Он уже собрался уходить — и почти было ушел, — но в последний момент задержался, снова посмотрев на Кэти и на меня.

— Твоим детям, должно быть, одиноко вдали от школы и сверстников. Вас тут всего-то трое. Немудрено заскучать, — сказал он и после короткой паузы добавил: — Как-нибудь я привезу сюда моих парней, чтобы вам было с кем подружиться.

Папа ничего не сказал. Мистер Прайс скорчил Кэти гримасу и забрался в свой «лендровер». Разворачиваясь, машина надвинулась на нас и затем покатила вниз по склону. Двигатель работал еле слышно, а вскоре стих и шорох колес.

Еще какое-то время после его отбытия Папа стоял на прежнем месте, но ритм его дыхания изменился, напоминая парус, то раздуваемый, то обвисающий при нестабильном ветре.

— Что ему было нужно на самом деле, Папа? — спросила Кэти.

За зиму она здорово подросла, но это сделало ее слабее. Кости стали длиннее и тоньше, а мышцы растянулись вдоль них. И она уже не так четко контролировала свои движения, как делала это прежде. Ее колени никак не могли приспособиться к удлинившимся бедренным и берцовым костям, так что при ходьбе она приволакивала ноги. А стоя на месте, она то и дело перемещала вес с одной ноги на другую; при этом свободная нога опиралась только на носок и пристраивалась позади опорной. Возможно, дело было в трансформации ее тазовых костей. Нет, Кэти не грозило появление так пугавших ее широченных бедер, словно бы формирующих вокруг себя всю фигуру женщины, но кое-что в этом плане с ней происходило. Таз ее развивался, изменялись линии силуэта: теперь им надо было делать изгиб, чтобы перейти в поясницу и уже потом, как раньше, подниматься прямо вверх.

— Откуда ты его знаешь, Папа? — спросила она, не получив ответа на предыдущий вопрос.

От некоторых наших вопросов Папу, казалось, вот-вот разорвет на части. Он старался быть с нами честным, без утаек рассказывая правду о своей нынешней и прошлой жизни, и если при этом некоторые подробности нас шокировали, это было только к лучшему. Все его рассказы были направлены на то, чтобы закалить нас перед столкновением с чем-то нам неведомым. Он хотел дать нам силы для борьбы со всякими мерзостями большого мира — и чем больше мы будем знать о них, тем лучше будем подготовлены. Однако наша жизнь никак не соприкасалась с большим миром, и все ограничивалось только его рассказами. Мы покинули школу и наш город, чтобы жить с Папой в маленькой уединенной роще. У нас не было друзей, да и соседей настоящих не было. Некое подобие образования мы получали от женщины, с ленивой небрежностью выдававшей нам книги из библиотеки, которую она формировала с учетом лишь собственных вкусов и образа мыслей. Ей, вероятно, досаждало наше присутствие. Она могла считать нас грязнулями и тупицами, но все же посвящала нам часть своего времени, поскольку была чем-то обязана Папе.

Наверно, по той же причине никто даже не пытался нас обидеть. Во всяком случае, никто в этих краях. Они все либо боялись Папу, либо были перед ним в долгу за какие-то давно оказанные услуги. Непохоже, чтобы они отвечали взаимностью на любовь, которую он к ним испытывал, или помощь, которую он им оказывал, снисходя с вершины нашего холма, как с древней сторожевой башни. Другие люди видели тут лишь обмен услугами и мнимую угрозу, основанную на одном только факте его физического присутствия. Тяжким бременем для них было само существование Папы где-то неподалеку, его упрямая верность своим принципам и старомодной морали, которую он якобы пытался навязать всем прочим. Щенки, подаренные нам Питером, воспринимались дарителем как нечто вроде символа вассальной зависимости, и, хотя Папа считал это вполне достаточной компенсацией за услугу, которую он в действительности оказал лишь ради удовлетворения собственного чувства справедливости, я знал: Питер все еще считает себя папиным должником либо боится, что Папа считает его таковым. А все из-за того, что Папа всегда оставался не понятым окружающими. У него не было шансов завоевать их доверие, при его-то облике и характере. В его манере общения, увы, не было ничего могущего ободрить или успокоить собеседника. О нем посторонние знали лишь то, что он был самым сильным человеком из всех известных им людей и что он был беспощаден в драке.

Ну а наш Папа, разумеется, ни о чем таком даже не подозревал. Он был способен заглянуть в души других людей не более, чем ощутить себя в их телах, таких маленьких и слабых по сравнению с его собственным. И он не видел никакой возможности для меня и Кэти выжить самостоятельно, без его поддержки. Не обладая его силой и статью, разве смогли бы мы противостоять большому миру так, как это удавалось ему? Он повидал много насилия в прошлом, он видел насилие сейчас, и он не знал других способов для человека защитить себя и найти свое место в мире, кроме как с помощью крепких кулаков и мышц. Потому-то он и держал нас здесь. Теперь я понимаю, что в его сознании мы были накрепко связаны со всем, чем он дорожил и чего он страшился.

Он не ответил и на этот вопрос Кэти.

Папа однажды сказал нам, что все битвы в любой отдельно взятый момент сводятся к поединку. Там могут быть армии, правительства, идеологии, но в каждый из моментов всегда один человек противостоит другому человеку: один убьет, другой будет убит. И в этот самый момент все прочие мужчины и женщины, будь они на твоей стороне или против тебя, просто исчезают. Ты стоишь перед одним-единственным противником на пятачке земли и чувствуешь себя голым, во что бы ты ни был одет. По словам Папы, при общении с людьми нам следовало помнить, что в каждый отдельный момент мы можем прямо смотреть только в одну пару глаз.

Кэти повторила свой вопрос насчет мистера Прайса, и вновь безрезультатно.

— Нам всем надо держать ухо востро с этим Прайсом, — произнес он наконец. И больше ничего.

Кэти постояла молча, обхватив себя руками.

— Он еще объявится? — спросила она затем.

— Да.

Глава седьмая

Мы с Кэти посещали дом Вивьен по будним дням. Папа провожал нас, пил горячий чай с Вивьен, после чего оставлял нас там до обеда. Ее занятия напоминали школьные уроки, только без тамошних строгих правил поведения. Темы занятий зависели от ее сиюминутных интересов или мыслей, занимавших ее в данный день.

Кэти старалась быть прилежной ученицей, но ее хватало ненадолго. В начале урока она, как положено, читала, писала и присоединялась к нашему с Вивьен обсуждению прочитанного. Но потом начинала отвлекаться. Смотрела на сад за окном гостиной и на поля в отдалении, а если даже и не смотрела, то все равно было ясно, что мысли ее витают где угодно, только не здесь. А когда я пытался с ней заговорить, слова мои звучали как-то гулко и пусто, словно пролетали сквозь нее, покидали дом и исчезали вдали. Мой мозг устроен так, что я все время как бы заглядываю внутрь самого себя. А Кэти мысленно устремлялась вовне.

В конечном счете — если только день был не слишком холодный — Кэти выходила из дома в садик. Иногда она прихватывала с собой книгу, в начале урока полученную от Вивьен. Но чаще всего оставляла ее на месте. Из сада она убегала в поля и возвращалась только перед самым приходом Папы, и мы обедали как ни в чем не бывало — словно провели все эти четыре часа вместе. Вивьен не пыталась остановить Кэти и не сообщала о ее побегах Папе. А он никогда не спрашивал, чему мы научились в течение дня. Это были два разных мира.

Я предпочитал оставаться в доме. С Папой и Кэти я проводил так много времени на свежем воздухе, что мог только приветствовать смену обстановки. В комнате всегда было тепло. Если шел дождь, крупные капли медленно стекали по двойным стеклам окон, оставляя за собой дорожки из микроскопических частиц влаги. На креслах лежали аккуратно свернутые пледы и мягкие подушки со сценами сбора урожая, вышитыми родной и двоюродными бабушками Вивьен. Эти утра в ее доме были наполнены уютом и покоем. Это была другая жизнь.

Кэти говорила о нескладном теле Вивьен, но, когда эта женщина передвигалась по своему дому, никакой неловкости я не замечал. Она как будто и не ведала о дефектах телосложения, на которых так зацикливалась Кэти. Просто ходила туда и сюда, без видимых усилий и затруднений оказываясь в нужном ей месте. Она была начисто лишена той жесткой энергии, что присутствовала в каждом движении Папы. Думаю, именно это и беспокоило Кэти. Я также считал это необычным. Я любил отца и сестру, но Вивьен казалась созданной совсем из другого теста. Она говорила со мной об истории и поэзии, о своих путешествиях по Италии и Франции, о произведениях искусства. И мне понравилось смотреть на мир под этим углом. Я стал отдавать предпочтение внутреннему перед внешним: мне были по душе кресло, пледы и подушки, чай с булочками, портьеры, полированная бронза, книги Вивьен — и в целом уют, создаваемый всем этим. И пока я сидел в кресле, читал и пил чай, Кэти бродила или бегала по полям и лесам, тоже постигая мир на свой лад.

Однажды в январе — то было утро понедельника — мы, как обычно, пришли к Вивьен, и Кэти, в своем стиле, вскоре удалилась наружу, прихватив заданную ей работу. Я же расположился в ближайшем к камину кресле, закутавшись в стеганое одеяло. Ноги я пристроил на кожаном пуфике цвета опавшей листвы. Вивьен опустилась на корточки перед очагом, огонь в котором еще не был разведен. Она брала из кипы старые газеты, сминала их в плотные шары и складывала в камин. На газеты она насыпала уголь, а сверху уложила короткие дощечки, в виде расходящихся спиц колеса. Потом зажгла четыре спички, поднесла их к углам бумажного слоя, и вся угольно-дровяная закладка постепенно объялась рваными языками пламени, кое-где уже раскаленная до ледяной белизны, а кое-где гудронисто-черная.

В городской школе я научился читать, писать, считать и выполнять простые арифметические действия, но тамошние уроки запомнились не развитием этих навыков, а рядом познавательных откровений, надолго запечатлевшихся в памяти. Когда-то люди жили в пещерах вместе с мохнатыми мамонтами. Внутри камней можно найти очень древних тварей, когда-то там застрявших и умерших. Младенец по имени Иисус был самым чудесным младенцем. Соль и сахар тают в воде и поэтому называются растворимыми. Нетопыри — самые маленькие из летучих мышей, и они могут видеть ушами. Глубокие ущелья в горах были прорезаны реками. Луна не светится сама по себе. У Иосифа был удивительный разноцветный плащ снов[4].

Уроки Вивьен отличались от школьных. В этот день я должен был читать книгу об авиации. Там были иллюстрации основных деталей самолета и схемы соединения их в единое целое. Рассматривались американские и советские самолеты и проводились сравнения между ними. За несколько недель до того Вивьен, по ее словам, озаботилась тем, что недостаточно информирует нас о науке. Науке и технике, уточнила она. А также о мире природы. После этого она стала выискивать в своей библиотеке соответствующие книги: о старинных автомобилях, о флоре и фауне Южного Уэльса, о грибах Британских островов, о геологии Гранд-Каньона, а также инструкции к фотоаппаратам, сданным в утиль много лет назад, с пояснениями, как настраивать выдержку и диафрагму при съемке. К этому она добавила словарь. Она хотела, чтобы мы запомнили новые слова из этих книг, а также определения всяких предметов и организмов, чтобы потом, услышав их названия, хотя бы знать, о чем идет речь. Я усвоил очень немногое из того, как и почему что-то там функционирует или за счет чего выживают разные птицы и насекомые. Я лишь научился их классифицировать.

Вивьен задержалась у очага, наблюдая, как разгорается огонь. Вытянула вперед руки, чтобы их согреть. Ладони ее все сильнее краснели от жара и света пламени. Я задумался о классификации Вивьен и попытался мысленно составить ее описание.

— Чем вы сейчас занимаетесь, Вивьен?

— Ничем, — ответила она коротко.

Я вовсе не собирался вызывать ее на разговор, но вскоре она вновь подала голос:

— В данный момент ничем, но в прошлом я чем только не занималась. Я гораздо старше, чем ты, возможно, думаешь.

До той минуты я вообще не задумывался о ее возрасте. Определяя на глаз возраст людей, я не имел других образцов для сравнения, кроме Папы, но он был настолько потрепан жизнью и в то же время так полон жизненных сил, что любой бы затруднился сказать, сколько ему лет на самом деле.

— Я была художницей, — продолжила она, — и поэтессой. И я работала в разных учреждениях, но исключительно ради денег. Четыре месяца я училась на юриста, но затем оставила учебу. Я даже чуть было не пошла на службу во флот, что было бы совершенной нелепостью, поскольку я ничего не смыслю в морском деле, да и просто на берегу моря бывала нечасто. Одно время я жила в коттедже на побережье Норфолка, но почему-то избегала даже смотреть на море из окон, а на прогулку всегда отправлялась вглубь суши. Странно, ты не находишь?

— Когда мы с Кэти жили у Бабули Морли, мы подолгу торчали на пляже.

Вивьен улыбнулась, не разжимая губ:

— Большинство людей поступили бы точно так же. Но меня вообще ничто не интересует, сказать по правде. И ничто не заботит. Ни море, ни природа, ничто. У меня нет никаких хобби. Мои мама и бабушка занимались шитьем. — Она дотянулась до одной из вышитых подушек. — Но мне это неинтересно. Я начинаю заниматься чем-нибудь новым, но вскоре бросаю. Я писала картины и книги. Мне это нравилось, но потом наскучило.

Несколько искорок вылетело из очага; она собрала их метелкой в совок и отправила обратно. Ее колени щелкнули при разгибании.

— Я думала заняться плаванием, но так ни разу и не попробовала, — сказала она. — Я представляю себе, каково это — находиться в водной стихии, особенно в море. Представляю, как мое тело погружается в прохладную соленую воду, как я ныряю и потом вновь появляюсь на поверхности, чтобы глотнуть воздуха. Но я ничего этого не делаю. Не иду на пляж, не лезу в воду. Порой подумываю стать актрисой. Это одна из профессий, мною еще не опробованных. А ведь я так или иначе всю жизнь изображала других людей. Разыгрывала роли, порожденные моей фантазией. Всяких отважных героев, совершающих подвиги в разных концах света. Хотя мне интересны не сами по себе подвиги, а познание чего-то нового. Увлеченность моих воображаемых героев, постигающих мир вокруг них. Но мне кажется, они увлекаются совсем не так, как я. У них это доходит до фанатизма.

Она присела на диван, но корпус держала прямо, не откидываясь на спинку.

— Что скажешь о себе, Дэниел?

— Я не знаю, что сказать.

— А об отце и сестре?

— Не знаю.

— Ну, если уж ты не знаешь, то как могу судить я? Однако я вижу, что они фанатики. Если они берутся за что-либо, то делают это в полную силу. Выкладываются без остатка. Они не притворяются, как какие-нибудь актеры. И их не заботит, кто и как отнесется к тому, что они делают. Они просто это делают, и все.

— Папе нравятся бои, — сказал я.

— Да, я знаю, — ответила Вивьен. — Об этом мне известно все.

Похоже, так оно и было. Судя по выражению ее лица, она и впрямь знала о Папе больше, чем я. И вновь я задумался о том, как могли познакомиться столь разные люди — наш грубый, неотесанный Папа и эта холеная, воспитанная дама, живущая в красивом, элегантно обставленном доме.

— Такая у него работа, — сказал я. — Он говорит, что дерется потому, что ему за это платят.

— И ты веришь, что для него это всего лишь работа?

Я посмотрел на Вивьен. Потом перевел взгляд на огонь в камине.

— Для многих мужчин насилие является чем-то само собой разумеющимся, — сказала Вивьен. — Они вырастают среди насилия и ни к чему другому не стремятся. При этом они не понимают истинного смысла этой жизни и ненавидят каждую прожитую ими минуту. Твой отец не такой. Он заводится перед началом боя и расслабляется по его завершении. Время, когда он предельно на взводе, — это момент перед первым ударом. А максимально развинченным он бывает в промежутках между боями, месяца через два после одного и за пару месяцев до следующего. Тогда-то вы и замечаете, что он как будто выбился из колеи. Твой отец просто нуждается в этом. Я о насилии. Не скажу, что он получает от этого удовольствие, однако он в этом нуждается. Только так он может прийти в норму.

Она замолчала, глядя на меня. Прошло, наверно, несколько минут, но я не отвечал, и в конце концов она задала вопрос:

— Ты когда-нибудь видел кита, Дэниел?

Я сказал, что живьем не видел, только по телевизору.

— А ты видел по телевизору прыгающего кита? Это когда он целиком поднимается над поверхностью и потом плашмя падает на воду. С мощным всплеском. Ты это видел?

Я сказал, что да.

— Никто не знает точно, зачем киты это проделывают, хотя версий существует множество. Некоторые говорят, что таким образом кит пытается увидеть мир — прежде всего море — с иной точки зрения, пытается бросить хоть один взгляд снаружи на то место, где он проводит в плавании всю свою жизнь. Это примерно как люди, запускающие ракеты к Луне только ради того, чтобы следующие пятьдесят лет разглядывать снимки Земли, сделанные оттуда. Киты хотят испытать нечто подобное. По другой версии, дело тут не в зрительном восприятии, а в том, что киты при прыжке в воздух стремятся почувствовать размеры и настоящий вес своего тела. Они ощущают силу притяжения и сухость атмосферы, а когда ударяются всей тушей о поверхность воды, этот удар потрясает их до самого нутра. Есть еще мнение, что киты в прыжке пытаются сбросить верхние, омертвелые слои кожи, избавиться от прицепившихся моллюсков и рачков, — по сходной причине лошади трутся боками о кору деревьев. Но во всех случаях суть этого действия одна, ты не находишь? Киты испытывают потребность в некоем физическом ощущении, и удовлетворить эту потребность они могут только таким способом. А потом, через какое-то время после прыжка, возникает желание его повторить, это желание постепенно усиливается и наконец подталкивает к действию. Так оно происходит с китами, я думаю. Они плавают много дней, а то и недель, кормятся, спят, пускают фонтанчики, а потом вдруг вспоминают, каково это было в прошлый раз, когда они выпрыгивали из воды — сначала голова, потом тело с плавниками и наконец хвост, — как они чувствовали себя в тот миг зависания в воздухе, который питает их легкие, но неприятно сушит глаза, а потом вспоминают ощущение возврата в родную стихию после секундного полета. Этот удар. Этот всплеск. Впоследствии кит продолжает думать о прыжке все больше и больше, а когда тяга становится неодолимой, он выпрыгивает из океана, только чтобы упасть в него обратно мгновения спустя. И после этого на время успокаивается. Мне кажется, с твоим отцом происходит нечто подобное. Как с китами. Для него бой — это как прыжок для кита. Но кровавее, намного кровавее. И в его случае это не действие одиночки. Это не просто животное среди стихий. В этом акте необходимо участие другого животного. Другого человека. А в остальном все то же самое. Только так он может успокоиться.



Последующие часы мы провели за разговорами на отвлеченные темы и выпеканием булочек со сливочной глазурью. Вивьен держала лошадей на просторном лугу за домом, и мы всегда могли разнообразить наши занятия нехитрой черновой работой. Вот и сейчас мы прервались, чтобы задать лошадям корм и очистить стойла от навоза.

Сестра вернулась из своих блужданий перед самым полуднем. Настроение у нее было лучше обычного. Она улыбалась, сбивая комья грязи с сапог, прежде чем снять их и оставить на шиферной плитке у задней двери. Лицо ее покраснело и обветрилось на холоде. Взгляд при этом был настороженный.

Вивьен проследила за ее появлением, а затем вернулась к своим делам. Она не поинтересовалась, где была и чем занималась Кэти. Мы как раз сервировали стол к обеду, и Вивьен протянула ей столовые приборы с костяными ручками так буднично, словно она только что спустилась в гостиную из спальни на втором этаже. Кэти попарно разложила приборы на столе, а Вивьен извлекла из буфета посуду и салфетки. Я меж тем у раковины мыл и вытирал оставленные там прошлым вечером бокалы, чтобы потом поставить их на стол вместе с кувшином воды.

— Ваш отец обещал принести к обеду бараньи ребрышки от мясника.

— От мясника по имени Эндрю Рэмси? — уточнила Кэти.

— Да, от него.

— Он иногда дает нам мясную вырезку задаром. Они с Папой друзья.

— Должно быть, так оно и есть.

— Папа ходит в деревню, чтобы посидеть и выпить с Эндрю Рэмси. Он один из немногих людей, с которыми Папа не отказывается выпить.

— Должно быть, он ему доверяет.

— Когда-то давно Папа помог ему в одном деле. У Эндрю Рэмси были проблемы с поставщиком, и Папа все уладил.

— Да, он такой, ваш отец.

Кэти кивнула. Вивьен отправилась на кухню чистить картошку и морковь. Бараньи ребрышки жарятся быстро, и гарнир следовало приготовить заранее. Она попросила Кэти помочь. Обычно работы на кухне выполнял я, но Кэти была настроена пообщаться и даже сама начала разговор. Они обсуждали немногих общих знакомых. Вивьен заметила, что Кэти идут более длинные волосы по сравнению с ее прежней короткой стрижкой. Они также говорили о том, как сильно подросла Кэти. Она сказала Вивьен, что даже если продолжит расти, то я — ее младший брат — все равно вскоре ее догоню и обгоню. Вивьен оглянулась на меня с улыбкой. Я улыбнулся в ответ.

К моменту появления Папы с обещанным мясом овощи были уже почищены, порезаны и брошены в две кастрюли, стоявшие на газовой плите. Вивьен повернула ручки, и пламя растеклось по закопченным днищам кастрюль. Сверток с ребрышками был в бело-голубом пластиковом пакете. Вивьен достала из шкафа и поставила на огонь сковороду, о край которой сняла с ножа отрезанный кубик масла. Все это она проделала одним плавным движением. Папа стоял рядом, доставая мясо из свертка — аккуратно, чтобы не пролить скопившуюся в складках кровь. Это была барнслийская вырезка — самая лучшая. Он смачно шлепнул багровые ломти на сковороду под шипение и треск жира. Джесс и Бекки уже были тут как тут и задрали морды, втягивая ноздрями аппетитный запах. Выйдя в прихожую, я позвал их. Собаки послушались и покинули кухню. Они старались вести себя хорошо, рассчитывая получить в награду вкусные объедки.

Папа и Вивьен стояли рядом у плиты. Сейчас было заметно, насколько Папа крупнее. Его толстый, связанный резинкой шерстяной свитер дополнительно подчеркивал эту разницу. Он переворачивал куски мяса и, когда те прожарились, подцепил их вилкой и перенес на разделочную доску. Два следующих куска были готовы быстрее — сковорода уже раскалилась. К тому же Папа и Вивьен предпочитали слабопрожаренное мясо с кровью. Удостоверившись, что картофель и морковь готовы, Вивьен извлекла дуршлаг из нижнего ящика шкафа и поместила его в раковину. Содержимое кастрюль было поочередно вывалено в дуршлаг и возвращено в кастрюли, которые затем провели несколько секунд на плите для подсушки. После этого овощи были разложены по четырем тарелкам с добавлением масла, и Кэти перенесла их на стол.

Мы ели неспешно, слушая рассказ Папы о новой скотобойне Эндрю Рэмси. Потом он рассказал о взрыве бойлера в доме Сибилы Хоули прошлой ночью. Котел распался точнехонько на две равные половины — Папа ничего подобного ранее не видел. Горячая вода разлилась по дому, но, к счастью, спальня хозяйки находилась в дальнем конце, иначе она могла бы свариться заживо. Папа по возможности привел помещения в порядок после потопа, а Сибила провела остаток ночи в гостевой спальне соседского дома. Она вполне дружила с соседями — в большинстве все они родились и до сих пор жили на той же улице.

— Надо заботиться о людях, и в конце концов это всегда обернется к лучшему, — сказал Папа.

О людях Папа заботился, это факт. По утрам вечно пропадал в окрестных деревнях и на фермах. Историй, подобных этой, он мог бы рассказать без счета.

Поев и убрав за собой посуду, мы покинули дом. Папа шел впереди вместе с нашими собаками, Джесс и Бекки, а мы с Кэти плелись следом. Трава на склоне нашего холма была мокрой. Видимо, я прозевал дождь, пока беседовал с Вивьен, сидя в ее кресле у жарко натопленного камина. Я думал о том, что она мне рассказала: о китах, о Папе и о насилии. Гладкие подошвы моих ботинок то и дело проскальзывали, и мне приходилось балансировать, взмахивая руками.

Когда мы добрались до дома, Папа сразу же взял свои инструменты и отправился в рощу. Хотя внешние стены нашего дома были надежно утеплены задолго до прихода зимы, внутри еще многое предстояло отделать. В данное время Папа занимался покрытием полов и внутренней облицовкой стен. Основным материалом было дерево. В роще всегда можно было найти что-то подходящее среди деревьев разных возрастов и разных видов.

Там Папа наскоро соорудил мастерскую и складской сарай — их стены и крыши были тонкими, но окружающие заросли предохраняли эти строения от внезапных порывов ветра, нередких на вершине холма. Рабочие инструменты Папа ради сохранности держал дома и носил с собой, когда отправлялся валить намеченные деревья, разделывать и сортировать древесину. В тот день он планировал заготовить ореховые доски для пола на кухне. Он сказал, что такой пол будет особенно долговечным. Прочность и долговечность всего в нашем доме имели для него первейшее значение. И мы с Кэти получили задание: в течение дня зачистить и подровнять черновой настил, готовясь к укладке новых досок. Я спросил у Папы, нельзя ли позвать Вивьен к нам на ужин в виде благодарности за сегодняшний обед и все другие обеды у нее, а также за ее уроки, хотя действительной причиной, о каковой я умолчал, было желание продолжить ранее начатый ею разговор. Но Папа сказал, что она предпочитает общаться в собственном доме и потому частой гостьей у нас не будет уж точно. По его словам, Вивьен была домоседкой, дорожила своим покоем и не любила изменять привычный распорядок дня.

Пока Папа трудился в роще, мы с Кэти перетащили стол, стулья и прочую мебель из кухни в папину спальню, а потом занялись настилом, ползая по нему на четвереньках. Это была тяжкая работа. Вскоре начали болеть мышцы. Мы скребли и строгали, скребли и строгали, периодически прерываясь, чтобы встать и потянуться всем телом, как после утреннего подъема с постели.

На заходе солнца я в очередной раз поднялся, оттолкнувшись руками от холодного пола. Дошел до кладовой в противоположном конце дома, где на мраморной полке стояло блюдо с сыром, и принес его на кухню. Из окна заметил приближающегося Папу и подошел к двери, чтобы его впустить. Широко улыбнувшись мне, он стянул перчатки и снял куртку, поочередно бросая их на стул в прихожей. Потом, очистив от грязи ботинки, облапал меня своими голиафскими ручищами, а я подумал, каково это было бы — дотронуться до настоящего кита? Несмотря на утверждения Вивьен, я знал, что Папа опаснее и в то же время добрее, чем любой из этих океанских исполинов. Он был человеком, и куда более широкий диапазон его души мог проникать вибрациями повсюду — от пронизанной светом поверхности до темнейших глубин покруче любой морской бездны. Его внутренняя музыка могла звучать пронзительнее лая целой своры гончих или нежнее шелеста листвы.

После ужина мы с Кэти подстригали папины волосы и бороду, что традиционно проделывали каждые несколько недель. Он разделся до пояса, оставшись лишь в белой майке, открывавшей старые шрамы на его могучих плечах и густую черную поросль на груди. Опустился на колени и наклонил голову над ведром с водой, которую Кэти подогрела на плите. Мы взялись за него сразу с двух сторон. Кэти стояла перед ним с расческой и кухонными ножницами, обрабатывая щеки и подбородок. Расческа с усилием продиралась через жесткую спутанную бороду, но Папа терпел и даже не морщился. Кэти прикидывала нужную длину и отхватывала ножницами все лишнее вдоль расчески, а потом вытирала и споласкивала лицо горячей водой, удаляя мелкие черные обрезки. А я стоял позади Папы и дюйм за дюймом состригал влажные вихры на его затылке. Волосы сыпались на пол, частью оседая на моих пальцах, и я стряхивал их, осторожно проводя костяшками по папиной шее ниже затылка. Его кожа в том месте была гладкой — такой же гладкой, как на внутренней стороне моих предплечий или бедер. Он был очень чувствителен к моим прикосновениям. Вздрагивал всем телом, и я снова подумал о китах. Их кожа также чувствительна, несмотря на их огромные размеры. Они реагируют на слабые внешние раздражители типа щекотки. Даже маленькая человеческая ладонь, дотронувшись до бока кита, может вызвать у него дрожь по всему телу.

После стрижки мы с Кэти отложили ножницы и прошлись по папиной голове и подбородку щеткой для волос. При этом он зажмуривался и запрокидывал голову. Капли воды на его лице и волосах блестели в свете стоявшей на кухонном столе керосиновой лампы, отчего он казался окруженным чем-то вроде нимба, когда сидел, расслабив все мышцы, кроме лицевых, и чуть раздвинув губы в улыбке. Я взял полотенце из стопки, сложенной рядом с плитой, развернул его и вытер свежей чистой материей папино лицо. Он тихонько застонал от удовольствия.

III

Я захожу в кафе у трассы. Окна покрыты толстым слоем пыли и копоти. Смог с автострады оседает на них, образуя узоры, как черная плесень или закопченная изморозь. Дорога лижет стекла едким кислотным языком. Пышные соцветия буддлеи заполонили весь периметр автостоянки, а кое-где эти кусты уже проросли из выбоин в асфальте, на котором паркуются легковушки и грузовики.

Я толкаю дверь. Она цепляется за старый волнистый линолеум и поддается не сразу, но затем все же открывается. Я уже отвык от вида стольких людей вблизи. Это даже как-то жутковато. Но запахи кипящего масла, жареного мяса и яичницы, выпечки, пудинга с говядиной и почками, горохового пюре и картофеля фри буквально затягивают меня внутрь.

В последние несколько недель нормального питания не было. Объедки из мусорных баков, растущие на обочинах ягоды, сырая репа с фермерских полей. Однажды я съел пиццу, валявшуюся у железнодорожных путей, и весь следующий день провел под виадуком, корчась в рвотных судорогах.

Я зашел сюда с намерением выклянчить еды. Я мечтал о яблочном пироге с заварным кремом. Я размечтался о сочном йоркширском пудинге. О сосисках с картофельным пюре.

Люди сидят за столиками — забегаловочными столиками того типа, что накрепко соединены со скамьями. Большей частью мужчины, и почти все одиночки. Дальнобойщики склоняются над яичницей с беконом или просматривают журналы. Пожилая дама в углу разгадывает кроссворд. Семья с маленькими детьми за столом у окна. Дети ковыряют вилками тушеную фасоль и картофельные вафли. Их родители, обжигаясь и кривясь, прихлебывают слишком горячий кофе. Аккуратные, хорошо одетые, воспитанные люди. Они явно нездешние, смотрят то друг на друга, то на прочих посетителей, то на работников за стойкой, вытирающих жирные руки о засаленные фартуки.

— Чем тебя угостить, дружочек? — громко спрашивает, заметив меня, женщина за кассой в дальнем конце зала.

Ее волосы убраны под сетку, а черты лица трудно разглядеть из-за больших очков. Она в белом кафешном прикиде; руки упираются в поверхность прилавка, как в крышку сюрпризной шкатулки, откуда в любой миг может выскочить подпружиненный чертик.

Пара голов поворачивается в мою сторону. Но большинство никак не реагируют. Я продвигаюсь по узкому проходу между столами. Я хочу подобраться поближе к женщине, прежде чем ответить на вопрос. Не хочу кричать через головы посетителей. Я хочу обратиться к ней шепотом.

Несколько недель я не пользовался своим голосом. Сейчас пойдут хрипы и сипы, как пить дать.

Женщина улыбается, несмотря на мою грязную одежду и чумазое лицо. Уже неплохо. Не иначе, всяких тут навидалась.

— Здравствуйте, — говорю я ей. — Мне бы хотелось чего-нибудь горячего. Чего не жалко, я уже много дней нормально не ел. Вот только заплатить нечем. К сожалению. Поверьте, я не шучу.

По ее лицу непонятно, расслышала она меня или нет. Я произнес эти слова почти шепотом.

Но вот она кивает, а улыбка становится сочувственной. Она оборачивается к девушке лет семнадцати со светлыми волосами, собранными в тугой пучок на затылке. Женщина понижает голос, чтобы ее не слышали клиенты в зале:

— Принеси этому пацанчику порцию пирога — из тех, что у нас в излишке, усекла? И навали картошки и овощей по полной. Я чек не отбиваю, так что смотайся на кухню и скажи им сама.

Девушка оглядывает меня с ног до головы и отправляется выполнять распоряжение.

Женщина вновь сочувственно улыбается.

— Садись за стол, дружочек, — говорит она. — Я сейчас подам чай.

Чай хорошо заварен. Я разбавляю его молоком и пью, пока он не остыл. Приносят тарелку. Мясной пирог, еще и политый соком от жаркого. Горох и морковь также с подливой. Ароматный пар, поднимаясь над тарелкой, щекочет мои ноздри. Сбоку горкой лежит жареный картофель. Я все это подсаливаю и брызгаю уксусом.

Так много еды.

Щедрость незнакомцев.

Случайных незнакомцев.

Семейка нездешних путников поднимается из-за стола. Они выуживают из кошельков мелочь и кладут монеты на пластиковую поверхность стола. Девочка ковыряет пальцем в носу. Мальчик берет маму за руку. Дверь за ними захлопывается.

Я уплетаю за обе щеки. Оглядываюсь, проверяя, не смотрит ли кто-нибудь в мою сторону, прежде чем дочиста вылизать тарелку. Мне приносят яблочный пирог с заварным кремом. Я поглощаю его столь же быстро и снова вылизываю тарелку. Потом переношу свою пустую посуду и столовые приборы на стойку перед кухней. Я благодарю их всех и повторяю благодарности еще раз, а они улыбаются и кивают.

Доброта незнакомцев. Доброта женщин. Женщин, приносящих свою выпечку соседям и никогда не пропускающих родительские собрания в школе. Женщин, умеющих слушать. Женщин, знающих, что нужно сказать.

Я покидаю кафе. Автостоянка залита солнцем, машины катят по трассе сплошным потоком.

Водитель-дальнобойщик стоит, прислонившись к дверце кабины. Он глядит на меня и спрашивает:

— Подвезти?

Глава восьмая

Мама жила с нами в доме Бабули Морли. Но не постоянно. Время от времени. Она появлялась и исчезала. Как и Папа. Иногда она приходила сама, иногда ее приводили. Иногда мы успевали увидеть ее до того, как она поднималась в свою комнату. Иногда не успевали.

Дома она спала. Можно было подумать, что ей тысяча лет от роду и каждый ее день длится, как наш месяц. Проснувшись, она вставала с постели и уходила. Потом возвращалась спустя недели как ни в чем не бывало, будто после ежедневной работы или прогулки на свежем воздухе. И долго-долго спала, а мы жили обычным порядком: уходили и приходили, посещали школу, обедали, ужинали, укладывались спать.

Когда она приходила, я стирал ее одежду. После того как она исчезала, я стирал ее простыни.

Мама оставляла грязную одежду в вещевом мешке снаружи у двери ее спальни. Бабуля Морли посылала меня за мешком, чтобы отнести его в прачечную комнату рядом с кухней, где всегда было холодно и сыро. Эти холод и сырость исходили от растрескавшегося линолеума на полу, и после стирки я часами сидел, задрав ноги к огню на газовой плите, чтобы снова почувствовать себя сухим. Холод и сырость проникали через носки в ноги и оттуда распространялись по всему телу вплоть до головы. То же самое происходило с теплом, когда я сидел у огня.

В той комнате я первым делом вываливал мамину одежду на пол: развязывал тесемки мешка, переворачивал его и тряс, держа пальцами за уголки. Кофты, блузки, носки, трусы, лифчики, джинсы. Скромный набор вещей, небрежно засунутых в мешок. Носили их с аналогичной небрежностью. Носки прохудились на пятках и растянулись в районе пальцев. Резинка трусов выглядывала из прорех в синтетической материи, которая имитировала кружева, вот только отверстий в этих заношенных псевдокружевах было больше, чем задумывалось производителями. Белые вещи посерели, а серые стали лиловыми. Темные вещи, изначально имевшие цвет ночного неба, приобрели мутно-грязный оттенок наспех вытертой классной доски.

Джинсы истерлись на коленях и в паху. В них было больше синтетики, чем натурального хлопка, из-за чего материя многократно растягивалась, сжималась и теперь в точности повторяла контуры маминых бедер и ног.

Она была худой. Всегда была очень худой. Одежда как таковая мало что значила, но по ней я мог судить о мамином теле. Я знал цвет ее волос, прядки которых среди прочего также вытряхивались на пол из мешка. Я знал запах ее кожи. Я больше узнавал об этом от ее одежды, чем от ее вида, ее прикосновений или слов.

Вместе с Бабулей Морли я сортировал одежду, поочередно загружал партии в стиральную машину, добавлял порошок и смягчитель ткани, закрывал дверцу, вращением рукоятки устанавливал нужный режим стирки и нажимал кнопку «Пуск».

Потом мы с Бабулей Морли пили чай на кухне, а мама спала наверху, и сон этот был нескончаемо долгим.

Перед своим уходом мама так же оставляла перед дверью спальни постельное белье. Влажное от пота — и от крови. Всегда измятое и перекрученное: свидетельство того, как ее тело извивалось и корчилось во сне. Оставались и запахи. На простынях и в комнате, куда я приходил делать уборку. Пахло горьким дымом, соленым потом, кислой слюной. И еще был сладковатый железистый запах ее крови. Все это скапливалось на кончике моего языка, проникало мне в нос и горло. В памяти остались эти запахи и этот привкус, как и страдальческие стоны за запертой дверью ее спальни.

Однажды я спросил у Бабули Морли, почему мы находим следы крови на белых простынях. Она сказала, что с мамой такое бывает, когда она чувствует себя хуже некуда.

Ее последнее появление в доме не отличалось от всех предыдущих. Она с нами едва перемолвилась парой слов, и мы сказали в ответ не больше обычного. И вела себя как всегда. Папы дома не было, но он приехал вскоре после звонка от бабушки и несколько дней провел в постели рядом с мамой, все время обнимал ее и что-то шептал на ухо. Я слышал шепот, стоя под дверью спальни, но слов разобрать не мог. А ее внезапный уход, как мне кажется, потряс Папу сильнее, чем любого из нас. В те дни она выглядела здоровее и оживленнее прежнего, однако, по своему обыкновению, ускользнула из дома, не попрощавшись. Папа был застигнут врасплох. Он отправился на ее поиски. А тем временем дома раздался телефонный звонок, Бабуля Морли взяла трубку, выслушала кого-то, повернулась к нам и сказала, что наша мама уже не вернется.

Глава девятая

Мистер Прайс повторно приехал к нам спустя две недели. На сей раз вместе со своими сыновьями, Томом и Чарли. Оба высокие и стройные, с длинными худыми ногами и узкими торсами, которые так резко переходили в широкие плечи, что при свободно висящих руках возникали большие просветы между локтями и грудной клеткой. У старшего, Тома, были светло-русые волосы, коротко подстриженные над ушами и еще короче — на затылке. Темноволосый и темноглазый Чарли внешне резко отличался от отца и брата. Красавчик, спору нет, хотя впечатление несколько портили отекшие нижние веки и сероватые круги под глазами. Нос у него был с горбинкой, а кожа имела странное свойство — она как бы подстраивалась под состояние погоды. В тот день по небу проплывали тучи, и лицо его выглядело каким-то неравномерно бледным. Все трое были в зеленых сапогах и коротких охотничьих куртках.

Прайсы поднялись по склону на своем «лендровере». В тот час мы с Кэти сидели далеко за домом, среди деревьев на опушке рощи. Я обстругивал перочинным ножом зеленую ветку ясеня. Снял мягкую кору на отрезке длиной с кисть руки и начал подравнивать край среза малым лезвием, понемногу вращая ветку. Кэти сжала коленями тушку дикой утки и ощипывала ее, пригоршнями выдирая перья. У ее ног стояла чаша с горячей водой и лежали мокрые тряпки, которые она периодически обмакивала в чашу и плотно прижимала к тушке, чтобы расширить поры и тем облегчить процесс.

С того места мы не видели визитеров и не слышали стука в дверь дома. Мистер Прайс проследовал на кухню для разговора с Папой, а Том и Чарли отправились искать нас. Они громко смеялись каким-то своим шуткам, пересекая зеленый колокольчиковый луг (цветы тогда еще не распустились).

Эти парни были на редкость хороши собой — настолько красивее меня или Папы, что даже сравнивать не имело смысла. Мы и они принадлежали к разным человеческим породам, привыкшим жить в очень разных условиях, — скажем, если они продвигались к вершине удобной дорогой на пологом склоне горы, то мы карабкались по отвесным скалам на ее обратной стороне. Или как если бы мы с Папой были вылеплены из аморфных комьев глины и спутанных корней, а эти двое сформировались из чистых кристаллических минералов.

Они говорили и смеялись глубокими голосами, совершенно не похожими на голос Папы. Их речь текла плавно, разбавляемая этакой вальяжной хрипотцой. Резонанс в прохладном воздухе был как от ударов мяча о влажную траву.

— Ты сам подстрелил эту птицу? — с ходу спросил меня Том. Он имел в виду утку, которую ощипывала Кэти, но обратился ко мне, а не к ней.

— Нет, — сказал я. — Это сделал Папа.

— Папа? — Его как будто позабавило это слово.

— Да, — сказал я просто. — Но он подстрелил ее не на вашей земле.

Сам не знаю, зачем я это сказал. Папа вполне мог добыть птицу во владениях мистера Прайса, да и вообще где угодно. Я не имел понятия, где это случилось, но вышло так, что своей фразой я то ли оправдывался перед младшим Прайсом, то ли намекал, что в случаях с другими утками бывает всякое. Надо было думать, прежде чем говорить, но, поскольку сказанное назад не вернешь и поскольку он мне не ответил, я повторил:

— Там, где он подстрелил эту утку, вашей земли и рядом не было.

— Ну, если он подстрелил ее в здешних краях, то наша земля в любом случае будет где-то рядом. Ему пришлось бы уйти очень далеко отсюда, чтобы рядом не оказалось каких-нибудь наших земель.

Том сделал паузу, чтобы посмеяться над абсурдностью моего заявления.

— Ты охотишься вместе с ним? — спросил он затем.

— Иногда.

— У него дробовик двенадцатого калибра, верно?

Кэти подняла взгляд на Тома, но ни один из парней не смотрел в ее сторону.

— Не знаю, — сказал я. — Может, у него и есть ружье, только мы никогда его не видели. На охоте Папе оно без надобности.

— Однако это странно: иметь ружье, но не пользоваться им на охоте. Как же он тогда бьет дичь?

Я пожал плечами. У Папы были расставлены ловушки по всей нашей роще и окружающим полям. При этом он пользовался такими ловушками, которые не убивают пойманную добычу, а лишь удерживают ее до той поры, когда придет Папа и сам ее прикончит. Так оно было лучше. Ловушки, предназначенные для убийства, зачастую лишь калечат добычу, и та медленно умирает в мучениях. А Папа делал ловушки-клетки, куда птицы или кролики забирались с намерением взять приманку, после чего клетка захлопывалась. Внутри было достаточно пространства, чтобы жертва более-менее комфортно провела последние часы своей жизни, не подозревая о том, что ее ждет. Папа регулярно проверял ловушки и, обнаружив добычу, по возможности аккуратно извлекал ее из клетки, а затем одним движением сворачивал ей шею. И они умирали, не успев даже толком испугаться.

Временами Папа также рыбачил. У него имелись удочки и снасти, но он говорил, что ловля на удочки отнимает слишком много времени, предпочитая ловить форель просто руками. Он знал подходящие для этого места.

Прайсам я сказал, что дробовиком Папа не пользуется потому, что привык охотиться с луком.

— Чушь несусветная, — сказал Том. — Никто не охотится с луком в этих местах. И я не верю, что кто-то способен подстрелить птицу из лука. Уж точно не летящую птицу, во всяком случае.

Кэти положила недощипанную утку на кусок брезента рядом с собой, запустила руку в правый карман своих джинсов и достала оттуда кожаный кисет. Двумя пальцами подхватила щепотку сухих табачных волокон и высыпала ее на согнутый желобком листок бумаги. Вложила туда фильтр, прежде чем свернуть сигарету и заклеить ее, проведя языком по всей длине. Чиркнула спичкой и, прикуривая, затянулась так сильно, что алый кончик сигареты заглотил пламя от спички. Струями выпустила дым из ноздрей и рта. И посмотрела на Прайсов.

Я еще раз пожал плечами:

— А вот Папа это делает. Иногда это удается и Кэти.

— Это, стало быть, Кэти? — спросил Том.

Она сидела в каких-то пяти шагах от него, но он задал вопрос мне, не глядя в ее сторону. Кэти сделала еще одну затяжку. Потом встала и приблизилась к нам. За пару последних месяцев она здорово вытянулась и еще не привыкла к своему новому росту, так что походка у нее была слегка вихляющей. Зато во всем прочем она оставалась очень прямолинейной — выбрав курс, уже с него не сворачивала.

— Я тоже охочусь, — сказала она. — И мне случалось попадать в летящих птиц из лука.

Том наконец-то повернулся к ней, явно начиная сердиться, что было странно, учитывая несущественность разногласия. Вероятно, он просто привык, что ему никто не возражает. Ни его младший брат, ни соученики, ни парни из секций регби и крикета, ни люди в его стрелковом клубе, ни даже его учителя. Вполне допускаю, что все они восхищались Томом. Его самоуверенностью. Его гонором. Своеобразным обаянием, которое окутывало его, подобно рою надоедливых слепней над головой. Должно быть, ему никогда не говорили, что он в чем-то не прав. И не похоже было, что когда-нибудь скажут. До конца его дней. Он всегда будет получать желаемое. Он всегда будет прав. Всегда будет первым в очереди. Думается, даже его отец, мистер Прайс, не очень-то ему перечил. А в тех случаях, когда это все же происходило, оба понимали, что всего лишь придерживаются установленного порядка вещей. Когда отец требовал от него объяснений по какому-либо поводу, осуждал его действия или советовал пересмотреть какое-то решение, это лишь укрепляло Тома в уверенности, что он занимает второе по значимости положение в этой вселенной, чтобы закономерно стать первым, когда придет его срок. В такие моменты отец ставил Тома Прайса на место, но ничего унизительного в этом не было.

Однако возражение со стороны Кэти, к которой он перед тем даже не обращался, вывело его из себя. Я видел это по его лицу. Он стиснул зубы и начал быстро моргать, как будто старался сморгнуть Кэти из своего поля зрения или сморгнуть неприятные мысли, проникшие в голову, когда ход беседы на минутку вышел из-под его контроля.

— Я к тому, что это кажется странным — да и вообще противоречит здравому смыслу, — когда ваш отец охотится с луком и стрелами, имея возможность делать это с ружьем. И не суть важно, есть у него дробовик двенадцатого калибра или нет — при желании раздобыть его нетрудно. Хоть какое-нибудь ружье приобрести можно всегда, вы согласны? Я просто не могу понять эту тягу к допотопным технологиям. Какой в этом прок?

— Ну а какой, по-твоему, прок во всем, что мы тут делаем? — сказала Кэти. — Мы могли бы жить в городе, где Папа нашел бы работу, могли бы покупать продукты в супермаркете, как делают все остальные. Ходить в школу, завести друзей и все такое. По идее, ты мог бы сразу спросить, почему мы ведем себя так, а не иначе.

Том рассмеялся. Я понял, что он так сделает, еще до первого смешка.

— Ты права, лучше сразу спросить об этом. И я спрашиваю: почему вы живете здесь, посреди нашего леса?

Кэти открыла было рот, но тут раздался голос младшего из братьев, Чарли, до той поры хранившего молчание.

— Том, — сказал он, — нам сейчас ни к чему эти разборки. Не будь идиотом.

Тома, похоже, сильно удивило вмешательство брата, но он ничего не сказал ему в ответ и не продолжил разговор с Кэти. Вместо этого он вновь обратился ко мне. Начал расспрашивать о роще. О том, какие тут виды деревьев, какого они возраста. Спросил, почему наш Папа выбрал именно это место. Спросил, сколько времени ушло на расчистку участка и на строительство дома. Спросил о нашей маме. Спросил, учились ли мы в школе. Спросил, как долго мы собираемся тут оставаться.

Я всячески уходил от прямых ответов, и под конец он снова начал раздражаться.

— Мне просто хочется узнать про вашу жизнь, и все. Признайтесь, это ведь необычно: поселиться в таком месте. И жить так, как живете вы.

Я огляделся по сторонам. Кэти уже вернулась к своей работе: ее пальцы ловко выдергивали утиные перья. Она как будто полностью сосредоточилась на этом занятии, ощипывая тушку с безмолвным фанатизмом средневекового флагелланта, бичующего собственную плоть. Но даже при возросшем темпе работы она не пускала кровь, повреждая утиную кожу. Она также не забывала смачивать птицу водой (правда, уже остывшей) и повторно проходить по уже выщипанным местам, удаляя пеньки и остаточный пух.

Я постарался наилучшим образом ответить этому долговязому умнику:

— Папа считает, что нам надо научиться выживать, располагая лишь тем, что мы сами можем изготовить или найти. Только и всего. Мы просто хотим, чтобы нас оставили в покое.

— То есть вы не хотите подружиться со мной и Чарли? Ты слышал это, Чарли?

Чарли был более сдержанным, чем его брат. Возможно, и более вдумчивым.

— Да, — промолвил он. — Очень жаль.

Том взглянул на брата, потом на Кэти и наконец на меня. Ему уже начал надоедать этот разговор, и он предложил нам вернуться в дом, где тем временем их отец общался с нашим. Том и Чарли тотчас направились в ту сторону, и я счел за лучшее поступить так же. Кэти шагала рядом со мной. Ощипанная утка, пухлая и гладкая, покачивалась в ее руке.

Вслед за рослыми братьями мы вошли в кухню. Напряжение внутри было велико. Папа и мистер Прайс сидели друг против друга за выскобленным столом. Мы вчетвером замялись у двери, однако беседа уже и так подошла к концу — оба со скрипом отодвинули назад стулья и встали лицом к лицу. Папа был настоящим гигантом, на добрый фут возвышаясь над Прайсом, который, однако, не выглядел подавленным.

Прайс протянул Папе правую руку:

— Надеюсь, ты подумаешь над моими словами, Джон.

Несколько секунд Папа не реагировал, прижимая обе руки к бокам, но затем все же ответил на рукопожатие. Лицо его было бесстрастным.

Прайсы покинули дом и двинулись к своему «лендроверу». Папа приблизил лицо к мутноватому кухонному окну, наблюдая за их отъездом. Он продолжал следить за движением машины по грунтовке до поворота и далее, пока она совсем не скрылась из виду.

Папа вложил кулак правой руки в ладонь левой и помассировал костяшки, затвердевшие из-за множества травм и отложения солей, как и грубая кожа, туго обтянувшая суставы и промежутки между ними. Потом стал рассеянно теребить большой палец левой руки, покрытый мелкими шрамами, вряд ли ощущая эти прикосновения: нервные окончания там почти отмерли после бесчисленных ударов. Впрочем, он и не пытался что-либо ощутить, делая это просто по привычке.

Мы глядели на потерянного человека, нашего отца, который как будто забыл о нашем присутствии, машинально потирая кулаки и погружаясь в свои мысли.

Но через некоторое время он к нам вернулся:

— Подкинь в печь дров, Дэниел. Нужно снова прогреть комнату.

Я выскользнул в прихожую, где на соломенных подстилках сидели собаки. Завидев меня, они вскочили, стали тыкаться носами и лизать мою руку, пытавшуюся их погладить. А когда я положил ладонь на голову Бекки, она задрала морду в попытке перехватить меня сбоку над запястьем, подтолкнуть руку вниз и снова достать ее своим языком. Но я увел руку под ее нижнюю челюсть и добрался до затылка с другой стороны, а она повторила свой маневр, и, таким образом, моя ладонь и собачья морда совершили несколько круговых движений.

Наконец я прервал эту игру и пробрался в угол за их подстилками, где были сложены поленья. На кухню я вернулся в сопровождении собак, которые тут же принялись радостно прыгать на Папу и Кэти, пока я возился у печи. А Папа меж тем продолжал говорить.

— Вы знаете, почему я построил наш дом именно здесь? — спросил он.

Я посмотрел на Кэти. Она помедлила с ответом.

— Мы думали, ты купил эту землю у странников или она досталась тебе как приз после боя.

— Я не покупал землю. И я ее не выигрывал. Прайс заявил, что она нам не принадлежит, то есть у нас нет права владения в том виде, как это понимает он. — Папа сменил позу на стуле. — Ваша мама жила в этих местах. Когда ее семья впала в нужду, Прайс захватил большую часть их собственности. Но когда умерла ваша бабушка, я посчитал это место самым подходящим для того, чтобы построить здесь дом и жить всем вместе. Это из-за вашей мамы. Я знал, что мы будем заботиться об этой земле так, как Прайс никогда не сможет и не станет заботиться. Прайсу нет никакого дела до здешних лесов. Он не интересуется лесозаготовками, как и насаждениями. Он вообще не знает лес. Не знает птиц и зверей, здесь живущих. Однако есть такая бумажка, в которой написано, что эта земля принадлежит ему.

Папа поднялся со стула и подошел к печи, куда я только что затолкал большое полено, перед тем разворошив кочергой тлеющие угли.

— Мистер Прайс хочет выселить нас из дома? — спросила Кэти.

— И да, и нет. Вообще-то, ему плевать на все эти рощицы. Но когда мы здесь поселились, он воспринял это как враждебное действие. Он думает, что я пытаюсь его спровоцировать. Возможно, так оно и есть. Как бы то ни было, он ясно дал понять, что создаст нам столько проблем, сколько сможет. Когда-то давно я работал на этого человека. Мои мышцы помогали ему запугивать слабых и бедных, чтобы те, не ерепенясь, отдавали деньги. Я тогда был ему полезен, и он захотел снова меня использовать. Но я отказался. Я больше никогда не буду работать на других людей. Мое тело принадлежит мне одному. Это все, что у меня есть.

Папа взял из моих рук кочергу и с силой вонзил ее в центр полена, еще только начавшего заниматься по краям. Затем поворотом железного стержня разорвал полено пополам вдоль волокон. Образовавшиеся при этом щепки сразу вспыхнули, распространяя пламя на остальное дерево. Когда он закрывал стеклянную дверцу печи, за ней уже полыхало вовсю.

— Он начнет с разных мелких пакостей, которые будут накапливаться, пока не станут уже невыносимыми. Он настроит против нас местных людей, чтобы те перестали обслуживать нас в магазинах, перестали с нами разговаривать. Ну, это как раз невелика беда. Мы и так почти ничего не покупаем и мало с кем общаемся, хотя некоторые неудобства возникнут. Но это будет только начало. Он может как-нибудь в наше отсутствие послать людей, которые загадят нашу скважину, и нам придется бурить новую. После этого мы не сможем оставлять дом без присмотра хотя бы одного из нас. Уходить куда-нибудь всем вместе станет опасно. С того времени нам придется ограничить свои перемещения. Потом в наши окна полетят кирпичи и дохлые крысы, а на крыльце по утрам будет лежать собачье дерьмо. Затем они начнут цепляться к вам, когда меня не будет рядом.

— Мы сумеем дать сдачи, — быстро вставила Кэти.

Папа покачал головой.

— Уверен, тебе это удастся, но только на первых порах, — сказал он, — когда на твоей стороне будет эффект неожиданности. При стычках с незнакомцами это всегда будет твоим преимуществом, Кэти. Они не будут готовы к серьезному сопротивлению, и уж тем более к тому, на что, я знаю, способна ты. Но когда уяснят, что ты крепкий орешек, они подошлют новых отморозков, покруче прежних. И числом побольше. С ними всеми ты уж никак не справишься.

— Зато справишься ты, — уверенно сказала Кэти.

Папа снова качнул головой:

— Я побеждаю в боях, которые ведутся по определенным правилам, Кэти. Это испытание на силу, быстроту и выносливость, а я самый сильный, быстрый и выносливый боец в Британии и Ирландии. Но когда правила не соблюдаются, предугадать победителя невозможно. Допустим, противник вдруг выхватит нож или пистолет — я и таких уделывал, не скрою, но нет гарантий, что мне это удастся вновь. Все зависит от ситуации. А чем больше врагов, тем ближе к нулю мои шансы. Не скажу, что я не стал бы и пытаться. Вы оба достаточно хорошо меня знаете. Но приходится быть реалистом.

Я достал из шкафа ломоть ржаного хлеба, ковырнул ножом в маслобойке и сделал бутерброд. Собаки смотрели на меня просящими карими глазами, а их черные носы подрагивали, пока я откусывал, жевал и проглатывал кусок за куском. Одновременно я размышлял над словами Папы. Я смотрел на сестру, которая сидела все с той же утиной тушкой на коленях, как-то съежившись под гнетом дурных новостей. Папа положил руки ладонями вниз на доски столешницы, где его изуродованные пальцы и костяшки как бы замаскировались на фоне столь же узловатого, посеревшего дуба.

Я повернулся лицом к теплой печке и спросил:

— Что же нам делать?

— Прайс предлагает два варианта: или я работаю на него, или мы уезжаем отсюда.

— Но это наш дом, — сказал я.

Папа посмотрел на меня так, словно увидел впервые за несколько недель, и положил правую руку на мое левое плечо.

— Я чувствую то же самое, — сказал он.

Мы втроем просидели на кухне весь остаток дня. Пили из больших кружек горячий чай с молоком, а ближе к четырем часам Кэти достала из шкафа пару бутылок сидра. Обсуждали то, что мистер Прайс сказал Папе, и прикидывали, какие действия мы можем предпринять. Папа снова сказал, что сама роща Прайса ничуть не интересует, но ему ненавистно ощущение собственной беспомощности. Для него вмешательство в жизнь других людей было как бы показателем его присутствия в этом мире. Прайса бесило все, что он не мог контролировать. Мы поселились здесь, прямо у него под носом, а он не имел доступа к нашей жизни. Мы не платили за аренду, мы не работали на него, мы ничем не были ему обязаны. И потому он нас боялся. По папиным словам, в представлении Прайса люди были подобны осам, жужжащим перед его лицом и готовым в любой момент ужалить. Он хотел предвидеть действия этих ос. Хотел знать их намерения. А выяснив это, он смог бы их поймать и посадить в банку с наглухо завинченной крышкой.

Папа сказал, что для начала надо бы связаться с немногими друзьями, которых он завел в деревне. В последние месяцы он оказывал помощь разным людям, и, хотя на большинство из них особо рассчитывать не стоило, были два-три человека, которым он мог бы довериться. Его друг Питер испытывал к мистеру Прайсу еще менее теплые чувства, чем мы, посему решено было встретиться с ним.

Глава десятая

В гости к Питеру мы отправились вечером следующего дня. А утро провели на некошеной лужайке перед нашим домом. Вставший спозаранку Папа вынес наружу стулья и кухонный стол, накрыв его клетчатой клеенкой. Я приготовил яичницу с беконом, Кэти заварила чай, и мы вышли с едой из дома, чтобы позавтракать под ярким, но негреющим утренним солнцем. Бекон мы получили от мясника по имени Эндрю, еще одного из немногочисленных папиных друзей. Эндрю хорошо его просолил, но нарезал толстовато, так что пришлось подольше держать куски на сковороде, следя за тем, чтобы они прожарились, но не подгорели. Глазунья приготовилась быстро в растопленном беконном жире, впитав его соль; белки подрумянились снизу до цвета жженого сахара, но желтки остались жидкими и золотистыми. Я слегка подогрел тарелки в духовке, прежде чем раскладывать еду, и дополнил каждую порцию куском хлеба.

Завтрак на свежем воздухе с Папой и сестрой всегда был мне в радость, а тем утром даже больше обычного. Мы не забывали о своих проблемах. Мы знали, что наш дом в опасности. Но в то утро, ощущая лучи ярко-белого солнца на своих тонких, еще не загоревших руках и вонзая зубы в хрустящую беконную прослойку между кусками свежего хлеба, я был счастлив, как никогда.

Бледное небо рассекла стая чаек — затененные снизу, эти птицы казались черными.

Завтрак и последующее приятное безделье заняли большую часть утра, а после полудня мы прогулялись по роще и окрестностям. Ставили новые и проверяли старые ловушки, и, если попадалась дичь, мы с Кэти звали Папу, чтобы он ее прикончил. В другие дни это время отводилось на работы в курятнике и на огороде — если там было что делать, конечно.

Папа заранее предупредил Питера о нашем визите по телефону из будки в деревне, куда мы прибыли уже в сгущающихся сумерках. Папа зашел в будку, предварительно выбрав из мелочи несколько десятипенсовиков, а мы с Кэти остались снаружи. Вокруг все провоняло мочой.

Это была старая телефонная будка классического красного цвета, да только почти вся краска облупилась, и теперь железный каркас был рыжим от ржавчины. Стекла растрескались, но пока еще не выпали из рам. Папа снял трубку с рычага; я услышал отдающийся эхом скрежет наборного диска, а потом чистый звук гудков.

Кэти достала свои курительные принадлежности и начала сворачивать сигарету. Земля под нашими ногами была усеяна окурками различной давности, которые походили на маленьких коричневых слизней, расползающихся во всех направлениях по смешанной с табачным пеплом грязи. Кэти свернула сигарету и для меня, зажгла спичку из коробка, который хранила в нагрудном кармане, и дала мне прикурить прежде, чем поднесла огонек к своей самокрутке. Я затянулся настолько глубоко, насколько мог без кашля, и выпустил дым сначала в направлении сестры, а потом поверх ее головы в ночной воздух.

Из будки доносился приглушенный папин голос. С Питером он проговорил недолго, описав ему ситуацию в самых общих чертах. После того раскрыл дверь, взял мою сигарету, сделал затяжку и вставил окурок обратно мне в рот.

— Идем, — сказал он.

До дома Питера было примерно полмили, и мы преодолели это расстояние, почти не разговаривая. Главную улицу деревни освещали фонари янтарного цвета. Сенсорные лампочки на домах вдоль дороги ненадолго загорались, когда мы проходили мимо. Кое-где были включены телевизоры, судя по мерцанию на задернутых шторах. В одном доме громко ругались мужчина и женщина на фоне младенческого плача. У этого дома Папа замедлил шаг и внимательно прислушался, но затем догнал нас, а шум ссоры постепенно угас позади.

Дом Питера стоял на самом краю деревни, а его протяженный сад далеко вклинивался в фермерские поля. Собственно дом был немногим больше нашего. Семидесятых годов постройки. Отделан декоративной штукатуркой. Внутри все было скромненько и пустовато. ТВ-тумба, но без телевизора. Коллекция компакт-дисков, но без проигрывателя. И прочее в том же ключе.

Кровать была перенесена из верхней спальни в заднюю комнату первого этажа, чтобы Питеру не приходилось подниматься по лестнице. Двустворчатая дверь из гостиной в ту комнату была приоткрыта, и я разглядел ком из простыней и подушек, пару зеленых пивных бутылок и коробку с бумажными салфетками на прикроватном столике.

— Значит, Прайс хочет, чтобы ты работал на него? — сказал Питер, как только мы с Папой и Кэти уселись в кресла. — Думаю, следующее, что он сделает, — это прикажет тебе выдворить меня отсюда.

— Ты его арендатор? — спросил Папа.

— Да, — сказал Питер. — Или, точнее, я был им, пока мог вносить плату, но сейчас мне ее уже не потянуть. Он собирается меня выселить, даже не дожидаясь судебного решения. Готов поспорить, он охотно поручил бы это дело тебе. Чтобы надломить тебя морально, заставив изгонять друга. Он знает, что ты помог мне в тот раз. Я о твоей разборке с Коксвейном у казино.

В тот вечер мы прикончили две бутылки виски без малого. Папа сказал, что этот день достоин крепкого завершения, и отправил Кэти с видавшей виды пятидесятифунтовой купюрой за лучшим бухлом, какое найдется в деревенской лавке. Папа с Питером приняли на грудь львиную долю, наливая себе сразу двойные порции и не затягивая с повтором.

Мы с Кэти пили медленнее и разбавляли виски водой. Она все время дымила, и я тоже выкурил несколько самокруток. В целом нам удавалось следить за ходом разговора, хотя временами кто-нибудь из нас двоих клевал носом.

— Большинство людей здесь продали свои дома Прайсу, — говорил Питер. — А если и не ему, то другому лендлорду, который с Прайсом неразлейвода. Все эти местные богатеи — одна шайка-лейка, устраивают в его усадьбе пирушки с пальбой по мишеням. Они все повязаны вкруговую. Совместно проворачивают разные дела. Варятся в одном котле.

— И где находится этот котел?

— Я без понятия, Джон. И не спрашивай. Я не имею даже счета в банке, а когда имел, не было повода интересоваться всякими там инвестициями и процентными ставками. Но у них рыльца в одном и том же пуху. У всех лендлордов в округе. А Прайс у них за главного. Они подкидывают друг другу наводки и долями вкладываются в проекты. Торговые. Фермерские. Земельные. В таком вот духе, подробностей не знаю. Но знаю, что верховодит у них Прайс. Всегда и во всем. И если он заимеет на кого-то зуб, тут же накинется и остальная свора. В сущности — так или иначе — Прайс владеет всем графством.

— Насколько понимаю, часть его бизнеса легальна?

— Причем большая часть. Девяносто процентов его сделок вполне прозрачны. Ты в первую очередь видишь остальные десять процентов только потому, что сам давно крутишься в том же мире, Джон. — Питер слегка усмехнулся. — А зачем тебе это? Думаешь найти какие-то зацепки в бухгалтерии? Откопать доказательства? Привлечь полицию?

Папа посмотрел на свои массивные, заскорузлые кулаки.

— Нет. Ты и сам знаешь, что такие вещи не по мне. — Он даже вроде как смутился. — И ты знаешь, я же ни за что не обращусь к легавым. Ты сейчас верно сказал: то, что для Прайса лишь десять процентов его мира, для меня это весь мой мир без остатка. Что бы я ни имел по жизни, я по закону не имею ничего. — Он посмотрел на Кэти и на меня, тогда как мы не сводили глаз с него. — Ни земли. Ни налички под матрасом. Ни профессии. Ни вот их. — Он качнул головой в нашу сторону. — Даже моих детей. Я не знаю, какой закон или гербовая бумажка может официально связать меня с ними. Однако они моя плоть и кровь, тут ничего не попишешь. — Он снова повернулся к Питеру, поднял и осушил свой стакан. — При любом раскладе втягивать в это дело полицию без толку. Хотя бы потому, что они тоже куплены Прайсом. По крайней мере, главные из них. Я довольно навидался легавых шишек и муниципальных советников, когда они съезжались к нему на пикники.

Питер подлил виски в папин стакан и продолжил:

— Я слыхал о паре семей, которых он в прошлом году вышвырнул на улицу чуть не голышом из-за того, что плата по новой, повышенной ставке оказалась им не по карману. Хотя ты не обязан верить мне на слово. Если есть желание узнать больше, поговори с другими людьми. Например, с Юартом Ройсом и его женой Мартой. Юарт — самый толковый человек на многие мили вокруг, и он по сей день в меру сил печется о местных. Когда шахты еще работали, он был там профсоюзным лидером. Честным и порядочным, как ни странно. И он знается с кучей тех, кто на дух не переносит Прайса. Это бывшие шахтеры и их дети, арендаторы, поденщики и безработные. Он и в законах большой дока, хотя тебя законы мало трогают, насколько понимаю. Но и в твоем мире он не чужак. Любит делать ставки. Любит собачьи бега. Любит поглядеть на хороший кулачный бой. Он общается не только с работягами, но и со странниками, и с цыганами. Хочешь найти способ спасти свой дом? Тогда потолкуй с Юартом Ройсом.

Мы провели там много часов. Папа и Питер пили всю ночь напролет, а я уснул в том же кресле, где сидел, втиснув спинную подушку между батареей отопления и комодом. На рассвете я пробудился, страдая от жажды, пошел на кухню и набрал из крана воды в мой вчерашний стакан. Осушил его, наполнил повторно и взял с собой в гостиную, чтобы в другой раз можно было попить, не вставая с импровизированного ложа.

Питер спал на своей кровати; там же валетом примостился и Папа под жиденьким покрывалом. Кэти постаралась с максимальным удобством расположиться на полу, используя подушки вместо матраса, накрывшись стеганым одеялом и неловко пристроив голову на сиденье второго кресла. Я заметил пустой стакан рядом с ее левой рукой, взял его, сполоснул под краном и наполнил, чтобы по пробуждении она могла сразу промочить горло, наверняка пересохшее, как и у меня. Когда я ставил стакан на пол, она вздрогнула, но не проснулась. Я вернулся на свое место у батареи, закрыл глаза и урывками проспал следующие два-три часа.



Папу, Питера и Кэти заставило проснуться лишь высоко поднявшееся солнце. Было без малого десять утра, на небе ни облачка. Шторы из тонкой полусинтетической ткани не могли сдержать прямые солнечные лучи, и вся комната наполнилась пронзительным светом.

Папа повернулся на бок, открыл глаза и вскоре был уже на ногах. Сразу же отправился в ванную. Я услышал шум бьющей из крана струи, а чуть погодя плеск, когда он окунал голову в наполненную ванну. Дверь распахнулась толчком локтя. Он снял рубашку и обмылся до пояса — хлопья мыльной пены остались в черных волосах на груди. Пока он тер полотенцем лицо, вода стекала с его волос и бороды, струилась по плечам и далее вплоть до коврового покрытия пола. Он взмахом встряхнул свою рубашку, надел ее и начал застегивать пуговицы снизу вверх.

Питер пошевелился, еще только начиная пробуждаться. Кэти лежала в той же позе, в которой спала, но теперь глаза ее были широко открыты. Она смотрела на Папу, возившегося с рубашкой. А я сидел в кресле и, потягивая воду из стакана, находился в пограничном состоянии между сном и бодрствованием.

Недолгое время спустя мы вчетвером покинули дом Питера: девчонка, парень-подросток и двое мужчин. Все полусонные и страдающие от похмелья. Подкрепились в пекарне на главной улице. По утрам там продавали сэндвичи: с беконом, с колбасой или с яйцом. Я взял один с беконом и, словно какой-то малыш-сладкоежка, спросил у Папы, можно ли мне еще булочку с сахарной глазурью. Он заплатил пятьдесят пенсов за три штуки со словами: «Это на дорожку».

Ройсы жили в самом приличном квартале поселка, где дома были расставлены шире и зелени вокруг них было больше. Припаркованные перед особняками автомобили сверкали чистотой и свежей полировкой. Живые изгороди здесь регулярно подстригались, как и газоны по краям подъездных дорожек, и на цветочных клумбах вскоре должны были проклюнуться весенние ростки. На всех окнах висели тюлевые занавески, а стекла были отмыты до такой прозрачности, что казалось, их вообще нет в рамах.

Окна Ройсов были с двойным остеклением. Перед домом стоял темно-синий «вольво». В палисаднике имелся даже полускрытый кустами буддлеи фонтанчик: струйка воды била из глыбы известняка.

Кэти, Папа и я остались ждать у ворот, а Питер в одиночку отправился к двери дома. Папа сказал, что всегда желательно заранее предупредить хозяев о визите, как сам он поступил перед встречей с Питером.

Коляска Питера резво прокатилась по утрамбованному гравию дорожки, потом он взялся накачанными руками за подлокотники, переместил свое тело на верхние ступени крыльца и дотянулся до звонка. Открывшая дверь женщина посмотрела вниз на Питера, который начал что-то объяснять, но недостаточно громко, чтобы я мог уловить слова. Ростом хозяйка дома была ниже меня: где-то пять футов четыре дюйма[5]. Светло-русые (возможно, крашеные) волосы, на вид лет пятидесяти — хотя, по моим прикидкам, значительно старше. Не то чтобы ее лицо выглядело старым. И с шеей вроде все было в порядке, хотя именно шея чаще всего выдает истинный возраст женщины. Издалека я не мог разглядеть морщин или потемнений на коже, возрастных пятнен. Если таковые и были, она хорошо их скрывала. Но по ее осанке, постановке ног, развороту бедер и плеч я определил, что ей было уже под семьдесят. Бледно-розовые брюки сужались книзу от полной талии, а хэбэшный свитер был украшен фотографически-реалистичными изображениями цветов. Маленькие ступни прятались в пушистых кремовых тапочках без задников. Пальцы были унизаны золотыми кольцами; в ушах и на шее также сверкало золото. Овальные фиолетовые очки в пластиковой оправе закрывали верхнюю часть лица от скул до бровей.

В дверях позади нее показался мужчина и облокотился правой рукой о косяк. Он был в темно-оливковых, почти коричневых брюках с остро отутюженными складками, белой рубашке и бордовом джемпере с треугольным вырезом, но без официального галстука. Обменявшись парой фраз с Питером и выслушав свою супругу, он посмотрел на Папу, а потом на нас с Кэти. И пригласил нас взмахом руки.

В прихожей стало тесно, когда мы все разом начали снимать ботинки и куртки, соответственно убирая их в стенной шкаф и цепляя на вешалку. Мягкий ковер был покрыт вычурными розово-золотыми разводами, напомнившими мне узор на ковре в доме Бабули Морли, — как же давно и как далеко отсюда это было. На стенах повсеместно висели фотографии в лакированных рамках; большей частью там были дети в школьной форме на размытом сиреневом фоне. Они перекочевывали со снимка на снимок группами по двое-трое — видимо, родных сестер и братьев. Одни и те же дети в разном возрасте, с волосами то длиннее, то короче. И каждому в свой срок довелось попозировать с выпавшими молочными зубами. Учитывая их количество (притом что никому не отдавалось явного предпочтения), можно было заключить, что это не собственные дети Ройсов. Вероятно, дальняя родня, а также крестники, дети друзей и соседей.

Еще в прихожей Питер коротко представил всех друг другу, хотя он, конечно же, рассказал о нас поподробнее, когда беседовал с хозяевами на крыльце.

Марта пригласила нас в гостиную, обратившись только ко мне и Кэти, поскольку Юарт уже увел туда Папу.

Нам предложили на выбор чай или кофе. Я попросил кофе, и Марта быстро удалилась на кухню. Там брякнул снимаемый с подставки чайник, и зашумела, наполняя его, вода. Кэти прошлась по комнате и устроилась на одном из пары стульев рядом с угловым столиком. Папа и Юарт сели лицом к лицу в два огромных кресла с атласной обивкой, занимавших почетное место в центре гостиной. Питер на своей коляске описал полукруг, сдал назад и пристроился почти между ними, ближе к камину. Это был электрический камин, и в тот день его еще не включали.

Появилась Марта с подносом, на котором, помимо чашек с напитками, стояли сахарница и молочник. Кофе оказался очень горячим и горьким; я долил туда молока по самый край чашки, добавил три ложечки сахара и все это размешал. Получилось самое то, что надо, и моя чашка вскоре наполовину опустела. Я мог спокойно пить даже слишком горячие кофе и чай, в отличие от Кэти, которая подолгу ждала их остывания. Только в этом — и больше ни в чем — я был круче сестры и, разумеется, превратил это в состязание, при всякой возможности демонстрируя свое превосходство. Как-то раз, когда мы еще жили на побережье у Бабули Морли, она так рассердилась, что в ответ на мой вызов ужасающе большими глотками до дна выпила свою чашку сразу после того, как в нее был налит кипяток. Результатом стали ожоги рта, языка и даже гортани — волдыри не сходили больше недели. Она это сделала в попытке доказать, что ни в чем мне не уступает, но получила жестокий урок. Даже я не могу пить горячие жидкости такими темпами.

То же самое было и с холодом. Я запросто поглощал мороженое большими кусками, демонстративно обнажая зубы, чтобы Кэти видела, сколько я отхватываю за один раз. Я мог целиком заглатывать кубики льда из формочки в холодильнике. Зимой я иногда в присутствии сестры зачерпывал горстью снег и набивал им рот либо растирал лицо и шею. Иной раз она бросала ледышки или снег мне за шиворот, под свитер и рубашку, а я стоял не шелохнувшись, словно ничего не почувствовал. Ее это здорово раздражало. Сама она начинала трястись от прикосновения к снегу даже сквозь перчатки, когда скатывала снежки для испытания меня холодом. Чего уж там, ее вгоняло в дрожь одно только зрелище, когда я преспокойно улыбался с таким видом, будто снег под рубашкой был для меня подобен утреннему душу в ванной. Она чуть с ума не сходила, на это глядя.

— Он скользкая жаба, — заявила Марта, которая снова вернулась из кухни, теперь уже с чашкой чая для себя, и приютилась на скамеечке для ног. — Он всегда был таким, сколько я его помню. Нет, мы не были с ним знакомы — сомневаюсь, что ему вообще известны наши имена, — но я имею о нем представление, как и все, кто достаточно долго прожил в этих краях и пока что не выжил из памяти. Еще в юности он вечно совался в чужие дела. Этакий мелкий гаденыш. Вдруг появлялся на своем пижонском байке и начинал выкаблучиваться. И ведь не уймется, пока не получит желаемое. А если сразу не получал, тогда в ход шли угрозы. Его отец нанимал целые толпы работников — в ту пору еще было много ручного труда на селе, — и, чтобы вдруг не очутиться за бортом, им приходилось потакать капризам Прайса-младшего. Батраки, поденщики, сезонные рабочие не имели своих профсоюзов. В отличие от тех, кто трудился на шахтах. Вроде моего Юарта. Батраки должны были делать то, что велят хозяева, и они это делали. Думаю, некоторым это было даже в удовольствие. К примеру, по науськиванию Прайса отлупить пару-другую шахтерских сыновей. Надо учесть, что сельчане были тогда не в ладах с горняками.

Папа слушал рассказ Марты, не шевелясь и не выказывая никаких эмоций.

— Я о тех временах, когда он был еще юнцом. Большую часть года он проводил в элитной школе, как принято в их семействе. Но в летние каникулы болтался здесь и вечно затевал драки с парнями. При этом на девчонок у него почти не оставалось времени. По крайней мере, на нормальное общение с ними. Полагаю, это характерно для большинства ребят в его возрасте, но даже среди них он в этом плане выделялся. А когда его отец уезжал по делам в Лондон или еще куда-нибудь, к нему наведывались в гости школьные приятели. Не в одиночку или по двое, а сразу гурьбой. Вся усадьба была в их распоряжении. И вот тогда, собравшись вместе, они уже проявляли интерес к девчонкам. Конечно, многие из них умели быть обаятельными. Холеные мажористые мальчики, с иголочки одетые, обученные политесу в частной школе. И я знавала девчонок — простецких местных девчонок, — которые ходили к ним в усадьбу. Вроде как пообщаться, попробовать разных вкусностей. По слухам, все не ограничивалось только этим, но я уже отказывалась выслушивать подробности. Не по мне такого рода истории. Я узнала достаточно и поняла, что представляли собой эти юнцы. Из таких уже не вырастут достойные мужчины. Я о парнях, которые могут подпоить какую-нибудь девчонку и затем пустить ее по кругу как вещь, как живой кусок мяса.

— Кое-кто из них как раз нуждался в большой компании, — заметил Юарт. — Тогда они могли все время переглядываться с приятелями, чтобы не видеть испуганных лиц своих жертв.

Юарт поставил чайную чашку на пол у кресла, и Марта тут же подсуетилась, засунув под нее тонкую пробковую подставку.

— Стало быть, он по-прежнему помыкает людьми? — уточнил Юарт.

— Пуще прежнего, — сказал Питер. — Потому Джон и хочет найти на него управу.

Юарт оглядел нашего Папу с ног до головы, от начищенных рабочих ботинок до нахмуренного лба.

— Все мы этого хотели бы, — сказал он, — да только он птица не нашего с вами полета. Другой масштаб. Сбить с него спесь мог бы кто-то из людей того же уровня. И не исключено, что кто-то уже такое проделывал. Или Прайс боится, что такое может с ним произойти. Я долго не понимал, зачем ему лично встревать в дела маленьких людей, вроде нас? К чему эта лишняя возня, если он может спокойно стричь свои купоны и вращаться припеваючи в более светских кругах? А затем я понял. Дело в том, что как раз этого он и не может. Он просто боится. И срывает злость на нас, ломая наши жизни.

Еще несколько часов они беседовали о Прайсе и теневой стороне его бизнеса. Марта пересказывала истории, которых за прошедшие годы наслушалась множество. Истории о выселениях, исчезновениях и предполагаемой коррупции по всему западному Йоркширу, а также за его пределами. Они искали решение этой проблемы. Юарт предлагал прямые действия, как это бывало в те времена, когда люди в округе жили более сплоченно — вместе трудились, вместе выпивали, вместе голосовали на выборах и вместе выходили на забастовки.

Через какое-то время я перестал слушать их разговоры, и Кэти поступила так же. На полу гостиной валялся теннисный мячик со следами собачьих зубов, и мы стали потихоньку перепасовываться им между собой. Тут главное заключалось в точности и выверенной силе удара, чтобы мяч попал ей в ноги, но потом не отскочил слишком далеко. Тогда Кэти могла, не вставая с места, дотянуться до него ногой, перекатить в удобную позицию и щечкой послать обратно. Лишь один раз я сплоховал: мяч пересек всю комнату и приткнулся у батареи под окном. Но Кэти удалось достать его, не привлекая к себе внимания. К тому времени беседа приняла такой серьезный оборот, что только Папа заметил ошибку с мячом и украдкой подмигнул своей дочери.

Месть. Они говорили о мести. Мести мистеру Прайсу и всему, что было с ним связано. Потерянные деньги, в действительности означавшие потерю драгоценного времени, и потерянные дети, которые могли бы дать родителям ощущение бессмертия, как говаривала Бабуля Морли.

И теперь с ними был Юарт Ройс, который десятилетиями судорожно сопротивлялся медленному разрушению его мира и приходу новых порядков, оставлявших ему все меньше и меньше надежд на какое-либо светлое будущее. На то будущее, о котором он мечтал и молился и за которое он вел борьбу.

Когда мы жили у Бабули Морли, она каждый год водила нас на старый военный мемориал. Памятник был стилизован под каменный англосаксонский крест с высеченными на четырех сторонах именами павших в порядке их воинских званий. И каждый раз при посещении мемориала она говорила, что миллионы мужчин «погибли, танцуя на старый манер». Я не понимал этих ее слов. Годами я ломал голову над их смыслом и лишь изредка улавливал некую связь между ними и очередным маленьким открытием, касающимся человеческой природы или истории мира. Что-то насчет «невольников чести» и «отмирающих ценностей нации». Что-то о людях, которые раз за разом переигрывают одни и те же сцены, пытаясь исправить все промахи и ошибки в пьесе. О тех, кто отчаянно гнет свою линию против хода сюжета.

Я краем уха слышал обсуждение планов, выдвигаемых моим отцом и его новыми друзьями. И у меня невольно возникало ощущение, что они тоже «танцуют на старый манер» и обращаются к моральным ценностям, не существующим в природе с тех времен, когда возводились эти мемориальные кресты, — да и тогда эти ценности сохранялись только в мечтах, сказаниях и сагах. То была скорее поэтическая мораль, оторванная от реальности.

Глава одиннадцатая

Весна по-настоящему заявила о себе облачками цветочной пыльцы и танцующими в небе стрижами. Птицы, пролетевшие миллион миль, чтобы свить здесь свои гнезда, теперь боролись с непостоянным, то жарким, то вдруг ледяным ветром, срывавшим с ясеней еще молодые соцветия. Стрижи были слишком легковесными, чтобы сопротивляться его резким порывам, как это делали чайки и вороны, но благодаря им я мог воспринимать ветер как разновидность моря. Мощные тугие волны накатывались на песчаные и лесистые берега, швыряя крохотных птиц на крутые утесы. Стрижи скользили по этим волнам и ныряли, рассекая незримую массу — которая могла им казаться ревущей и грохочущей не хуже любого океана на планете, — чтобы потом вынырнуть по другую сторону, глотнуть воздуха и взмыть на гребень. Они отлично знали свое дело. И они принесли нам настоящую Весну. Не ту Весну, что пробивается робкими зелеными побегами из еще мерзлой почвы, а Весну буйства красок, потоков света, вездесущих насекомых и таких долгожданных перелетных птиц, несомых к нам преобладающими юго-западными ветрами.

Когда тепло вполне установилось, ребята из каравана странников, ставшего лагерем неподалеку, поснимали рубашки и майки, оседлали кроссовые мотоциклы и начали гонять по окрестностям. Прицепив к багажникам клетки с ручными хорьками, они искали в полях и оврагах места с обилием кроличьих нор. Потом запускали в норы хорьков, и те возвращались на поверхность с трепыхающейся добычей — странникам на ужин.