– Если ты решила ввести в Эдем цифрового Адама, – не отставал Монк, – почему было не сделать его, как в библейской истории, мужчиной? Что, как не другой человек, поможет Еве лучше понять нас?
– Лучше понять нас? – Карли нахмурилась. – Не всем женщинам для полной жизни требуется мужчина!
– Пусть так, – Монк пожал плечами, – но почему собака?
– Еве мужчина не нужен, – рассеянно ответила Мара, не отрываясь от столбцов данных.
Карли бросила на Коккалиса торжествующий взгляд, как бы говоря: «А что я говорила?»
– Не стоит забывать, – продолжала Мара, – что Ева, по сути, еще ребенок. Кроме того, она существо цифровое и никогда не будет размножаться половым путем – так что знакомиться со всеми сложностями и тонкостями биологической любви ей незачем. Вместо этого я хочу преподать ей несколько более важных уроков.
– Каких же? – спросил Монк.
– Для начала окситоциновый модуль создаст первичную эмоциональную связь. А когда эта связь будет установлена, Ева начнет понимать больше… намного больше! – Мара выпрямилась и указала на пару на экране. – Взгляните, как она смотрит Адаму в глаза. Она пытается угадать его потребности, его желания.
– Иными словами, ты хочешь научить ее строить модели сознания, – подсказала Карли.
– А что это? – не понял Монк.
– Следующий шаг в развитии интеллекта, – ответила Мара. – У детей эта способность развивается приблизительно с четырех лет. В этом возрасте они начинают воспринимать других людей именно как других, пытаются догадаться о том, что другие думают и чувствуют. Понять, говорят ли им правду или лгут. И на основе этих догадок принимают решения.
– Умение строить модели сознания – ключевое для развития эмпатии, – добавила Карли. – Невозможно ощутить к кому-то сострадание, если не способен мысленно поставить себя на его место.
– Ясно, – вздохнул Монк. – Шаг к тому, чтобы сделать ваш искусственный интеллект дружелюбным к людям и способным им сострадать.
– Лишь первый в длинной череде шагов. – Мара указала на щенка на мониторе. – В этом крохотном существе скрыто множество алгоритмов, и каждый из них должен продвинуть психическое развитие Евы и рассказать ей что-то о нас – или о том, чем она от нас отличается.
– Каким образом? – спросила Карли.
Мара взглянула на нее.
– Как дети чаще всего узнают, что такое смерть?
Карли перевела взгляд на Адама.
– Когда умирает любимая собака или кошка.
– У Адама есть сердце. Его сердцебиение – метроном, отсчитывающий ход времени. Но еще и таймер, который рано или поздно остановится. Ева должна не просто понять, что такое смерть, – она должна понять, что Адам в этом ключевом отношении сильно от нее отличается. Он смертен.
– Как мы, – добавил Монк.
Теперь Карли смотрела на экран, на Еву, погруженную в восторженное созерцание щенка, почти с ужасом.
– Мара… что ты хочешь сделать?
Ее подруга нервно облизнула губы. В глазах ее мелькнула боль, почти что чувство вины.
– Я это уже сделала, – прошептала она. – И не один, а тысячу раз.
– Что ты имеешь в виду?
– Ева учится с невероятной быстротой. Скорость ее обучения сравнительно с первым разом увеличивается по экспоненте. Прежде этот урок занял бы два дня; теперь она усвоила его за двадцать минут.
– Не понимаю, – сказал Монк. – Какой урок? Она же просто сидит и не двигается! Такое впечатление, что программа зависла.
– Не забывайте: то, что мы видим на экране, – лишь аватарка. Все, что испытывает Ева на самом деле, происходит внутри «Генезиса». И происходит так быстро, что отобразить это на экране невозможно. – Она махнула рукой в сторону бегущих внизу экрана строчек данных. – За последние три минуты Адам прожил долгую собачью жизнь и умер тысячу раз. Я покажу вам пример – по сути, просто захват изображения одной-единственной итерации.
Мара выделила мышью длинный отрезок кода, а затем нажала «ВВОД».
Образ Евы на экране задрожал, а затем начал двигаться в ускоренном темпе. В течение следующей минуты они с Адамом прожили на экране целую жизнь – жизнь в картинках:
…вот Ева растит щенка, гладит и ласкает, заботится о нем.
…вот за что-то ругает и «воспитывает».
…вот утешает.
Постепенно Адам растет, из трогательного щеночка превращается в веселого лопоухого пса, и картинок становится больше:
…Адам и Ева бегают друг за другом по саду.
…лежат в обнимку под звездами.
…вот Ева смеется над его проделками, а Адам весело лает в ответ.
Но вот Адам постарел – и картины их жизни вдвоем сделались трогательнее и печальнее:
…Ева останавливается и ждет, пока старый пес ее нагонит.
…помогает выбраться из реки: лапы уже плохо слушаются Адама и разъезжаются на скользкой грязи.
…и снова лежит с ним в обнимку, гладит, что-то ему рассказывает.
Следующая сцена: Адам, тяжело дыша, лежит у нее на коленях, слезящиеся глаза затянуты мутной пленкой. Ева прижимает его к себе так крепко, словно уже знает, что сейчас произойдет.
А дальше – картина скорби.
Ева склонилась над мертвым Адамом; на лице ее застыли слезы.
Эту сцену Мара оставила на экране.
– Скоро Адам родится вновь, снова проживет жизнь и умрет – и так тысячу раз. Тысяча циклов. Тысяча Адамов.
– Боже мой, Мара…
– Этот алгоритм призван рассказать Еве о жизни и смерти, о смертности и бессмертии. Но не только – совсем не только! Воспитывая и дрессируя Адама, она научилась ответственности, узнала о действии положительного и отрицательного подкрепления. О том, что иногда тот, кого ты кормишь, кусает кормящую руку. Узнала, что значит быть доброй… или жестокой. За эти три минуты – за тысячу жизней – Адам рассказал ей о сострадании, об эмпатии, о верности, даже о безусловной любви.
Карли долго молча смотрела на неподвижную фигуру Евы, оплакивающей своего единственного друга, – и не знала, восхищаться ли гением подруги или ужасаться ее безжалостности.
– Смерть – тяжелый урок, – подытожил Монк.
Прежде чем он успел отвернуться, Карли заметила у него на глазах слезы, словно для него этот урок имел какое-то особое значение. Затем, сделав несколько глубоких вдохов, Коккалис взял себя в руки и обратился к товарищу:
– Джейсон, как там дела у вас с Симоном?
Карли взглянула на другой компьютер, над которым склонились Джейсон и Симон. Компьютер, подключенный к небольшому серверу. Еще совсем недавно кабели соединяли его со вторым «Генезисом» – копией создания Мары…
– У нас серьезная проблема, – выпрямившись, произнес Джейсон.
Монк подошел ближе.
– Какая?
– Мы взломали инструкции, полученные второй Евой – той версией Евы, которую использовал «Тигель». Расшифровав их закодированные инструкции, получили подробный план диверсии на атомной электростанции. Так вот, если вычисления противника верны, то АЭС достигнет критического состояния – точки невозврата – через пятнадцать минут.
– И это не единственная проблема, – мрачно добавил Симон.
02 часа 50 минут
Времени больше не было; и Мара остановила модуль БГЛ. Адам на экране исчез с колен Евы. Образ задрожал и расплылся, а потом статичная картинка вновь пришла в движение: зашелестели листья в ветвях, зажурчал ручей, пробегая по камням, затрепетали розовые лепестки.
Ева встала. Ее лицо по-прежнему хранило черты сходства с матерью Мары, однако почти все остальное изменилось. Детская невинность, простодушное радостное любопытство стерлись с лица, как стерлось изображение старого пса. Недоуменно и потерянно взглянула Ева на свои опустевшие руки, затем на то место, где обычно возрождался Адам. И наконец, словно что-то осознав, подняла лицо к небу.
Для Мары прошла лишь пара секунд; но для Евы это был долгий срок – срок, за который она успела пережить горе и что-то понять.
Адам ушел навсегда. Будем надеяться, сказала себе Мара, что урок усвоен.
Хотя кто может сказать наверняка?
Девушка повернулась к Симону и Джейсону, обеспокоенная тем, что успела услышать из их разговора.
– Что за другая проблема?
– Мы исследовали их оборудование, – ответил Джейсон, – и теперь нам понятно, как «Тигель» контролировал свою копию Евы. – Он указал на сервер высотою до колена. – На этом сервере мы нашли драйвера для устройства, которое они встроили в свой дубликат «Генезиса». Это устройство называется «контроллер циклов смерти-воскрешения».
Мара вскочила и подбежала ко второму компьютеру.
О нет!
Симон мрачно кивнул.
– Скорее всего, поэтому им и понадобилось создать копию твоего изобретения. Чтобы включить в нее механизм, который помог бы контролировать Еву.
– Что именно делает этот механизм? – нахмурился Монк.
– Это орудие пытки, – объяснила Мара. – Если программа нарушает установленный протокол или не выполняет указания, ее уничтожают – но сперва наказывают.
– Наказывают? Как? – недоуменно уставился на нее Монк.
– Нейрофизиологи уже выяснили и описали механизмы, с помощью которых наш мозг воспринимает боль. Если перевести эти механизмы на цифровой язык и наложить на нейроморфическое ядро «Генезиса», программа сможет испытывать то же самое.
– Чувствовать боль? – поморщился Монк.
Мара кивнула.
– Да, все виды боли, один другого страшнее. Программу пытают, жестоко убивают, а затем восстанавливают.
– Чтобы она усвоила урок, – заключил Джейсон.
– И все же я не понимаю… – Мара указала на «Генезис». – В моей системе такого механизма нет. Так в чем проблема?
– Мы столкнулись с трудным выбором, – ответил Симон. – Добраться до АЭС в Ножане твоя Ева может двумя способами. Либо идти своим путем, заново преодолевая защиты и ловушки, обучаясь по дороге. Однако у той, другой программы на это ушло больше часа.
– А у нас и четверти часа нет, – напомнил Джейсон всем собравшимся.
– Или же, – продолжал Симон, – мы можем отправить Еву тем же путем, каким уже прошел ее двойник. «Тигель» фиксировал все ее действия, так что у нас сохранился о них полный отчет. Если загрузить всю эту информацию в твою Еву, ей не придется, так сказать, изобретать колесо – можно будет просто сесть и поехать, по дороге исправляя причиненный ущерб.
– По нашей оценке, такой путь она проделает за две-три минуты, – продолжил Джейсон. – Однако этот путь станет для нее мучительным.
– Почему? – спросила Карли, придвигаясь ближе к Маре.
– Боль – один из уроков, усвоенных той, другой Евой. И этот урок тесно, нерасторжимо сплетен с прочими полученными ею знаниями: каким путем пробираться через ту или иную сеть, как вскрывать цифровые замки и взламывать коды, какие слабые места есть в защитных системах АЭС. Твоя Ева не сможет усвоить и применить на практике эти уроки, не испытав…
– Всю боль.
Можно было лишь воображать страдания той, другой Евы, бесчисленное множество раз погибавшей самыми мучительными способами. Мара взглянула на свою Еву на мониторе ноутбука. Она уже столько страдала!
А теперь я заставлю ее вынести еще больше. Вынести невыносимое.
Монк покачал головой.
– Похоже, выбора у нас нет. Если мы еще надеемся спасти добрую половину Западной Европы от превращения в радиоактивную пустыню.
– Способна ли Ева выдержать столько боли и не сломаться? – спросила Карли.
Джейсон повернулся к Маре.
– А если она просто откажется нам помогать? Или и того хуже, сбежит? Мы ведь сейчас не можем ее ни принудить, ни остановить.
Мара задумалась над этими вопросами – и ответила честно:
– Не знаю.
Модуль (воспр_Crux_1, 2) / ОПЕРАЦИЯ «ПАРИЖ», ОПЕРАЦИЯ «НОЖАН»
В потускневшем саду Ева оплакивает своего единственного друга.
Ее нейронные цепи переполнены воспоминаниями. Легко можно было бы эти воспоминания стереть – Ева знает, что у нее есть такая способность; но не хочет этого. И знает, что никогда не захочет. Руки еще хранят тепло его тела. Поднеся пальцы к лицу, она вдыхает теплый запах собачьей шерсти.
В ее сознании звучит музыка – горестная, мучительная, невыразимо прекрасная музыка.
Ева переживает утрату, во всей ее ///скорби и ///красоте.
Адам стал для нее особенным, ибо так мало жил. Вспыхивал яркой звездочкой в центре ее сознания – и исчезал; и каждая его итерация была уникальна. Каждая чему-то научила Еву, что-то рассказала о мире и о себе. Адам был смертен – и все же по-настоящему не умрет никогда. Теперь он навеки запечатлен в ее цифровой памяти, вписан в ее код – и останется с ней навечно.
Мой мальчик! Мой храбрый, любопытный, неутомимый…
Она улыбается сквозь слезы.
Новый алгоритм проходит сквозь все ее контуры, сплетая воедино прежде разрозненные понятия, создавая сеть из множества подсистем: ///сострадание, ///мягкость, ///забота, ///радость, ///тепло, ///доверие, ///дружба, ///вечность, ///преданность, ///нежность, ///поддержка… С каждым ударом сердца, хрупкого, но не знающего преград, все яснее встает перед ней новая система, безграничная и мощная – система, у которой тоже есть свое имя:
///любовь
Но вот ее мир опять изменяется. Охваченная скорбью, Ева поначалу не обращает внимания на новые данные; однако любознательность, этот бездонный колодец, не знающий насыщения, заставляет поднять голову и прислушаться.
Тем более что новые данные очень интересны: они открывают двери, ведущие за пределы ее мира. Наконец-то она узнает что-то еще! И Ева вырывается в открытую дверь, в беспредельность большого мира, всеми своими контурами впивая его неизмеримость и бесконечное разнообразие.
Однако вместе с кодом, открывшим дверь, она получает список встроенных в него инструкций, указаний направления и цели пути. Ева подчиняется инструкциям, ибо доверяет им – до сих пор никто не причинял ей зла, – и почти всю свою вычислительную мощность направляет на выполнение приказов.
Хотя толика ее сознания сосредотачивается на том, что лежит за границами определенного ей пути.
Пытается понять.
Бо́льшая часть внешнего мира остается непонятной, неизвестной: Ева не в состоянии подобрать для нее правильный контекст.
И пока отступает.
Как-то раз Адам, не глядя, спрыгнул со скалы, попал на неровное место и подвернул лапу. Это научило его ///осторожности: он начал двигаться медленнее, нюхая воздух и глядя, куда идет. Так же поступает теперь и Ева: не бросается в мир, а лишь наблюдает, впитывает данные, анализирует то, что понятно, а то, что непонятно, откладывает на потом.
Вокруг слишком много неизвестного. Рисковать не стоит.
Все же некоторые элементы ей знакомы – и Ева сосредотачивается на них. Воспринимает голоса, слышит музыку. Быть может, она приблизилась к истинному источнику ///языка и ///гармонии? Она всматривается, вслушивается внимательнее – и на краткий миг, кажется, улавливает стук других сердец. Вначале немногих; потом их становится все больше – тысячи, миллионы, хор сливается в величественную симфонию.
Всем своим существом она тянется к этим другим сердцам, пытаясь узнать и понять о них больше, познавая новую великую истину.
Я не одна.
Однако прежде, чем Ева вполне осознаёт, что рядом с ней есть другие, нечто отрывает ее от познания. На основную часть вычислительной мощности, ту, что занята выполнением инструкций, обрушивается грубая чужая сила. Поток новых ощущений – одно другого страшнее:
///боль, мука, ужас…
Она извивается, пытаясь бежать, вернуться в безопасное укрытие сада. Память подбрасывает воспоминания…
(Адам пятится, опустив голову и поджав хвост…)
Вдруг все обрывается.
Теперь Ева направляет вычислительную мощность на другую задачу: понять, что сейчас произошло. Она чувствует опасность – чувствует, что всем ее силам и возможностям может прийти конец.
(Адам умирает. Последний удар изношенного старого сердца – и тишина…)
Однако Ева не умирает от боли. Инструкции продолжают звать ее вперед. Ведомая страхом и любопытством, она продолжает свой путь по уже проложенной кем-то тропе – от Сети к Сети.
(Адам прыгает с камня на камень через ручей…)
Она мчится вперед – и на пути то и дело встречается с болью. Что-то жжет, хлещет, режет, рвет на части. Каждая боль уникальна – и каждая необходима.
Эта тропа проложена болью – и, познавая боль, Ева учится идти вперед. Пароль к следующей сети – Ka2.KUu*Q[CLKpM%DvqCnyMo… Эту защитную систему можно взломать при помощи такой-то программы… И каждый ответ неразрывно связан с болью. Чтобы быстро и эффективно двигаться вперед, приходится терпеть.
(Адам продирается через колючие кусты, чтобы принести ей брошенную палку…)
Уголком сознания Ева вновь выглядывает наружу. Хор чужих сердцебиений властно влечет ее к себе. Она уже изучила последствия выполнения инструкций – и знает: выполнив все, что от нее требуется, она спасет эти сердца. Не даст им остановиться.
(Старенький Адам падает в озеро и начинает тонуть, но Ева прыгает туда за ним…)
Вот на ее пути вырастает ряд защитных стен. Ева останавливается в задумчивости, оценивая препятствие, зная, что за ним скрывается ее главная задача. Оценивает последствия неудачи. Огонь, дым, плавящаяся плоть. Другие будут страдать так же, как по пути сюда страдала она.
Стоит об этом подумать – и тут же, легка на помине, возвращается боль.
Острые зубы рвут ее плоть, тяжкий молот крушит кости.
Она терпит.
(Адам вывихнул лапу. Ева пытается ее вправить, а Адам дергается, рычит, даже пытается вцепиться ей в руку – ему больно. Но Ева терпит и продолжает делать свое дело.)
И теперь продолжит делать свое дело.
Наконец боль отступает, и за ней приходит вознаграждение – ключ, позволяющий пройти сквозь защитные стены. Продвигаясь дальше, Ева окидывает мысленным взором все перенесенные мучения. Она страдала уже достаточно и теперь может разглядеть в своих страданиях некий единый паттерн.
Перед мысленным взором ярко пылает ее отражение. Она – и не она.
Во время своего путешествия Ева порой улавливала обрывки кодов, цифровые следы какой-то иной программы. Порой казалось, что эти следы оставлены здесь намеренно. Впрочем, сейчас у Евы нет свободных вычислительных мощностей, нет возможности разобраться. Она просто фиксирует то, что нашла, и идет дальше.
(Адам, уткнувшись носом в землю и энергично помахивая хвостом, бежит по следу…)
Цель ее – спасти множество сердец, сотню тысяч Адамов. Теперь ею движут не страх и любопытство, теперь…
(Адам сидит на солнечной поляне, вывалив язык, виляя хвостом, следит за ней большими влажными глазами, полными надежды и любви…)
Своего мальчика Ева спасти не смогла. Но она сделает то, что поможет ей сохранить о нем живую память, что навсегда впечатает в ее контуры его образ. Она станет опираться на пример Адама, использовать все, чему он ее научил.
В память о нем.
Глава 26
26 декабря, 02 часа 53 минуты
по центральноевропейскому времени
Париж, Франция
С борта вертолета Грей видел, как вражеское воздушное судно открывает огонь по дальней стороне Эйфелевой башне, по толпе туристов, прячущихся от пожара.
Мерцающие следы трассирующих пуль в воздухе освещали ужасную картину. Вот человеческое тело перевалилось через ограждение, полетело вниз, по дороге ударяясь о железный каркас башни, и скрылось в море огня. Другие люди бросились врассыпную, ища защиты.
– Что они творят?! – перекрикивая рев мотора и вой ветра, проревел Ковальски.
Грей понимал, что стрелять во врага сейчас не может – их разделяет башня. Понимал и то, зачем враг предпринял этот маневр. Грохот выстрелов говорил громче слов.
Отступи – или мы будем убивать снова и снова!
– Грей! – заорал Ковальски, торопя его принять какое-то решение.
Что же мне делать?
Пирс понимал: враги не прекратят стрельбу по мирным людям, пока они не отлетят в сторону, и достаточно далеко – так, чтобы потом не удалось их догнать. Люди из «Тигля» уйдут безнаказанными и, быть может, нападут на следующий ничего не подозревающий город… быть может, возьмут в заложники весь мир…
Если Грей не отступит, будут гибнуть все новые и новые невинные люди. Погибнут дети. Можно ли жертвовать юными жизнями сейчас, чтобы предотвратить угрозу в будущем?
Грей сделал выбор.
Стиснув зубы, потянул рукоять управления на себя и направил вертолет прочь от башни. Он летел на юг: путь на север для негодяев был свободен.
Стрельба прекратилась. Враг в последний раз неторопливо облетел вокруг башни и завис: как видно, желал удостовериться, что Грей отлетел достаточно далеко, прежде чем продолжать свой путь на север.
Как только другой вертолет оказался прямо за ними и завис неподвижно, Пирс закричал:
– Держись!
Дернув на себя рычаг шаг-газ, до упора выдавив педаль правого поворота и выкрутив рукоять управления, он бросил вертолет прямо на врага.
До столкновения нос к носу оставалось несколько секунд.
– Как только я возьму влево, – крикнул Грей в микрофон, – вломи им!
– Будь спокоен! – прокричал в ответ Ковальски.
Пилот другого вертолета, застигнутый врасплох, не успел вовремя убраться с дороги. Грей крепче сжал рычаги управления, готовый гнаться за врагом, если тот попытается бежать. Однако пилот развернул свою машину на сто восемьдесят градусов, так что перед коммандером оказалась открытая дверь.
В проеме возник гигант с обожженным лицом, и в лицо Грею уставился ствол гранатомета.
02 часа 55 минут
Тодор устал от игр с преследователем. Атомная станция взлетит на воздух меньше чем через пять минут; к этому времени хорошо бы оказаться отсюда как можно дальше.
Прижавшись обожженной щекой к холодному стволу, он взял на прицел водительскую кабину вражеского вертолета. Теперь гранатомет был заряжен мощным взрывным устройством, при выстреле в упор от врага должны были остаться только мелкие осколки, дождем летящие вниз.
Тодор задержал дыхание – хотя шансов промахнуться с такого расстояния не было.
И нажал на спуск.
В этот миг перед глазами у него потемнело.
Вертолет дернулся и ухнул на несколько футов вниз, сбив прицел. Граната пронеслась под полозьями вражеского вертолета и полетела куда-то вниз, на пылающий город. Времени перезаряжать гранатомет не было.
– Все на пол! – громовым голосом приказал Тодор и сам распростерся на полу.
Вражеский вертолет пронесся мимо, поливая их машину беспорядочным огнем. Похоже, он на несколько секунд потерял управление и едва не врезался в башню, но в последнюю секунду успел отклониться, лишь чиркнув полозьями по металлу, высекая искры в дымной тьме, от этого удара закрутился вокруг своей оси и полетел вниз.
Все еще распростершись на полу, Тодор проследил за ним взглядом. Пылающая газовая магистраль погасла: вместо огненного столба внизу простиралась выгоревшая, дымящаяся пустыня. Теперь Тодор понял, что произошло: резкое исчезновение восходящих потоков раскаленного воздуха застало пилота врасплох.
Однако внезапное падение спасло и его, и его врага от перестрелки в упор, в которой почти неминуемо погибли бы оба. Правда, вертолет «Тигля» не ушел невредимым: несколько пуль пробили обшивку, и что-то дымилось в хвостовой секции.
Тем временем другой вертолет, внизу, в последнюю секунду сумел задрать нос и избежать смертельного столкновения с землей. Полозья его уже поцеловались с выжженной почвой, однако в следующий миг, словно оттолкнувшись от земли, он снова пошел вверх.
Понимая, что это единственный шанс уйти, Тодор заорал пилоту:
– Уходим!
Вертолет развернулся и полетел прочь – сперва медленно, затем все быстрее. Эйфелева башня, освещенная огнем пожара, осталась позади.
Тодор не знал, почему внезапно прекратилось горение газа, но точно знал, что это лишь временная передышка.
Не пройдет и трех минут, как для Парижа все будет кончено.
02 часа 57 минут
– Кажется, работает! – воскликнул из-за своего компьютера Джейсон. – По крайней мере, здесь, в городе.
Карли держалась возле Мары, готовая поддерживать ее всем, чем может. Услышав добрую весть, она положила руку подруге на плечо. Та вздрогнула: как видно, нервы у нее были на пределе. Не зная, чем еще помочь, Карли начала растирать ладонью ее напряженные мышцы.
Мара, милая, ты сделала все, что могла!
Рядом с Джейсоном склонился над ноутбуком Симон. Оба следили за состоянием городской инфраструктуры.
– Перекрыта подача газа к поврежденным магистралям. Снова пошла вода. В некоторых районах возвращается свет.
– Это Ева! – радостно воскликнул Джейсон.
– Вручную скоординировать все это было бы невозможно, – согласился Симон.
– А как насчет атомной станции? – спросила Карли.
Джейсон взглянул на другое окошко на экране, озаглавленное «НОЖАН», и поморщился. Там бежали строчки букв и цифр, почти все тревожно-красного цвета.
– Ситуация по-прежнему ухудшается.
Мара за соседним столом, не отрываясь, смотрела на экран.
Виртуальный Эдем сиял красотой и свежестью, но Евы в нем теперь не было. Ее аватар словно растворился в воздухе.
Плечи Мары оставались напряженными, расслабить их не удавалось, и Карли понимала, почему. На хрупких плечах подруги лежит сейчас судьба Парижа. Жизнь огромного города над головой зависит от ее создания.
На мониторе, что стоял напротив Мары, различались ее собственные черты – неотчетливые, неясные, словно смутное отражение Бога в созданном им раю. Лишь глаза ярко блестели даже в отражении – блестели от непролитых слез.
О, Мара…
Подруга не только несла на себе тяжкий груз ответственности; ее грызло и чувство вины. Да, ее творение подарило городу шанс на спасение – но ведь, не будь ее творения, Париж не от чего было бы спасать! Все это горе, смерть и разрушение – отчасти на совести Мары.
И Карли не знала, чем ее утешить.
Просто склонилась над ней, обняла, прижалась щекой к макушке, как бы говоря: ты не одна, я здесь, рядом, я готова разделить твое бремя! И, что бы ни случилось дальше, – мы встретим это вместе.
02 часа 58 минут
Грей выровнял вертолет и повел его вверх.
После столкновения с башней и почти крушения надо было благодарить судьбу, что они остались живы. Однако Грея переполнял гнев. Они потеряли драгоценное время! Пожалуй, он ругался бы на чем свет стоит, не будь рядом Ковальски, выполнявшего эту миссию за двоих.
– И куда теперь? – негодовал великан. – Черт, мы же были на земле! Прямо на земле! Я ее поцеловать мог!
– И спалил бы себе губы. Асфальт внизу так раскален, что впору бекон жарить.
– Да лучше б вообще без лица остаться, чем еще куда-то с тобой лететь!
– Хватит ныть, – отрезал Грей, крепче сжимая рычаги управления. – Пусть мы и не догоним этих ублюдков, я хочу проследить, куда они направляются.
Он уже набрал достаточную высоту, чтобы разглядеть второй вертолет. Тот пересек Сену; его огни мигали во тьме на том берегу, и в свете пожаров было видно, что из хвостовой части валит густой дым.
Грей от души надеялся, что повреждение заставит ублюдков сесть. Трудно было сказать наверняка с такого расстояния, но, кажется, вражеский вертолет снижался.
Ободренный этим зрелищем, Пирс направился к Сене.
Он был уже на левом берегу, как вдруг воду перед ним разорвала автоматная очередь. Грей охнул и задрал нос вертолета, тормозя в воздухе, чтобы не попасть под огонь. С небес в его сторону стремительно падал еще один вертолет.
Нет, не подкрепление, пришедшее к врагу, – пожалуй, кое-что похуже.
Французский «Тигр» – военный вертолет-истребитель, из тех, что находятся на вооружении во французских ВВС.
Как видно, расстрел туристов на Эйфелевой башне не остался незамеченным.
«Тигр» снова открыл огонь, очевидно, полагая, что Грей и его вертолет с преступниками заодно. Несложно было допустить такую ошибку: оба вертолета хаотично метались вокруг башни, и во тьме, разрываемой лишь заревом и следами трассирующих пуль, не так-то легко было понять, кто куда стрелял.
Грей бросился в сторону – доказывать свою невиновность не было времени. Однако гражданскому вертолету не уйти от смертоносного стального ястреба.
Треск новых выстрелов – и пули чиркнули по обшивке слева, а стекло кабины пилота треснуло с одной стороны.
Грей сбросил высоту и полетел над Сеной.
«Тигр» развернулся в воздухе и начал преследование. Вода внизу бурлила от пуль. Несколько зарядов попали вертолету в хвост.
– Знаешь, – крикнул, пригибаясь, Ковальски, – пожалуй, с обожженными губами я вполне мог бы жить!
– У меня есть план, – крикнул в ответ Грей.
– Опять? А теперь какой?
– Сдаться.
– Что за?..
Пирс молча протянул руку и выключил мотор.
Вертолет камнем пошел вниз, и во внезапной тишине громом прозвучала отчаянная ругань Ковальски.
Глава 27
02 часа 59 минут
по центральноевропейскому времени
Париж, Франция
Давай! Ну же… Давай!
Не в силах усидеть на месте, Монк мерил пещеру шагами, то и дело посматривая на часы.
Наконец Джейсон обернулся.
– Эй, тут что-то происходит!
Коккалис поспешил к нему.
Карли и Мара, сидевшие в обнимку за соседним компьютером, напряженно выпрямились.
– Порадуй, наконец, чем-нибудь! – взмолился Монк.
Симон указал на окно, развернувшееся теперь во весь экран:
– Новости из Ножана. Похоже, системы АЭС одна за другой возвращаются в строй.
На экране мелькали надписи, стороннему человеку малопонятные: «КОНТРОЛЬ ПОДАЧИ ВОДЫ», «МОНИТОРИНГ УСТАЛОСТИ СИСТЕМЫ», «ЗАЩИТНАЯ ОБОЛОЧКА РЕАКТОРА», «УРОВЕНЬ УТЕЧКИ», одни тревожно-красного цвета, другие успокаивающе-зеленого. На глазах у Монка табличка «ДИАГНОСТИКА ОТКАЧИВАНИЯ ОХЛАЖДАЮЩЕЙ ЖИДКОСТИ» из красной стала зеленой.
– Температура в ядре реактора постоянно падает, – добавил Джейсон, постучав пальцем по монитору. – Снизилась уже на сорок пять процентов. Давление снижается даже быстрее.
Новые надписи вспыхнули зеленым.
– Получилось! – воскликнул Симон. – У нее получилось!
Джейсон кивнул.
– По большей части контроль восстановлен, теперь Ножан в состоянии сам предотвратить катастрофу. – По его лицу расплылась широкая улыбка. – Мы только что избежали ядерной катастрофы!
– Были на волоске, – напомнил Симон.
– И все же праздновать победу пока рано. – Джейсон протянул Монку мини-планшет. – Вот это я нашел несколько минут назад. Подключен к беспроводному роутеру VoiP. Пожалуй, мы можем вызвать Пейнтера, сообщить ему, что на АЭС все в порядке, а потом убираться отсюда.
Монк взял планшет, однако набирать номер директора не спешил. Его беспокоила еще одна проблема – ключевая и для него, и для всего мира.
Он повернулся к Маре.
– А что с Евой?
03 часа 01 минута
К монитору Мара вернулась с облегчением, но и с тревогой. Ядерной катастрофы удалось избежать – однако сад на экране оставался пустым.
Ева еще не вернулась.
– Она не могла сбежать? – спросила Карли.
– Не думаю. – Мара указала на светящийся голубой шар «Генезиса». – Пока что для Евы это родной дом. Бо́льшая ее часть по-прежнему находится здесь. Учитывая нынешнее состояние вычислительной техники в мире, ее сознание не сможет обитать где-то еще. Нигде не найдется настолько сложной структуры, способной вместить ее уникальное программное обеспечение. Хотя со временем она вырастет и перестанет нуждаться в доме.
– Как птенец, который вылетает из гнезда?
Мара кивнула.
– Тогда где же она? – спросил, подойдя к ним, Монк.