— Это было прозрение, в котором я так нуждался. Он уже признал, что эта «охота» была не просто охотой — это был экзорцизм. Он хотел изгнать свои прежние воспоминания, связанные с этим местом. Когда Озмиан пощадил меня, я понял, что он пытается изгнать гораздо большего демона, чем он сам даже мог себе представить. Здесь с ним приключилось что-то ужасное — нечто гораздо худшее, чем простые психиатрические сеансы, транквилизаторы и ограничение свободы.

Д’Агоста, как обычно, не понимал, к чему ведет Пендергаст. Он даже толком не понимал, о чем он говорил.

— Так как вы его взяли?

— Если будет уместно поздравить себя в подобной ситуации, то я скажу, что горжусь своей финальной хитростью, которая должна была израсходовать все патроны в моем оружии, тем самым обеспечив моему противнику ложное чувство безопасности. Это побудило его броситься в омут с головой и заглотить мою последнюю наживку.

— Так, где же он?

— В подвале Здания 93, в комнате, которую он когда-то очень хорошо знал. Это комната, в которой врачи превратили его в того человека, которого мы знаем сегодня.

Ноги д’Агосты, наконец, были освобождены, и он поднялся. Его трясло от холода. Озмиан бросил его одежду на стул, и теперь лейтенант направился за ней.

— Там его превратили в человека, которого мы знаем сегодня? Что это значит?

— Когда ему было двенадцать, он оказался подопытным кроликом в жестоких экспериментальных методах применения электрошока в этой самой клинике. Лечение уничтожило его кратковременную память, как это обычно и бывает. Но воспоминания — даже самые глубоко погребенные — никогда не угасают до конца, и мне удалось воскресить в нем эти воспоминания.

— Шоковая терапия? — спросил д’Агоста, натягивая пальто.

— Да. Насколько вы можете вспомнить, он утверждал, что в Кингз-Парке с ним ничего подобного не делали. Когда он освободил меня, я понял, что все обстояло иначе. Я знал, что он получал это лечение, просто не помнил об этом. В архивах подвала я обнаружил отчет следователя, в котором излагались пункты экспериментального лечения, и в нем был описан весь сценарий, все слова, с помощью которых врачи успокаивали бедного мальчика и убеждали его сесть на шоковый стул. По всему выходит, что Озмиан получил усиленный курс такого лечения. Обычная дозировка составляла четыреста пятьдесят вольт на девять десятых ампер за полсекунды. У нашего друга напряжение было таким же, а сила тока превышала норму в три раза, и длилось это не менее десяти секунд. Кроме того, электроды воздействовали на всю верхнюю поверхность черепа. Пациент бился в судорогах в течение еще многих минут после процедуры. Я бы предположил, что лечение значительно повредило его правую супрамаргинальную извилину.

— Что это?..

— Часть мозга, которая отвечает за сочувствие и сострадание. Возможно, это повреждение мозга может объяснить, как этому человеку удалось убить и обезглавить собственную дочь и получать удовольствие от убийства людей. А теперь, Винсент, пожалуйста, используйте вашу рацию и вызовите сюда подкрепление. Я сделаю то же самое с Бюро. Нам следует сообщить о жестоком убийстве федерального агента и задержанном преступнике. К сожалению, убийца сейчас полностью погрузился в свое безумие, и общаться с ним придется с большой осторожностью.

Он обернулся, собрал свою одежду и снаряжение, которые валялись в углу. Замерев, д’Агоста наблюдал, как Пендергаст смотрит на труп Лонгстрита. Затем агент сделал медленный, скорбный жест — своеобразный поклон — после чего повернулся к д’Агосте.

— Дорогой друг, я почти подвел вас.

— Ни в коем случае, Пендергаст. Не скромничайте и не наговаривайте на себя. Я знал, что вы не оставите этому ублюдку шансов.

Пендергаст отвернулся, чтобы д’Агоста не мог видеть выражение его лица.

65



Брайс Гарриман пробрался сквозь обширный, густонаселенный отдел новостей «Пост» и остановился в дальнем его конце перед кабинетом Петовски. Это была вторая внеплановая встреча, на которую его вызвали. Это было не просто необычно — это было неслыханно. Когда он получил сообщение — больше напоминающее повестку в суд — все облегчение, которое он испытал после того, как его совершенно внезапно выпустили из тюрьмы, испарилось.

От этого не следовало ждать ничего хорошего.

Он сделал глубокий вдох, собрался с силами и постучал.

— Войдите, — прозвучал голос.

На этот раз Петовски был в своем кабинете один. Он сидел за столом, покачиваясь на стуле, и играл с карандашом. Удостоив Гарримана мимолетным взглядом, он снова отвел глаза и сосредоточился на своем бессмысленном занятии. Сесть он своему репортеру не предложил.

— Ты читал о пресс-конференции, которую устроило управление полиции этим утром? — спросил он, продолжая покачиваться на стуле.

— Да.

— Убийца — Палач, как ты его окрестил — оказался отцом первой жертвы. Это был Антон Озмиан.

Гарриман снова сглотнул — более болезненно.

— Что ж… я понимаю.

— Ты понимаешь. Я так рад, что ты наконец-то… понимаешь, — Петовски поднял взгляд и уставился на Гарримана. — Антон Озмиан. Ты бы назвал его религиозным фанатиком?

— Нет.

— Ты сказал, что он убивал, цитирую, «чтобы проповедовать городу»?

Гарриман внутренне сжался, услышав свои собственные слова.

— Нет, не сказал бы.

— Озмиан, — Петовски щелкнул карандашом и сломал его пополам, с отвращением выбросив обломки в мусорную корзину, — никак не вписывался в твою теорию.

— Мистер Петовски, я… — начал Гарриман, но редактор поднял палец, призывая к тишине.

— Оказывается, Озмиан не пытался отправить Нью-Йорку никакого послания. Он не обличал коррумпированных, развращенных людей, вроде себя самого, и не пытался донести какое-либо предупреждение массам. Он не делал заявлений о том, насколько разобщена наша нация, не пытался сказать, что обычные рядовые граждане не будут больше терпеть гнет богачей. Он ведь был одним из них! — Петовски фыркнул. — И теперь все мы здесь, в «Пост» выглядим как полные идиоты. И все это благодаря тебе.

— Но ведь полиция тоже…

Небрежный жест заставил его умолкнуть. Петовски нахмурился и продолжил.

— Ладно. Я слушаю. Теперь у тебя есть шанс объяснить ту белиберду, которую ты написал, — он замолчал, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

Гарриман отчаянно размышлял, но ничего не приходило ему в голову. Он обдумывал это уже не раз до прихода сюда — с того самого момента, как услышал новости. Но в последнее время на него свалилось слишком много потрясений — арест, обвинение, последовавшее освобождение и новость, что теория о Палаче была неверной — все это оставило его сознание полностью опустошенным.

— У меня нет оправданий, мистер Петовски, — выдавил он, наконец. — Я разработал теорию, которая, казалось, соответствовала всем фактам. Ее даже взяла в оборот полиция. Но я ошибся.

— Теория, которая еще, к тому же, вызвала странные беспорядки в Центральном Парке. И в этом копы теперь тоже обвиняют нас.

Гарриман опустил голову.

После долгого молчания Петовски глубоко вздохнул.

— Что ж… по крайней мере, это честный ответ, — сказал редактор, сев прямо. — Хорошо, Гарриман. Вот, что ты сделаешь. Ты используешь свой изобретательный ум для своей работы и перестроишь свою теорию так, чтобы она соответствовала Озмиану — и тому, что он на самом деле делал.

— Я… не уверен, что понимаю.

— Это называется «перестроение». Ты сделаешь выдержку из имеющихся данных, уплотнишь и обработаешь факты. Ты заставишь свою теорию работать в другом направлении, поразмышляешь о мотивах Озмиана, о которых, возможно, не упомянула на своей пресс-конференции полиция. Добавишь несколько фактов об этих волнениях в Центральном Парке и объединишь это все в один крутой репортаж, который заставит общественность думать, будто мы все это время держали руку на пульсе событий. Мы все еще «Город Бесконечной Ночи», находящийся под каблуками миллиардеров, которые потихоньку затягивают петли на наших шеях. Ясно? А Озмиан — это само воплощение жадности, извращенности, эгоизма и презрения, которые класс миллиардеров испытывает к обычным трудящимся жителям этого города. Все то же самое, что мы писали и до этого. Это и есть перестроение. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил Гарриман.

Он собрался уходить, но оказалось, что Петовски не закончил.

— О, и Гарриман!

Репортер оглянулся.

— Да, мистер Петовски?

— Это повышение твоей ставки, которое я упоминал, помнишь? Я отменяю его. Задним числом.

Когда Гарриман вернулся в отдел новостей, никто не поднял глаза ему навстречу. Все с головой погрузились в работу, сгорбились над ноутбуками и уткнулись в мониторы. Но как только Брайс добрался до двери, он услышал, как кто-то тихим голосом произнес:

— Богатеи, вернитесь на путь истинный, пока не стало слишком поздно...

66



Д\'Агоста не спеша шел следом за Пендергастом по квартире Антона Озмиана в Тайм-Уорнер-Сентер. Как и огромный офис магната на Нижнем Манхэттене, его огромный кондоминиум с восемью спальнями находился практически в облаках. Только вид был другим: вместо гавани Нью-Йорка, снаружи и ниже его окон лежали игрушечные деревья, газоны и извилистые дорожки Центрального парка. Казалось, Озмиан отвергал такую банальность жизни, как проживание на уровне моря.

Команда криминалистов уже давно пришла и ушла. Нашлось очень мало свидетельств убийства Грейс Озмиан, которые можно было бы задокументировать, и теперь здесь осталось только несколько экспертов полиции Нью-Йорка, фотографирующих здесь и там, делающих записи и переговаривающихся между собой шепотом. Пендергаст с ними даже не разговаривал. Он прибыл с длинным рулоном архитектурных чертежей под мышкой и с небольшим электронным прибором — лазерной линейкой. Сейчас он разложил планы на черном гранитном столе, находящемся в огромной гостиной — индустриальный стиль кондоминиума был похож на дизайн офисов «ДиджиФлуд» — и стал их очень подробно изучать, время от времени выпрямляясь, чтобы окинуть взглядом окружающую его комнату. Наконец, он поднялся и измерил комнату с помощью лазерной линейки, обошел несколько соседних помещений, сделав замеры и там, после чего возвратился.

— Любопытно, — заметил он.

— Что? — спросил д’Агоста.

Но Пендергаст отвернулся от стола и подошел к длинной стене, заставленной полированными книжными шкафами из красного дерева, которые здесь и там перемежались предметами искусства, стоящими на постаментах. Он медленно прошествовал вдоль книжных шкафов, затем отступил на минутку, как дилетант, изучавший в музее картину. Д\'Агоста наблюдал за агентом, одновременно недоумевая, что именно тот задумал.

Два дня назад, когда Пендергаст появился за несколько минут до того, как лейтенант собирался взлететь на воздух, д’Агоста в основном чувствовал огромный прилив облегчения оттого, что он, в конце концов, не умрет самым унизительным и позорным способом. С тех пор у него было много времени обдумать случившееся, и его чувства заметно усложнились.

— Хм, послушайте, Пендергаст... — начал он.

— Одну секунду, Винсент.

Пендергаст снял с подставки небольшой римский бюст, а затем вернул его на место. Он продолжил дальше исследовать ряд книжных шкафов — нажимая тут, надавливая там. Через несколько секунд он остановился. Один из предметов особенно привлек его внимание. Он потянулся к нему, снял и заглянул в пустой отсек, оставшийся под ним. Он засунул руку в пустоту, что-то нащупал и, видимо, нажал. Послышался громкий щелчок замка, а затем вся секция книжного шкафа отъехала вперед, отделившись от стены.

— Напоминает ли это вам некую библиотеку, которую мы оба хорошо знаем, а, Винсент? — пробормотал Пендергаст, настежь распахивая полку на хорошо смазанных петлях.

— Что за чертовщина?

— Некоторые несоответствия в чертежах этого кондоминиума заставили меня подозревать, что здесь может находиться потайная комната. Мои измерения доказали это. И эта книга... — он поднял потрепанный экземпляр «Людоедов из Цаво» Дж. Г. Паттерсона, — казалась слишком громкоговорящей, чтобы ее можно было не заметить. Что касается того, что я нашел — разве вы не думаете, что до сих пор в этой головоломке отсутствует один большой фрагмент?

— Хм, нет, не совсем.

— Нет? А что насчет голов?

— Полиция думает... — д’Агоста ошеломленно замолчал. — О Господи. Только не здесь.

— О, да! Здесь!

Вытащив из кармана фонарик и включив его, Пендергаст зашел в темное пространство, притаившееся за откидным книжным шкафом. Подавив чувство страха, д’Агоста последовал за ним.

Маленькая ниша привела их к двери из красного дерева. Пендергаст открыл ее, явив небольшую комнату неправильной формы, шириной около шести футов и длиной пятнадцать футов, с деревянной обшивкой и персидским ковром. Когда луч фонаря агента обвел комнату, взгляд д’Агосты сразу же захватило причудливое зрелище: на правой стене была установлена серия мемориальных досок и на каждой из них стояла человеческая голова. В этой экспозиции все выглядело странным и застывшим в своей неподвижности совершенства: красиво сохранившиеся головы, блестящие стеклянные глаза, свежая, естественного цвета кожа, тщательно расчесанные и уложенные волосы, вощеные лица и — что смотрелось особенно гротескно — небольшая улыбка... выражение, которое Палач придал каждой из своих жертв. В воздухе висел запах формалина.

Под каждой мемориальной доской была привинчена небольшая латунная табличка, с выгравированным на ней именем. Несмотря на охватившее его омерзение, д’Агоста в то же время испытывал некое чувство очарования и последовал за агентом ФБР к жуткой стене небольшой тайной комнаты.

«ГРЕЙС ОЗМИАН» прочитал он на табличке под первой головой: девушка, крашеная блондинка с удивительно красивым лицом, красной помадой и зелеными глазами.

«МАРК КАНТУЧЧИ» прочитал он мемориальную надпись под второй головой: пожилой, седой, грузный мужчина с карими глазами и странной, кривоватой улыбкой.

Вереница выставленных голов все продолжалась, уводя своих зрителей вглубь секретной комнаты, пока они не добрались до единственной пустой мемориальной доски. Под ней так же была латунная табличка.

«АЛОИЗИЙ ПЕНДЕРГАСТ» прочитал лейтенант надпись, выгравированную на ней.

В дальнем конце комнаты стояло шикарное кожаное кресло с небольшим столиком рядом с ним, на котором стоял хрустальный графин и бокал для бренди. Рядом со столом возвышалась стеклянная лампа Тиффани. Пендергаст подошел к ней и, потянув за шнур, включил ее. Комната внезапно осветилась мягким светом, шесть выставленных голов, отбросили на потолок чудовищные тени.

— Комната трофеев Озмиана, — пробормотал Пендергаст, возвращая фонарик обратно в карман.

Д\'Агоста сглотнул.

— Сумасшедший сукин сын.

Он не мог оторвать глаз от пустой мемориальной доски в конце ряда — той, которая была предназначена для Пендергаста.

— Сумасшедший, да, но надо отдать должное, это был человек необычайного криминального мастерства — крушил защиту, скрывался на виду, исчезал почти бесследно. Возьмите, к примеру, очень дорогую силиконовую маску, которую он, должно быть, использовал для того, чтобы сыграть роль Роланда МакМерфи. Дополните эти навыки чрезвычайным интеллектом, полным отсутствием сострадания и сочувствия и высокой степенью амбиций, и вы получите психопата высшей категории.

— Но кое-чего я все-таки не понимаю, — сказал д’Агоста. — Как он забрался в дом Кантуччи? Я имею в виду, что таунхаус жертвы представлял собой крепость: и специалист по безопасности Марвин, и все остальные утверждали, что только работник «Шарп и Гунд» мог пройти мимо сигнализацию и датчиков.

— Это не так уж сложно для такого компьютерного гения, как Озмиан, в полном распоряжении которого в любое время дня и ночи была целая команда хакеров, не просто очень хорошо оплачиваемых, но и подвергавшихся шантажу со стороны своего работодателя за их предыдущие хакерские преступления. И все это происходило в одной из самых продвинутых и мощных интернет-компаний мира, имеющей доступ ко всем новейшим цифровым технологиям. Посмотрите, что он и его люди сделали, чтобы оклеветать этого репортера, Гарримана. Дьявольски выдающаяся работа. Наличие под рукой такого мозгового центра, сделало бы проникновение в резиденцию Кантуччи не таким уж трудным делом.

— Да, это имеет смысл.

Пендергаст повернулся, чтобы уйти.

— Хм, Пендергаст?

Агент повернулся.

— Да, Винсент?

— Я думаю, что я должен перед вами извиниться.

Пендергаст вопросительно изогнул брови.

— Я был глуп, я отчаянно нуждался в ответах — все, начиная мэром и заканчивая всеми остальными, обещали надрать мне задницу... Я повелся на эту проклятую теорию мотивации репортера. И затем я отмахнулся от вас, когда вы попытались предупредить меня, что она была ошибочной…

Пендергаст вскинул руку, пытаясь заставить его замолчать.

— Мой дорогой Винсент, теория Гарримана на самом деле выглядела весьма привлекательно и отвечала всем фактам, но дальше этого дело не зашло, и вы не были единственным, кто принял ее. Урок для всех нас: все не так, как кажется.

— Это точно, — д\'Агоста кивнул на ужасный ряд трофейных голов. — Я и за миллион лет не додумался бы до этого.

— Поэтому наш отдел поведенческого анализа не смог составить профиль убийцы. Потому что он не был, психологически говоря, серийным убийцей. Фактически он был sui generis.

— «Милый, добрый»? Вы о чем? Что за хрень?

— Просто старое латинское высказывание. Оно означает «уникальный, единственный в своем роде».

— Давайте уйдем отсюда, я не могу здесь больше находиться.

Пендергаст последний раз взглянул на пустую мемориальную доску со своим именем.

— Sic transit gloria mundi, —прошептал он на латыни.

Затем он отвернулся и быстро вышел из маленькой комнаты ужасов.



***



Они вернулись в обширную гостиную апартаментов Озмиана с ее прекрасными видами. Д\'Агоста подошел к окну и глубоко вздохнул.

— Как бы я желал забыть некоторые вещи.

— Стать свидетелем зла — значит стать человеком.

Пендергаст присоединился к нему у окна, и они некоторое время просто молча любовались видом. Зимний пейзаж Нью-Йорка был залит бледно-желтым светом умирающего дня.

— Как это ни странно, но этот осел Гарриман был прав в отношении богачей, разрушающих этот город, — сказал д\'Агоста. — Это даже в некотором роде смешно, что убийца оказался одним из них — очередным супер-богатым, отъявленным ублюдком, получавшим свои радости за счет жизни всех остальных. Я хочу сказать, вы только взгляните на это место! Оно вызывает у меня тошноту: все эти надменные задницы в своих пентхаусах, уверенные в том, что они господствуют над городом, только потому, что имеют лимузины, шоферов и дворецких...

Его голос внезапно оборвался, и он почувствовал, как его лицо заливает яркий румянец.

— Простите. Вы же знаете, что я не имел в виду лично вас.

И тут он впервые услышал смех Пендергаста.

— Винсент, если перефразировать высказывание одного мудреца: «важно не содержание банковского счета, а важен сам характер». Пропасть между богатыми и рядовыми обывателями — ложная дихотомия[44] — и она-то и скрывает настоящую проблему: в мире много злых людей, как богатых, так и бедных. Вот это и есть реальная пропасть — между теми, кто стремится делать добро, и теми, кто заботится только о себе. Деньги всего лишь усиливают вред, который могут нанести богатые, и, конечно же, позволяют им проворачивать свои темные делишки и злодеяния на виду у всех нас.

— Так в чем же ответ?

— Перефразирую другого мудреца: «Богатые всегда будут среди нас». Получается, что на этот вопрос нет однозначного ответа. Мы можем лишь постараться не использовать наши деньги в качестве инструмента угнетения и подрыва демократии.

Д\'Агосту удивило то, куда завели их эти странные рассуждения.

— Да, но этот город, Нью-Йорк, меняется. Теперь только богатые могут позволить себе Манхэттен. Бруклин и даже Куинс катятся к тому же. Где обычные работяги, как я, будут жить через десять, двадцать лет?

— Для этого есть Нью-Джерси.

Д\'Агоста вздохнул.

— Вы шутите, не так ли?

— Боюсь, что комната ужасных трофеев вызвала у меня неуместный сарказм.

Д\'Агоста немедленно все понял. Это напомнило ему тех судмедэкспертов, которые, находясь рядом с выпотрошенной жертвой, лежащей на каталке, травили шутки о спагетти и фрикадельках. Так или иначе, им просто было жизненно необходимо неким образом изгнать ужас того, что они только что видели, и это достигалось неуместными шутками.

— Вернемся к делу, — поспешно сказал Пендергаст, — я должен признаться, что чувствую себя поверженным и получившим по заслугам.

— В смысле?

— Озмиан обвел меня вокруг пальца. Пока он не попытался подсунуть нам Хайтауэра, я и не думал, что он может быть нашим подозреваемым. Это будет беспокоить меня еще очень и очень долго.

Эпилог




Два месяца спустя


Заходящее солнце золотило отроги отдаленной индийской гряды Гималайских гор, бросающих длинные тени на предгорья и каменистые долины. В штате Химачал-Прадеш у основания хребта Дхауладхар, примерно в пятидесяти милях к северу от Дхарамсалы, стояла тишина, только издали доносились звуки тибетских длинных труб, призывающих монахов к молитве.

Дорога выходила из кедровых лесов и вливалась в извилистый серпантин, вьющийся между неприступными скалами и утесами, начиная свое долгое восхождение к вершине Хануман-джи-Ка-Тиба или — как ее еще называли — Белой горе, самому высокому пику гряды, вздымавшемуся на высоту 18 500 футов. Примерно через две мили почти невидимая тропа отделялась от главной дороги и, уводя от подъема, огибала отвесный склон, как будто прорезанный в скале, после чего еще несколько раз делала сужающиеся повороты, от которых замирало сердце, пока, наконец, не доходила до скалистого мыса. На этом месте уже много сотен лет стоял большой монастырь, построенный из дикого камня и едва различимый на склоне горы, которая его окружала. Резные украшения его покатых бастионов и остроконечных крыш, выглядели почти полностью изношенными временем и погодой.

Констанс Грин проводила время в маленьком патио, расположенном наверху монастыря и с трех сторон окруженном колоннадой, которая открывала прекрасный вид на раскинувшуюся внизу долину. Она сидела неподвижно, наблюдая, как мальчик четырех лет играет у ее ног. Он укладывал ряд молитвенных четок в узор восхитительной сложности, удивительной для ребенка его возраста.

Сейчас трубы издали второй печальный аккорд, и в затемненном дверном проеме появился некто: мужчина чуть старше пятидесяти, одетый в мантию буддийского монаха алого и шафранного цветов. Он взглянул на Констанс, улыбнулся и кивнул.

— Время пришло, — сказал мужчина на английском языке с небольшим тибетским акцентом.

— Я знаю.

Она раскрыла объятия, и мальчик поднялся и обнял ее. Констанс поцеловала его в лоб, и затем по очереди в обе щеки, после чего отпустила его и позволила монаху по имени Церинг взять его за руку и, миновав весь двор, отвести в цитадель монастыря.

Отпершись на одну из колонн, Констанс посмотрела на необъятную, горную панораму. Откуда-то снизу она услышала шум: голоса, ржание лошади. Видимо, в монастырь приехал посетитель. Констанс не обратила на это никакого внимания. Она окинула вялым взглядом далекий лес, росший у подножия гор и потрясающие отроги Белой горы, которая высилась рядом с ней. Запах сандалового дерева стал разноситься вместе со знакомыми звуками песнопений. Посмотрев на обширную панораму, она ощутила — как это часто бывает в наши дни — смутное чувство неудовлетворенности, потребности свершения, решения поставленной задачи. Ее беспокойство озадачило ее: она была со своим сыном, в прекрасном и спокойном месте, походящим для медитативных размышлений и созерцаний. Чего еще ей было желать? И все же ее беспокойство только усиливалось.

— Введи меня во все возможные несчастья, — тихо пробормотала она древнюю буддийскую молитву. — Только таким путем я смогу превратить зло в добро.

Теперь голоса зазвучали в темном проходе позади нее, и она обернулась. Через мгновение во двор вошел высокий мужчина, одетый в пыльный костюм для путешествий.

В изумлении Констанс вскочила на ноги.

— Алоизий!

— Констанс, — откликнулся он.

Он направился к ней быстрым шагом, но затем внезапно остановился, как будто почувствовал неуверенность. После неловкой заминки он жестом предложил ей расположиться на зубчатых стенах. Они сидели бок о бок, и она просто смотрела на него — слишком удивленная его внезапным и неожиданным появлением, чтобы говорить.

— Как ты? — спросил он.

— Хорошо, спасибо.

— А твой сын?

Ее лицо засияло.

— Он самый прекрасный мальчик на свете: он очень быстро учится, буквально излучает счастье и к тому же полон доброты и сострадания. Чтобы встретиться с ним с холмов спускаются дикие животные и птицы, они совершенно его не боятся, а он выходит к ним и кормит их с рук. Монахи говорят, что он — воплощение всех их надежд и даже больше.

После этого рассказа отчего-то было сложно продолжить разговор. На патио опустилось неловкое молчание. Пендергаст выглядел странно неуверенным. Казалось, ему потребовалось собрать в кулак все свои силы, чтобы снова заговорить.

— Констанс, мне нелегко… и я не могу в достаточной мере изящно выразить словами то, что должен сказать. Поэтому я скажу как можно проще. Ты должна вернуться со мной.

Эта просьба оказалась еще более неожиданной, чем его приезд сюда. Констанс так и не нашла, что ему ответить.

— Ты должна вернуться домой.

— Но мой сын…

— Его место здесь, среди монахов, в качестве Ринпоче. Ты только что сказала, что он превосходно подходит для этой роли. Но ты не монах. Твое место в мире — в Нью-Йорке. Ты должна вернуться домой.

Она глубоко вздохнула.

— Все не так просто.

— Я понимаю.

— Есть еще один вопрос, который надо обсудить... — она запнулась, не находя слов. — Что именно будет… что это будет значить для нас?

Совершенно неожиданно он взял ее руки в свои.

— Я не знаю.

— Но как ты пришел к такому решению? Что произошло?

— Я избавлю тебя от подробностей, — сказал он. — Но совсем недавно была ночь, когда я с полной уверенностью знал, что вот-вот умру. Понимаешь, я знал это, Констанс. И в тот момент — в те последние минуты жизни — внезапно я подумал о тебе. Позже, когда опасность миновала, и я понял, что, в конце концов, буду жить, у меня было время подумать о случившемся. Тогда я понял, что жить без тебя… оно того не стоит. Мне нужно, чтобы ты была рядом со мной. Какими именно будут наши отношения: как у опекуна и подопечной? Дружескими или... я не знаю... нам еще предстоит это решить. Я... я только прошу, чтобы в этом вопросе ты набралась терпения. Но, несмотря на это, остается еще один факт: я не могу жить без тебя.

Пока он говорил, Констанс пристально всматривалась в его лицо. В выражении его была заметна напряженность, и в сверкающих, напоминающих лед, серебристых глазах застыл взгляд, который она раньше никогда не видела.

Он крепче сжал ее руки.

— Пожалуйста, поехали домой.

Долгое время Констанс молчала, не сводя с него глаз… а потом — почти незаметно — кивнула.