покупать. Они сами лукавят, когда идут на сделку. Ой, последнее отдаю! На самом деле далеко не последнее. И наверняка ворованное.

Она тщательно отбирала потенциальную жертву. В основном это были зажиточные провинциалы, которые последнее время так и рвались в златоглавую Москву. Кризис миновал, кто не утонул, тот выплыл, изумленно обзирая раскинувшиеся просторы. Давай! Хапай! Бери больше! Все можно! Обогащайся! Мешки, набитые деньгами из Сибири или с Дальнего Востока, с золотых приисков, с нефтяных и газовых месторождений, с рыбных промыслов и из щедрых южных житниц-здравниц караванами потянулись в столицу скупать все, что продается.

Эти, сегодняшние, приехали издалека. Супружеская пара, брак оформлен недавно. Надо было ненавязчиво, за ужином в ресторане раскрутить их на подробности. За годы своего риэлторства Лидия Павловна стала отличным психологом. Нет, никакому агенту или маклеру это доверить нельзя. Тонкую психологическую обработку. Сбор информации, прежде чем убедиться в своей безнаказанности, когда начнутся суды.

Ресторан она выбрала дорогой, в бывшем дворянском особняке. Люстра размером с кухню в какой-нибудь малогабаритной квартирке, неохватные мраморные колонны, дворцовая роспись на стенах и потолках, лепнина и позолота. Эти разбухшие от ворованных денег провинциальные царьки обожают пафос. И громкие названия. Брэнды. Премьера в Большом, бутик в Пассаже, ресторан на Арбате или на Кутузовском. Устрицы из Лозанны, вино из подвалов Бордо, мраморные стейки из Австралии. Спаржа и артишоки. Трюфеля и фуагра. Филе миньон под соусом из белых грибов. Там, откуда приехали эти, полно всякой рыбы. Значит, будем кормить их мясом!

Лидии Павловне тем было проще, что эти двое сразу настроились на то, что москвичи их будут «обувать». Встали в позу «мы не какие-нибудь лохи, сами кого хочешь кинем». Тем вернее проходил коронный номер Лидии Павловны. С этими двоими она намеревалась провернуть именно свою коронку.

Лида Горбатова из Грачей прожила непростую жизнь и знала на собственном опыте, что для большинства ее потенциальных покупателей характерно стереотипное мышление. Это были малообразованные люди, скоропалительно разбогатевшие в переломную эпоху. Они не понимали, что им просто повезло, причем не факт, что надолго, не убили в девяностые еще не значит, что не отберут награбленное в нулевые, все свои заслуги эти нувориши приписывали только себе. О том, что происходит в Москве, они знали больше самих москвичей и, кстати, обожали их поддевать и поучать:

— Ты когда на Красной Площади-то в последний раз была? Когда в пионеры принимали? А еще москвичка!

Или:

— Тверская у вас перекрыта, там ремонт.

— А вашу Москву на днях затопило.

Вот и эти, сегодняшние, сидели перед ней и умничали:

— Да это разве устрицы? Дурят вас здесь, в Москве. Они уже протухнуть успели, пока доехали. Я уж не говорю о размере!

Хотя устрицы заказали они, а не Лидия. Вот странность: притом, что там, откуда они приехали, рыбы было полно, гости столицы заказали именно рыбу. И устрицы. Оказывается, чтобы сравнить и уесть москвичку. Лидия поняла, что таким образом ей демонстрируют, что развести не удастся. Перед ней сидели «тертые калачи». Она уже навела кое-какие справки. «Крутой мужик» бросил у себя на родине жену с двумя детьми и, подцепив в дорогом кабаке молоденькую певичку, скоренько оформил для надежности брак с ней и повез раскручивать в столицу. Но для начала сорокалетнему молодожену надо было обзавестись для своей «звезды» достойной жилплощадью.

«Москва без вас ничего не потеряет», — думала Лидия, глядя, как будущая звезда шоу-биза брезгливо ковыряется вилкой в крабовом салате. У девицы была примечательная внешность: при маленьком росте длинные узкие ступни размера этак тридцать девятого и такие же чрезмерно длинные, узкие кисти рук, да еще и с длиннющими блестящими ногтями. Голова тоже была непропорционально большая, хотя черты лица красивые, правильные. Певичка напоминала Лидии то ли летучую мышь, то ли обезьянку, когда начинала вот так, как сейчас, гримасничать. Это вы мне че подсунули?

Для начала стажер, а потом и маклер из агентства повезли покупателей на просмотр нормальных, чистых квартир. С ними все было в полном порядке, кроме того, что квартиры эти находились не в престижных районах. Не на Тверской и не на «Золотой миле». Нормальные спальные районы, вполне достойные. Но эти ведь приехали звездить!

— Не, это нам не подходит, — «бычил» мужик. Лидия сразу заподозрила в нем бывшего бандита, который собирается легализовать в Москве награбленное.

На нем был пиджак того особого покроя, который Бестужева мысленно окрестила бандитским. Сей шедевр портновского искусства зрительно увеличивает то, что и без того большое, например, плечи, а то, что и так маленькое, такое, как интеллект, окончательно добивается цветом. На клиенте Лидии Павловны пиджак был канареечный. Его жена с ног до головы была в «Дольче Габбано», следовательно, сияла, как новогодняя елка.

— А что вас конкретно не устраивает? — участливо спросила Бестужева.

— Район, — скривилась певичка.

— Но в центре жилье дорогое. И его никто не продает. Все просто помешались на престиже. Один только адрес стоит немалых денег.

— А может, договоримся? — подмигнул ей клиент. — Че я не знаю, как такие дела делаются?

— Если я вас правильно поняла, вы намекаете на возможность использования криминальных схем?

— Не можешь купить — отбери. В джунглях выживает сильнейший, — и он расправил плечищи канареечного цвета.

— Что вы со мной делаете, Василий, — притворно вздохнула Бестужева. — Ведь это значит обидеть слабого. Обмануть, обделить. Вы готовы на это?

— А чем я, по-твоему, всю жизнь занимался? — взгляд у него сделался жестким. Острые, как гвозди, зрачки буквально прибили Лидию Павловну к спинке кресла.

— Так и быть: ради вас пойду на сделку с совестью.

— Не ради меня. Ради денег.

— Вы, должно быть в курсе, что есть белые схемы, а есть черные.

— Не вчера на свет родился.

— Есть так называемая группа риска: наркоманы, пьяницы, одинокие старики…

— Только не подсовывай мне договор ренты, — поморщился клиент. — Не прокатит. Я в курсе, что его можно отозвать.

— Я вижу, что вы подготовились. Это похвально.

— Не только подготовился, но и приехал со своим адвокатом. Бумаги сначала будет читать он. Проверять чистоту сделки.

— Да ради бога!

— Я хочу на Кутузовском, Вася… — заныла девица.

— Помолчи.

Итак, заветное слово было сказано. Лидия сочла это добрым знаком. Обычно она своих клиентов к этому адресу аккуратно подводила. А тут они сами напросились.

— Есть у меня один старичок, — вкрадчиво сказала она. — От сердца отрываю. Только для вас, потому что вы мне приглянулись. Учтите: эта информация дорого стоит. У меня в Пенсионном фонде человечек на зарплате. Одиноких стариков давно уже расхватали, это ведь золотая жила. Пенсионеру хорошо за семьдесят, плохо видит, плохо слышит, доверчивый как ребенок. Да вы сами все увидите. Зато у него на Кутузовском прекрасная двухкомнатная квартира.

Она увидела, как клиент сделал стойку. Но взгляд у него все еще был недоверчивый.