– Отыщем их и допросим, – Гущин закрыл ОРД. – Орден Изумруда и Трех – следы его не потерялись, я думаю. Специалистов запрошу по деструктивным сектам, там полное досье на всю эту публику.
Они подошли к стойке регистрации, возвращая документы. Сотрудник архива снова сверился с компьютером.
– Вот чудеса, – сказал он. – Двадцать шесть лет это дело пылилось на полке. И вдруг такой ажиотаж.
– А в чем дело? – спросил Гущин. – Его что, запрашивали до нас?
– Да. Вот дата. Четыре месяца назад был сделан запрос. И материалы выдавались для изучения.
– А кому?
– Капитан Филипп Шерстобитов, – зачитал из компьютера сотрудник архива. – Начальник отдела в Центре лицензионно-разрешительной работы Нацгвардии по Московской области. А до этого – старший оперуполномоченный Истринского УВД.
– А обоснование запроса?
– Исследовательская работа для книги Памяти о сотрудниках Истринского уголовного розыска. Его отец, как он написал в обосновании, работал в Истре на руководящей должности. И они готовят материалы для местного музея. Тут уже срок давности прошел по грифам, дело теперь это только «Для служебного пользования», остальные грифы секретности давно сняты. Поэтому ему дали ознакомиться, несмотря на то, что он в гвардию перевелся.
– Сын Шерстобитова, нам про него в Истре говорили, – вспомнила Катя, когда они покинули архив.
Гущин достал мобильный, нашел номер в списке.
– Сейчас мы его через его начальство разыщем. Надо узнать, чего ему вдруг приспичило все это поднимать из архива. Книга мемуаров, ха! Соврал бы что-нибудь получше.
Глава 19
Гвардеец
Гущин позвонил напрямую начальнику Центра лицензионно-разрешительной работы, которого давно и хорошо знал.
– Ну и как вы на новом месте? – спросил после приветствия.
– Не спрашивай, – ответил нацгвардеец. – Лыжи надо вострить из этой казармы.
– Разыскиваю одного вашего сотрудника – капитана Филиппа Шерстобитова, он из Истры перевелся к вам. У нас вопросы к нему по одному старому делу, которое расследовал еще его отец.
Пауза.
Катя, слышавшая этот разговор по мобильному – Гущин включил громкость, – насторожилась. Такая долгая многозначительная пауза…
– Опоздали вы со своими вопросами.
– То есть? – не понял Гущин.
– Умер он.
– Умер?! Так он же молодой, капитан!
– Застрелился, – понизив голос, сообщил нацгвардеец-начальник.
– Когда?
– Да вот уж три месяца как. Покончил с собой.
– А при каких обстоятельствах?
– Застрелился в своей машине на территории парка недалеко от квартиры, которую снимал в Москве. Записки не оставил, но нам и так все ясно.
– А что ясно-то?
– Он ведь на должность начальника отдела по контролю за вооружением пришел с перспективой повышения. Там медицинская диспансеризация обязательна. А он с ней все тянул после назначения. Ну а потом вынужден был пройти. Мне материалы поступили лично из службы безопасности – медики выявили, что он наркотики употребляет, причем давно. Кокаин. У него, видно, и в Истре были проблемы с этим. Но то же местная лавочка, его отца там знали, помнили. Ему просто дали уйти по-хорошему, тихо, без скандала, когда все это выплыло. Пожалели его. Ну а наркоман со стажем, ты же знаешь, что это такое. Долго прятать это невозможно. И с женой он из-за этого расстался. И из Истры уехал. Я с ним приватный разговор имел – предложил тоже уйти по-тихому, без скандала, отсюда. Рапорт написать на увольнение. Он сел и написал, отдал мне. Не скажу, что был расстроен или удручен. По нему не было видно. А после нашего разговора он и застрелился. Пистолет – его. Следы смазки, пороха. Чистое самоубийство. Ушел от позора.
– Федор Матвеевич, – Катя покачала головой.
Гущин спрятал телефон в карман пиджака. Вид – мрачнее тучи.
– Надо разыскать этих баб – сестру Горгону и сестру Изиду, – он о чем-то сосредоточенно думал. – Что-то мне все меньше и меньше это нравится. Куда ни ткнемся – одни покойники.
Катя пока решила с выводами подождать.
Глава 20
Горгона
Специалисты из отдела по борьбе с деструктивными сектами, как обычно, ответили на запрос витиеватой и подробной справкой. Катя вникала во все эти сведения с великим интересом. Полковник Гущин лишь морщился и вздыхал.
Орден Изумруда и Трех и конкретно сестру Горгону в отделе по борьбе с деструктивными сектами знали. Однако ничто из полученных сведений не было связано с происшествиями двадцатишестилетней давности в Истре.
Информация о самой Ангелине Мокшиной – Горгоне, собранная отделом, во многом перекликалась с данными начальника ОУР Шерстобитова. Однако адрес проживания был указан другой – не поселок Внешторга, а коттеджный поселок Ключи по Минскому шоссе. Деятельность Ордена Изумруда описывалась как «коммерческая» и «миссионерская» одновременно. Орден Изумруда базировался, согласно данным отдела по борьбе с деструктивными сектами, в основном на идеях так называемой «религии Телема», возникшей как оккультное течение еще в двадцатых годах прошлого века в «Аббатстве Телема» в фашистской Италии. То было прибежище одиозного колдуна и мистика Алистера Кроули, организовавшего на базе итальянского аббатства Спиритуалистический центр Телема.
Среди последователей религии Телема было немало знаменитостей – от Дэвида Боуи до Led Zeppelin. Ловкая и прекрасно образованная, знавшая языки дочь дипломатов, Ангелина Мокшина приспособила многие постулаты Телема под российские реалии, создав свою собственную оккультную организацию, главная цель которой, как подчеркивали спецы отдела, состояла в «аккумулировании значительных финансовых средств и вложении денег в бизнес, не связанный с оккультизмом».
О Виктории Первомайской-Кулаковой – сестре Пандоре – и Лидии Гобзевой – сестре Изиде – в справке вообще речи не было. Зато имелся длинный список из светских знаменитостей, бизнесменов и политиков, которые в той или иной мере были знакомы или контактировали лично с сестрой Горгоной и Орденом Изумруда. Складывалось впечатление, что Орден был этакой модной фишкой, которой увлекались в больших тусовках. Орден издал несколько книг и пособий по тренингам в области «самопознания» и «расширения собственных возможностей».
Но все это было уже в прошлом.
Вот уже более десяти лет Орден Изумруда не существовал ни как коммерческая организация, ни как «оккультно-миссионерская». А связано это было с тем, что…
– Черт, тут же уголовное дело, вот справка и копии! – воскликнул Гущин, просветлев. – Ну-ка, что там про эту Ангелину?
Однако сведения снова удивили: Ангелина Мокшина – сестра Горгона – проходила потерпевшей по уголовному делу о причинении тяжких телесных повреждений. Она стала жертвой жестокого избиения со стороны некоего Владимира Комоглотова – бизнесмена из Красноярска. Инцидент произошел девять лет назад, и дело было расследовано и направлено в суд. Комоглотов получил срок. Ангелине Мокшиной выплачивалась компенсация «в связи с утратой работоспособности».
– Что же это получается, она теперь инвалид? – Гущин хмурился.
Все снова запутывалось в какой-то непонятный клубок. И он начал звонить, наводить справки уже по этому уголовному делу о побоях и хулиганстве. Катя терпеливо ждала, что же из этого выйдет и куда они двинутся с Гущиным дальше.
– Едем, – объявил он. – Или пешком пройдемся, время пока в запасе есть.
– И куда?
– Ресторан «Генацвале» на Арбате.
– Ресторан?
– Миша нас приглашает. Миша Розенталь. – Гущин усмехнулся. – Он, оказывается, был адвокатом у этого сибирского Комоеда…
– Комоглотова?
– Ну да. Звезда столичной адвокатуры. И мой старый приятель.
– Адвокат?
– Миша – барин. – Гущин усмехнулся. – Но это называется – повезло. Это первая удача на нашем пути. Он кладезь информации, если, конечно, захочет ею поделиться. А ресторан грузинский.
На Старом Арбате Катя давно не была. Все как-то мимо, мимо. В общем-то это Мекка приезжих и туристов. Но и Старый Арбат показался ей каким-то призрачным. На фоне всеобщего зуда благоустройства, охватившего Москву в последние годы, Старый Арбат словно как-то полинял, растерял и свою прежнюю неповторимую ауру, и свой самобытный шарм. Все вроде на месте. И памятник Окуджаве… Но…
Все какое-то стало обтерханное. И эти немытые грязные витрины – признак времени. И чахлые вывески с надписями: «Русский лен» и «Фабрика Новая Заря». Дух свободы, что был всегда столь силен и заметен здесь, на этой улице, словно выветрился. Все как-то зачахло, ограничило само себя новыми рамками, турникетами и запретами. Нельзя петь… нельзя играть на скрипке… нельзя собирать толпу слушателей, исполняя «Времена года» Вивальди. Нельзя, нельзя… А то полиция заберет, скрутит руки… Больше двух не собираться… И вообще, проходите, проходите, граждане, чего рты поразевали. Тут не зоопарк.
Гуляющие все еще фланировали по Старому Арбату, созерцая то, что осталось. Фешенебельный лоск давно исчез, перекочевав на более модные и буржуазные столичные улицы – Никольскую, Дмитровку. Но зевакам из Сыктывкара и Тюмени все это было невдомек. Того, что замечали коренные москвичи, они не видели, их радовало и то, что осталось, – пешеходный Арбат, песики на поводках скучающих дам, хипстеры на самокатах…
Ресторан «Генацвале» на углу резко выделялся на общем обветшалом фоне своим вычурным фасадом – этакая помесь кавказской сакли – гнезда горных орлов и домика хоббитов. Дерево, камень и цветы в ящиках – они все еще цвели, не умирали, несмотря на утренние сентябрьские холода.
Внутри было пусто – тоже примета времени. Рестораны большую часть времени полупустые. Зато тишина и покой. Внутри все то же дерево и камень – уютные балкончики, приватные ниши, горбатые мостики через искусственный ручей, в котором снуют алые рыбки. Аромат хмели-сунели и жареного шашлыка.
Михаил Розенталь уже ждал их за столиком в глубине зала, в уютном приватном кабинете, отгороженном ажурной деревянной переборкой.
– Федя, сюда, сюда, кормой вперед корабль плывет, – у него был тоже баритон, как и у Гущина, только не такой густой. Но адвокатский, пропитанный стебной иронией.
– Миша, тут ногу сломаешь, столько всего наворочено, – Гущин в сумраке зала «Генацвале» страшился свалиться с мостка в ручей.
– Я вино заказал, ты за рулем?
– Пешком уйдем.
– А у меня шофер, – Михаил Розенталь встал из-за стола, приветствуя их. Ловко поймал Катю за руку и поцеловал ее пальцы. – Добрый день, рад знакомству.
– Я тоже. Екатерина, – Катя улыбалась.
Михаил Розенталь доходил ей только до плеча – этакий квадратный, румяный, как яблочко, абсолютно лысый и в модных круглых очках. Галстук-бабочка в алую полоску, костюм от Zegna.
Они уселись за стол. Официант подлетел с меню.
– Закажем грузинский хор, а? – Розенталь подмигнул. – «Мравалжамиер». Поют, как ангелы на небесах.
– Миша, мы потолковать, – Гущин оглядывал ресторан.
– А я думал – гуляем, Феденька. Как я слышал от наших общих друзей, ты ведь это… освободился от брачных пут окончательно и бесповоротно. С чем тебя и поздравляю горячо. Внял наконец моим советам. Ну и как оно теперь? Легче? А? Колись давай, как теперь-то?
– Хорошо, – скромно ответил Гущин. – Миша, мы по делу к тебе…
– Дела делами. Успеется, – Розенталь живо обернулся к Кате, которая веселилась, глядя на старых приятелей. – Понимаете, коллега, я ему все уши прожужжал. Насчет свободы выбора. И перспектив, что открываются, как только развод состоялся. Я сам разводился пять раз. И это чудо что такое. Конечно, надо быть крайне осмотрительным в плане финансово-имущественном. Однако в плане эмоциональном – оооо, это надо испытать обязательно. Шаркнули по душе, как говаривал Шукшин. Феденька, делай заказ, не хмурься. И скажи мне, мой дорогой, на свадьбу-то теперь пригласишь?
Гущин смотрел в меню.
Розенталь разглядывал Катю, которая еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться.
– Я и дружка, и тамада, как в юности нашей. Друг жениха. Знаете, коллега, – Розенталь обращался к Кате, – Федя такой пират по жизни. Он ведь никогда такого ничего не скажет. И никогда не станет вступать в разные там обсуждения, разводить канитель словесную. И не признается ни в чем никогда. Он как пират действует. Он совершает поступки, понимаете? И вы видите результаты его дел и поступков. И это… такая сладкая паутина. Потому что другие все на его фоне меркнут, не могут сравниться с тем, как он делает и чего добивается. И наступает такой момент, когда вы уже не можете обходиться без всего этого. А значит, что и без него самого тоже обходиться все сложнее, сложнее… Пиратская тактика. Но это сила. Незрелым юнцам это еще недоступно. Это возраст, опыт, харизма.
Катя посмотрела на Гущина. Он не поднимал глаз от меню. Однако помалкивал, не перебивал старого дружка.
– Не сочтите меня дерзким, коллега, – Розенталь улыбался Кате. – Я просто высказал свое мнение. То, что очевидно. То, что сразу бросается в глаза, мне, не видевшему Федю достаточно давно и внезапно появившегося в компании столь очаровательной, прекрасной молодой женщины…
– Заглохни, а? – Гущин наконец подал голос. Но как-то… не очень грозно.
Катя взяла меню. Впервые с начала этого чертова страшного дела ей стало уютно, покойно.
Вообще-то все это забавно…
– Ну, тогда к делам, – Розенталь тоже веселился, разливая вино по бокалам. – Федя, не делай такое страшное лицо. У тебя и так щека травмирована. Мимика в нашем возрасте – источник морщин. Тост за освобождение от пут. И за новые горизонты.
– Ты был адвокатом в процессе Комоглотов против Ангелины Мокшиной, основательницы Ордена Изумруда, больше известной как сестра Горгона?
Розенталь откинулся на спинку стула.
– Черт-те когда это было. Ему прокурор просил пятнадцать, я настаивал на восьми, дали десять лет. И он восемь отсидел, бедолага. Будем на условно-досрочное подавать. Там только какая-то канитель с исполнительным листом выплат компенсации – второй месяц ясности нет, разобраться не могу никак. Руки не доходят.
– Помнишь это дело?
– Свара, – Розенталь поморщился. – Они долгое время были любовниками – Комоглотов и Мокшина. Сожительствовали. Точнее, она его использовала, эта чертова оккультная шлюха. Разводила на деньги. А он сибирский провинциальный лох. Но богатый был – деревообрабатывающий комбинат, разработка каких-то там месторождений, вкладывался во все, что мог. Денег наколотил солидно. Сначала, рассказывал мне в тюрьме, на скиты все жертвовал, на староверов, а потом разочаровался. К дьяволу его потянуло, серу понюхать и ведьму московскую модную в койку затащить. Ну, затащил, дурак. А она его как липку обобрала. Разорила.
– А что там было конкретно? – спросил Гущин.
– Дурака заставь богу молиться, он и лоб расшибет, а с дьяволом капитал на ветер. Я же говорю – они спали, она его себе подчинила, болвана. Он ее советов во всем спрашивал – куда деньги вложить, какие акции купить. Она советовала. Он слушал, уши развесив. Верил ей, ее провидческому дару и экстрасенсорным способностям. Конечно, конечно, она не хотела его разорения. Это же курица, несущая золотые яйца. Она деньги с него миллионами тянула, вкладывала в недвижимость. Накупили они много всего. Потом он по ее указке связался с каким-то банком. Не стану тебе его называть – слезы одни, банк, естественно, лопнул. И мой клиент потерял огромные деньги. Все, что нажил там, в сибирских снегах своих, просадил здесь, в Москве, с ее подачи. Потому что она дура! – Розенталь повысил голос. – Чертова дура, идиотка! Возомнила себя пророчицей, провидицей – финансовый успех, вложения. Это не в трансе полоумном видеть надо, этому люди годами учатся. Она тоже разорилась. И Орден этот ее накрылся дырявым корытом. Потому что в этом банке и все то было, что она у него наворовала. Их банкротами объявили. Она стала, как водится, его во всем обвинять. А он сначала, как водится, запил по-черному. А потом на нее наехал. Дошло наконец до дурака. Выместил на ней всю свою злость. Там жуть что было – как он ее избил, эту Ангелину Мокшину. Хорошо еще не убил, но… Тяжкие телесные. Сибирские кулаки чалдона. У нее позвоночник был сломан в двух местах, ноги он ей переломал. Изувечил, короче, бабу. Пока дело шло и суд, она все по клиникам лежала, ей три операции сделали на позвоночнике. И ничего не помогло, у нее горб вырос. Она ходила еле-еле. Там ущерб здоровью на миллионы. Он пожизненно ей платить будет, даже когда освободится.
– То есть сейчас этот твой клиент еще за решеткой?
– В колонии. Я же говорю – там какая-то канитель с исполнительным листом по выплатам, задержка в два месяца, надо разбираться, я только пока другими процессами занят.
– А в ходе этого дела такое место, как Истра, деревня Затон, не упоминалось?
– Нет. А при чем тут Истра? Они в Москве жили, апартаменты купили в Крылатском. Все с молотка ушло при банкротстве. Вся их собственность.
– У родителей Мокшиной была дача во Внуково, в поселке Внешторга.
– Это все ушло за долги. Сейчас, насколько я знаю, денег у Мокшиной нет совсем. Остались какие-то крохи. Лечение ее продолжается, она ходит, хоть и с палкой. Ходит горбатая. И лечение из своих крох мой клиент оплачивает. У Мокшиной остался только коттедж где-то в кондоминиуме или в поселке. И с ведовством она своим завязала вроде как. Хотя… горбатого могила исправит. Это ведь как наркотик, Феденька. Власть над людьми, пусть и оккультная.
– А фамилии Гобзева и Первомайская-Кулакова в том процессе не фигурировали?
Михаил Розенталь глянул на Гущина сквозь очки:
– Первомайская?
– Да.
– Так ты что же, по этому делу?
– В общем, да.
Катя поняла – лукавить со старым приятелем Гущин не намерен. Розенталь не тот человек, от кого можно что-то утаить.
– Старая перечница Избушка-Зимовье сдохла. Советский классик и царица доносов, – Розенталь покачал головой. – И как сдохла! Такой конец такой жизни. Конечно, я слышал – все каналы трубили. Там ведь и родичи ее тоже?
– Дочь Виктория и внучка.
– Этих жаль, ее – нет. Но там ведь поймали кого-то сразу.
– Он у меня при задержании погиб. Моя вина. И это не он, Миша.
– И моя вина, – тихо сказала Катя.
Розенталь оглядел их уже как-то по-иному.
– Ясно. А Первомайская что, имела какое-то отношение к Мокшиной?
– Ее дочь Виктория. Но это я у тебя хотел узнать.
– В процессе ничего такого не фигурировало. Там все было вокруг них завязано – вокруг их денег, потерь, побоев и увечий. И это ведь когда было-то! Восемь, нет, почти девять лет назад.
– В нашем деле сроки вообще феноменальные. Это как раз меня не смущает.
– Даже не знаю, чем тебе помочь, Феденька.
– Расскажи про эту Мокшину-Горгону. Что она за человек?
– Дрянь, – Розенталь вздохнул. – Умная хитрая дрянь. Мозги как компьютер. Вся эта ее лавочка – Орден Изумруда – была ею организована лишь с одной целью: нажить капитал на вере дураков в страшные тайны и чудеса. Народ-то у нас девственно невежествен и доверчив. Причем вне зависимости от образования и статуса. Это какие-то внутренние мотивы включаются. Вот она это и умела отлично – включать все низменные мотивы, подчинять, доминировать. И деньги делать. До того, как мой клиент ее изувечил, она хороша была. Этакая стерва столичная – модная штучка. Недаром к ней вся наша тусовка от эстрадников до толстосумов липла. Но нельзя ее считать просто мошенницей, Федя.
– Почему?
– Ну, потому что кое-какой дар у нее все же есть.
– Она экстрасенс?
– Скорее, гипнотизерша сильная. И потом, знаешь, у нее есть очень редкая особенность – ноктолопия.
– А что это такое? – спросила Катя.
– Так называемое «кошачье зрение». Я сам сначала не верил во все эти россказни свидетелей о том, как она проводила сеансы, когда уверяла, что она в трансе и духи в ней. Но потом официально все подтвердилось. Врачи дали заключение. Она видит в темноте как днем.
– А такое бывает разве? – спросил Гущин.
– Бывает, но очень редко, связано с каким-то врожденным синдромом, с генами. Короче, она именно этой своей способностью видеть в темноте пользовалась всегда, повергая в шок своих последователей. Именно поэтому все ее сеансы и проводились по ночам – в закрытых комнатах на частных виллах, а если не там, то где-то в уединенном месте при луне в самый поздний час. Это, конечно, присуще всем оккультистам. Но у нее это имело практическое значение. Если она в кромешной темноте видит лишь очертания предметов, то при лунном свете ночью она видит как днем. Народ пугался. Она баки заколачивала легковерным. В результате счет в банке пух. Но… как видишь, дьявол своих тоже карает, – Розенталь усмехнулся. – Сейчас это больная, изувеченная, горбатая баба. Помышляет лишь о том, в какую бы клинику снова лечь, чтобы от горба избавиться. Как подумаю, что этот сибирский дурачок Комоглотов стал орудием дьявольского возмездия за все ее выкрутасы, – и смех, и оторопь берет.
Им принесли заказ. Вино было отличным. Но Катя лишь пригубила его. Она слушала старых приятелей. Розенталь и Гущин обсуждали уже своих общих знакомых, вспоминали былое. Гущин расслабился. Выпил. Катя глядела на него и думала: такие посиделки – это как лекарство. Немножко полечит рану, что саднит… В душе она с нетерпением ждала встречи с этой Ангелиной Мокшиной – Горгоной. Ей хотелось самой поглядеть на нее. И составить свое собственное мнение о женщине с головой свиньи и барабаном.
Глава 21
Эсфирь
Эсфирь Яковлевна Кленова прекрасно выспалась и чувствовала себя бодрой, хотя на душе ее лежал камень. Вот уже несколько дней она ночевала в доме своей работодательницы и покровительницы и не испытывала при этом страха.
Домработница Светлана не покинула ее и тоже оставалась ночевать. Ставила рядом с собой возле постели на тумбочку сразу два газовых баллончика. И чутко прислушивалась к шуму ночного ветра за окнами. А Эсфирь спала глубоко и не просыпалась от каждого шороха. Совсем не старческий сон. Так крепко она спала лишь в юности. И тоже здесь, в этой самой комнате наверху, рядом со спальней Виктории, которая в те далекие времена была детской, полной игрушек.
Рядом с кроватью на тумбочку Эсфирь клала средство защиты, свой оберег – открытку-репродукцию картины Рембрандта, на которой тот изобразил ее знаменитую тезку – библейскую Эсфирь. Она всегда была путеводной звездой для юной, а теперь уже старой Фирочки. И как библейская Эсфирь бесстрашно и стойко заступалась за народ свой перед сильными мира сего и защищала дом свой и близких, так и Эсфирь Яковлевна считала себя обязанной до самого конца защищать этот дом, в котором она когда-то была так счастлива и беззаботна.
Библейские параллели она проводила и в отношении своей покровительницы. Все пыталась угадать, на кого же больше всего из библейских героинь похожа Клавдия Первомайская с ее характером и отношением к жизни. Ближе всего к ней, кажется, стояла Юдифь. Нет, Клавдия не отсекала головы «олофернам» буквально, она делала это порой только росчерком пера, одним письмом – раз, и покатилась голова врага, разрушилась чья-то литературная, кинематографическая, творческая, театральная карьера… И жестокость, конечно же, в этом была, Клавдию Первомайскую жестокость никогда не останавливала, потому что и с ней поступали беспредельно жестоко, как и с Юдифью. И она научилась пропускать это мимо себя, отстраняться, насколько это было возможно. С безмятежным и спокойным, как у библейской Юдифи, лицом.
Однажды только ей не удалось сохранить ни спокойствие, ни самообладание…
Тот случай был уж слишком тяжкий…
Эсфирь Яковлевна медленно шествовала по опустевшему дому Первомайских, заглядывала во все комнаты. Сегодня был свободный день. Вчера приезжала комиссия Литературного музея вместе с чиновниками министерства культуры, звонили юристы из нотариальной конторы. А сегодня в доме царила тишина. Пятно кровавое на полу в кабинете домработница Светлана извела «химией» и отмыла. И даже полицейская машина, дежурившая у ворот, уехала. Эсфирь сама выпроводила полицейских – ладно, что уж. Не век же вам тут торчать, охранять. Как-нибудь мы уж сами…
Зашла на кухню. Она помнила ее еще с веревками для сушки постельного белья под потолком, с допотопной газовой плитой и чугунной страшной раковиной.
Обедали и завтракали они всегда на большой террасе. Даже зимой. Тогда вставляли двойные рамы и затыкали щели ватой. И смотрели на заснеженный сад и толстых снегирей. Это в шестидесятых, когда крохотная Вика бегала по дому на коротких ножках и звенела смехом, как колокольчик. На Новый год ставили елку. И Эсфирь сама наряжалась Дедом Морозом. А Клавдия Кузьминична приезжала из Москвы с заседаний в Союзе писателей СССР на своей новой бежевой «Волге» и рассказывала за ужином последние сплетни – кому «зарубили публикацию», как распределялись путевки в Дома творчества Литфонда и какие они там все склочники и крохоборы. И что отчебучил «заика» – она зло и мастерски передразнивала манеру речи старого Михалкова. И какой «пошлый ужас» показывали намедни по телевизору под названием «А ну-ка, девушки» – «так и до западного разврата скоро дойдем, Фирочка, попомни мои слова»…
И при этом они весело смеялись, а в семидесятых рассказывали такие анекдоты про Брежнева и всех этих «кремлевских старцев» и «тухлые кремлевские яйца», которые могли бы уж точно войти в золотой фонд совковой сатирической байки.
Старый дом, сколько же ты всего видел.
И теперь хранишь свою последнюю главную тайну.
В гостиной Эсфирь недолго задержалась. Это всегда было царство Вики. Камин… это она настояла, чтобы мать его построила. Как в заграничных фильмах. Ее бутылки… Здесь она валялась на диванах пьяная, голая… А до этого и обколотая вся… Здесь бросилась на Клавдию – тогда, много лет назад, сверкая глазами, как тигрица, в ответ на вопросы, полные ужаса и недоумения, которые задавала ей Клавдия. Здесь она орала: «А что ты хотела? Чтобы я всю жизнь жила по твоей указке? Чтобы ты и подруг мне выбирала? Ты! Да кто ты такая? Мало того, что ты абсолютно бездарна, но ты еще и сволочь, ты гиена, ты сама всегда шла по трупам! Прочти, прочти, что они пишут о тебе. И ты хочешь, чтобы после всего, что я узнала, мы с тобой жили по-прежнему – мать и дочь?»
Назвать мать сволочью и гиеной… ах, ты…
А Виктория еще добавила: «Когда же ты сдохнешь наконец, освободишь меня?»
Это прозвучало тогда, в июле, двадцать шесть лет назад. И потом она повторяла это уже часто, не стесняясь.
Эсфирь тогда решила во все это не вмешиваться. Насколько возможно. У нее были на то причины.
Она прошла в кабинет Клавдии. Медленно шла вдоль книжных полок. Много все же она написала… Наваяла… Вся эта детская литература… халтура… нет, сказки… Эсфирь невольно улыбнулась – она же кормила их долго-долго. Всех. И тех, кто писал, сочинял, и тех, кто перепечатывал письмо про Канатчикову дачу Высоцкого на пишущей машинке, соучаствуя тем самым в ну очень плохих делах. И тех, кто орал: «Ты бездарна! Гиена!» И даже маленького колобочка, рыжее солнышко по имени Анаис…
Эсфирь закрыла глаза.
Если Вика бунтовала, то Анаис всегда была вещью в себе. Наверное, в силу своего юного возраста. Умение отстраняться она унаследовала у Клавдии и эксплуатировала этот дар в семейных склоках. А под конец она вроде как влюбилась без памяти. Где-то там, вне стен этого дома, в большой жизни. Закончилось бы это свадьбой? И что бы делал тогда мальчик Ваня, которого Эсфирь тоже любила как родного и учила читать? Ванечка Титов не убийца…
Но с точки зрения библейской Эсфири, до конца защищавшей дом свой, может, и к лучшему, что дело в больших важных кабинетах уже считается законченным и раскрытым.
Эсфирь подошла к столу Клавдии и села в ее кресло. При ее жизни она никогда себе такого не позволяла. Никогда. А сейчас можно.
Она снова окинула взглядом кабинет. По-хозяйски открыла все ящики письменного стола.
Этот полицейский с разбитой рожей спросил у нее, не пропало ли что из дома.
Нет, мой милый, глупый мальчик, насмехающийся над стишками «про колхоз». В таких домах, как этот, не пропадает ничего. Но в хламе столетней старческой жизни стоит порыться не только ради архивов Литературного музея. Возможно, наткнешься и на какие-то вещи, которые раньше не привлекали к себе внимания. Или были намеренно спрятаны хорошо и надежно.
Глава 22
Сломанные пальцы
Коттеджный поселок на Минском шоссе, где проживала Ангелина Мокшина – Горгона, оказался новым и наполовину непроданным. Полковник Гущин свернул с федеральной трассы, и дорога сразу уперлась в обычный подмосковный кондоминиум с его нехитрой инфраструктурой – супермаркет, торговый центр, а дальше раскинулся поселок, где на воротах новеньких одинаковых кирпичных домов в два этажа красовались таблички «Продается» и «Сдается в аренду».
Домовладение 36 располагалось на углу у выезда из поселка, окна дома Горгоны смотрели на лес. Катя, едва они подошли к воротам, поняла, что хозяйки дома нет. Это стало ясно по тому, что они видели сквозь кованый забор: листва на дорожке и на крыльце, тишина на участке и какая-то заброшенность при всей новизне декораций.
Гущин долго звонил в калитку, надеясь на ответ домофона, словно предполагал, что ведьма Горгона затаилась где-то в недрах своего логова. Однако никто ему не ответил. Соседние дома были пусты. Но в коттедже напротив во дворе пищали дети. Катя позвонила в калитку. Им открыла няня, ответила, когда они официально представились, что хозяева в Москве на работе, а она с детьми.
– Ваша соседка напротив, Мокшина, – Катя кивнула на дом Горгоны. – Не знаете, она здесь живет?
– Фамилию не знаю, но видела ее – такая… ох, она… у нее горб. Она гимнастикой все занималась раньше во дворе на воздухе – то ли ушу, то ли йогой, – няня вытягивала шею, любопытствуя. – Но ее давно что-то не видно. Она, наверное, уехала отдыхать на все лето.
– То есть все лето ее здесь нет?
– Я ее не видела. А я целыми днями тут. И такси к ней не приезжало, как раньше. Наверное, уехала.
И в этот миг, когда няня соседей уже закрывала калитку, на тихой сонной улице послышались голоса:
– Этот номер тридцать шесть. Вон тот дом. Ну, конечно же, вон он. Тут какая-то нумерация странная.
Катя оглянулась. К дому по улице приближалась пара – очень толстая женщина в теплом вязаном кардигане, с увесистой сумкой и папкой с документами. И очень молоденький полицейский в форме с лейтенантскими погонами. Белобрысый и чем-то крайне озабоченный.
– Тридцать шестой дом тот, – он ткнул в дом, где Катя расспрашивала няню.
– Нет, тридцать шестой дом – вон он, – полковник Гущин сказал это громко. – А вы что, к Ангелине Мокшиной?
– Мы по делу, – холодно ответил юный полицейский. – А вы кто такие?
Гущин показал ему удостоверение. Светлые бровки-запятые полицейского полезли вверх.
– Начальник криминальной полиции области… Разрешите доложить, участковый Щеглов, я… мы тут с представителем поселковой муниципальной администрации, и мы…
– Коллега, а вы участковый где? Здесь? Вы коттеджный поселок обслуживаете?
– Нет, я из Пушкино. Я приехал сегодня, – участковый Щеглов оглянулся на выжидательно молчащую толстую даму из поселковой муниципальной администрации. – Я обслуживаю территорию санатория «Бор». Мне необходимо решить вопрос… никаких же родственников у нее… вообще никого. А там ее вещи в санатории остались и… Мы здесь ничего не планировали обыскивать. По поводу дома – это теперь дела администрации. Дом-то теперь вроде как бесхозный.
– То есть? А что с Ангелиной Мокшиной?
– Она умерла.
Катя ощутила, что земля уходит у нее из-под ног. Хотя участковый произнес это вполне буднично, даже скучно.
– Когда? При каких обстоятельствах? – Гущин подошел вплотную к участковому. – Где?
– Еще в июне. Ее, правда, не сразу нашли. Примерно дней через пять.
– Где нашли?
– В карьере, – участковый смотрел на них. – Несчастный случай. У меня дело об установлении обстоятельств смерти, я его прекращаю, и мне надо как-то вопрос решить с вещами ее из санатория. Родственников никого. Она одинокая была женщина.
Гущин подхватил его буквально в охапку.
– Ну-ка, ну-ка, коллега, у нас к вам много вопросов. Вы извините нас – служебная необходимость, – он извинился перед молчаливой любопытной дамой из администрации. – Мы вынуждены вас покинуть. С домом потом, это подождет. Лейтенант Щеглов, садитесь в мою машину. Пожалуйста.
Щеглов и глазом не успел моргнуть, как они с Катей затолкали его во внедорожник и через минуту уже мчались по дороге в сторону Минского шоссе.
– Показывай дорогу, как до Пушкино доедем, лейтенант, – Гущин говорил хрипло. – И давай по порядку. Что случилось?
– Это было в июне, – Щеглов смотрел на них все так же недоуменно, хотя теперь в его взгляде мерцали искорки, словно он был рад, что они расспрашивали его об этом деле. – Четырнадцатого я дежурил, и нам позвонили из санатория «Бор». Сказали, что у них пропала пациентка, которая приехала к ним лечиться. Санаторий крутой. Но в основном там опорно-двигательный профиль и нервный. Я приехал туда с патрульным. Оказалось, что эта пациентка, Мокшина Ангелина, она у них и прежде бывала, лечилась. Но потом ездить перестала – там же зверски дорого все, весь курс лечебный. А тут в начале июня снова приехала, и у нее был курс на десять дней. Но вдруг в середине отдыха она куда-то делась. Они сначала подумали – ну, на праздники в Москву вернулась, так порой пациенты делают. Но она никого не предупредила, и вещи ее остались. Они ее ждали три дня. Праздники прошли, а она не возвращается. Они ей стали звонить – ничего. Тогда позвонили нам в УВД. Я осмотрел ее номер – там сумка, вещи, косметика, лекарства. Если бы в Москву уехала, то лекарства уж точно бы взяла. Она же это – больная. Там все больные. Я опросил персонал, установил, что ее в последний раз видели 11 июня, ей процедуры проводили, ванны, инъекции. И обедала она в ресторане. Дело возбудили о пропаже без вести. А тут труп нашли в карьере. Это совсем недалеко, в полукилометре от санатория. Там у них знаменитые карьеры-пруды. Но для купания только два пригодны. А третий давно пересох, и там обрыв большой, вода только на самом дне. Там ее и нашли, Мокшину. Мертвую.
– То есть, когда нашли, давность смерти уже была несколько дней? – уточнил Гущин.
– Да. Видели ее в последний раз в санатории одиннадцатого июня, а нашли только шестнадцатого. Тело уже… в общем, в плохом состоянии было тело.
– А причина смерти?
– Падение с высоты. У нее травмы были несовместимые с жизнью, – участковый вздохнул. – Черепно-мозговая травма и перелом шеи. Обе эти травмы, как мне патологоанатом сказал, могли привести к ее смерти. И еще у нее были переломы. Рука сломана. И гематомы. Там же такая высота – обрыв.
– И вы это все расследовали как несчастный случай? – спросила Катя.
Она ощущала холод внутри… леденящий холод… Дело Первомайских вновь поворачивалось к ним непредвиденной стороной. Что же это такое? Горгона тоже мертва. И мертва вот уже… три месяца. С чем же мы имеем дело?
– Ну да, – участковый кивнул. – Этот карьер… Понимаете, там опасно. А если она пошла туда во второй половине дня, на закате… и там еще перед этим были дожди, можно было оступиться, поскользнуться.
– А что, отдыхающие и пациенты санатория туда, на этот заброшенный карьер, разве ходят?
– Он не заброшенный. Это местная достопримечательность. Там очень красиво. Вид такой, – участковый Щеглов оглянулся на Катю. – Но там можно оступиться и полететь, хотя…
– Что? – Катя чувствовала, что самообладание ее покидает. – Что, лейтенант?
– У этого карьера есть одно прозвище негласное. Конечный пункт. Ну, понимаете, там порой находят людей. Внизу. Тех, кто счеты с жизнью сводит. Самоубийц. Я, конечно, расследовал все это как несчастный случай. И это, наверное, он и есть. Но… она же больная была. Ходила с палкой, как я выяснил в санатории. Все же далеко это для инвалида – такая прогулка вечерняя. А вот если счеты с жизнью сводить вознамерилась, то… в самый раз прогулка. Она же, эта Мокшина Ангелина, была уродкой… то есть, простите, я не то имел в виду… инвалидом. У нее такой был ужасный горб. Я когда в морге увидел… жуть. Не старая еще по возрасту, а по виду как Баба-яга.
– То есть вы думаете, что это могло быть и самоубийство? – спросил Гущин хмуро.
– Учитывая славу этого карьера. Конечный пункт. Хотя дело мы закрываем как по несчастному случаю.
– Ее похоронили уже или тело в морге все еще? – спросил Гущин.
– Ее кремировали сразу после судмедэкспертизы. Мы никого из родственников так и не нашли. Хоронить было некому. И урну никто не забирает.
– Едем прямо на место, в этот ваш Конечный пункт, – распорядился Гущин. – Я хочу увидеть, где ее нашли.
И они ехали – долго по пробкам, по шоссе, а потом мчали по свободной дороге. Наконец свернули к санаторию «Бор». Участковый Щеглов сказал, что через санаторий к карьеру подъехать ближе. Санаторий «Бор» – из старых подмосковных, знаменитых – некогда графская усадьба с парком. Главный корпус с колоннами и львами у подъезда, два новых корпуса с бассейном и самым современным медицинским оборудованием для рекреации и лечения.
Они проехали всю территорию санатория – великолепный парк, где лесной ландшафт облагородили садовым дизайном и приспособили для нужд отдыхающих: летний театр, ротонды, дорожки, выложенные плиткой, берег ближнего пруда-карьера с пляжем, пустынным по случаю наступившей осени. Дорога шла через парк, потом метров двести лесом, и вдруг впереди открылся свет и простор. Они оставили машину на обочине и побрели по этой лесной дороге к обрыву.
От красоты места здесь захватывало дух. Катя вынуждена была это признать.
– Как на картине «Над вечным покоем», правда? – подал голос просвещенный лейтенант полиции. – Вон обрыв. Крылья нужны, чтобы отсюда взлетать.
Дали смутны… серые жемчужные тучи осенние и лучи солнца. Все это так близко, потому что небеса словно нависают здесь над землей. А прямо под ногами открывается огромный провал – карьер с обрывистыми глинистыми берегами, где глина вся в промоинах, ямах и маленьких пещерах, и все это в переплетении древесных корней, сухих веток, палых деревьев. А там, внизу… ох, голова кружится… там, внизу, глина, камни и небольшое мелкое озерцо воды.
А если не смотреть вниз, то открывается бесподобный вид на леса, поля, и так до самого горизонта. Покой… удивительная хрустальная тишина.
Конечный пункт.
Вглядываясь в даль, подставляя лицо ветру, что дул здесь с далеких полей, Катя подумала: Горгона могла, да… Несмотря на свое увечье, женщина вполне могла выбрать именно такое место для вечерней медитации, обдумывания планов, уединения. Но могла она выбрать это место и как свой конечный пункт, если жизненные обстоятельства сложились так, что жить ей стало невмоготу.
И во все это можно было бы поверить и принять это, если бы…
Не три трупа в доме в «Светлом пути».
Если бы не странная смерть капитана Филиппа Шерстобитова, делавшего запрос о деле утопленных брата и сестры Сониных.
Полковник Гущин бесстрашно подошел к самому краю обрыва. У Кати закружилась голова.
Гущин смотрел вниз.
– Там ее нашли, лейтенант?
– Так точно.
– А кто?
– Сотрудники санатория. Позвонили нам. Мы сразу приехали. Достали тело. Туда с ума сойдешь спускаться, чуть ли не по веревке пришлось. Она лежала в воде. Там очень мелко.
– А воды в легких не было? – спросил Гущин, делая шаг к самой кромке обрыва.
– Федор Матвеевич, – Катя окликнула его.
У него было какое-то странное выражение лица в этот миг. Обрыв, провал словно притягивал и его. Катя вспомнила аварию на дороге, как тело Ивана Титова взлетело в воздух от удара о капот грузовика.
– Воды в легких не было, – участковый тоже смотрел на Гущина. – Закрытая черепно-мозговая травма и шея… Вы лучше отойдите оттуда. Там же глина, пласт может осыпаться и… Да отойдите же!
Гущин словно не слышал.
Жемчужный свет осеннего дня… дали смутны… В кустах тренькает какая-то птаха, словно дразнит…
– Как она была одета? – спросил Гущин.
– Как для прогулки. Брюки, легкая куртка, кроссовки на липучках.
– Одежда эта ее где?
– У меня хранится. Мне судмедэксперты отдали.
– Я ее потом заберу у вас, лейтенант. Вы сказали, она с палкой ходила. Палку вы нашли?
– Нет.
– Нет? Ни здесь, наверху, ни там, на дне?
– Не было ее палки… Ой, а я и не подумал об этом. А вы… вы так подробно расспрашиваете – почему?
– Я дело об убийстве расследую, лейтенант.
Лейтенант Щеглов помолчал. А потом сказал:
– Есть одно обстоятельство, которое… Ну, мне оно показалось странным.
– Что за обстоятельство?
– Это надо вам показать наглядно в заключении судмедэкспертизы и на фото, которое я делал при осмотре трупа.
Гущин оглянулся на него. И отошел от провала.
Катя перевела дух. Ей хотелось сесть на землю. Она не могла описать словами, почему она вдруг ощутила такую безмерную слабость и такой страх. Ничего ведь не происходило… он просто задавал вопросы. Вполне по делу…
Они вернулись к машине. Катя с вопросами ни к участковому, ни тем более к Гущину не лезла. Она лишь бесконечно радовалась тому, что они покинули Конечный пункт.
Лейтенант Щеглов показал им путь до своего участка и маленького опорного пункта, размещавшегося в торце Дома быта. Там он достал из сейфа проверочный материал – не слишком толстую папку – и раскрыл ее на фототаблице. И Катя увидела Ангелину Мокшину – Горгону такой, какой она стала через двадцать шесть лет после событий на Истре.
Ничего общего с женщиной из парка с фотографии – самоуверенной и привлекательной, прекрасно осведомленной об этой своей привлекательности, темноглазой, стильной, небрежно курившей сигарету.
Горгона по-прежнему красилась в жгучую брюнетку, но в остальном…
Пять суток ее тело провело в луже воды на дне карьера…
Темные космы… печать смерти… распяленный, словно в последнем крике, рот… пятна тлена на коже…
Скрюченное тело с огромным уродливым горбом между лопаток. Куртка, явно на три размера больше, топорщилась на горбе ужасным колтуном.
– У нее была сломана левая рука, – сказал лейтенант Щеглов. – Закрытый перелом, полученный, как сказал судмедэксперт, в результате падения с высоты. Но посмотрите, как кисть вывернута, словно под прямым углом. И назад.
Катя смотрела на снимок крупным планом. Фото было сделано уже в морге.
Перелом…
– А ее пальцы, – лейтенант понизил голос. – Вы взгляните на них. У нее сломаны два пальца. И оба под разными углами. Чуть ли не вертикально – безымянный и указательный.
Катя смотрела на скрюченную кисть Горгоны, похожую на птичью лапу с маникюром. Сломанные пальцы торчали в разные стороны. Зрелище было ужасное.
– Там есть, конечно, камни внизу в карьере, но они круглые… ну, это же не острые скалы. И там песчаное дно, хотя много мусора, есть и железяки разные. Конечно, можно и удариться, чтобы так руку сломать во многих местах. Но все же…
Полковник Гущин забрал у него дело.
– Лейтенант, с прекращением производства пока надо подождать, – сказал он. – И все это я беру с собой в Главк. Сейчас напишу вам официальный запрос и расписку.
Лейтенант Щеглов помолчал, потом кивнул.
– Я сначала подумал, – сообщил он Кате, наблюдая за тем, как Гущин составляет документы. – Может, какие-то мародеры, ну бомжи… пока она там лежала в карьере на дне пять дней. Если, предположим, кольца у нее были на этих пальцах. На правой руке у нее кольцо было дорогое с рубином. Так вот, на правой руке пальцы не сломаны. И кольцо – его уже в прозекторской потом эксперты сняли. Я подумал, может, это бомжи труп ограбить хотели, поэтому такие повреждения странные. Но патологоанатом сказал, что это не посмертные переломы, понимаете? Он меня категорически в этом заверил. Когда все это случилось с ее рукой – с кистью, с пальцами, она еще была жива. Поэтому патологоанатом сказал – это не посмертное мародерство, а прижизненная травма, полученная в момент, когда она летела с обрыва и, видимо, ударилась обо что-то рукой.
Глава 23
Со стороны
– Они все мертвы, Федор Матвеевич. Все, кто имел отношение или соприкасался с истринским делом об убийстве детей. Возможно, и Лидия Гобзева тоже…
Катя ощущала, что в ней одновременно нарастает и великое беспокойство, и страх, и азарт, и паника. Азарт, потому что она чувствовала – эта и есть самая главная нить, и они ее отыскали в этом деле. А паника вырастала из страха, что они уже безнадежно опоздали. Кто-то шел на шаг впереди них, оставляя за собой только трупы.
Они с Гущиным возвращались из Пушкино в Москву. Катя на заднем сиденье изучала это новое дело, которое Гущин изъял под расписку у участкового Щеглова.
– Адрес Лидии Гобзевой, который начальник Истринского ОУР Шерстобитов указал в ОРД двадцать шесть лет назад, московский. Я просил своих проверить его – квартира была продана еще в девяностых. Сейчас там совершенно посторонние люди проживают, – Гущин все время прибавлял скорость, если дорога это позволяла. – Я буду ее искать через налоговую, через ИНН, хотя это очень долгий путь.
– Вам не кажется, что вам пора идти к начальнику Главка, объявить ему о новых обстоятельствах в деле Первомайских и добиться того, чтобы расследование возобновилось уже официально? – осторожно спросила Катя. – Вы фактически сейчас в одиночку все делаете.
– А себя ты не считаешь?
– Я вам только мешаю. Ну, еще под ногами путаюсь, как всегда.
Она поймала его взгляд в зеркале заднего вида. Ей вдруг снова вспомнился чертов обрыв и вся эта красота… Над вечным покоем… И он на фоне этого покоя… Нет, нет, костьми лягу, а не позволю… не позволю ничему такому случиться… И пусть бедняга Иван Титов – «маленький мальчик», погибший по их вине, с того света не требует таких жертв… таких гекатомб…
– Ты сделала самое главное – уговорила меня поехать к этому деду девяностолетнему. Сам бы я под любым предлогом отказался. А в результате… окончательно бы все потерял. А ты открыла этот путь, Катя.
Она снова вспомнила об Иване Титове. Она и тот путь открыла, а что из этого вышло?
– Так как насчет похода к начальству, Федор Матвеевич?
– Нет, пока не пойду.