Ральф покачал головой:
– Я вообще ничего не знал, Джек. Это шеф тебя послал. Я не буду повторять: брось винтовку. Хватит.
Джек задумался… или сделал вид, что задумался. Потом очень медленно поднял винтовку, перемещая ладони со ствола к спусковому крючку.
– Я не хочу умирать так же, как мать. Не хочу и не буду. Нет, сэр. Спасибо. Сначала я застрелю твою подругу, а потом и тебя, Ральф. Если ты меня не остановишь.
– Не надо, Джек. Это последнее предупреждение.
– Засунь свое предупреждение себе в…
Джек попытался прицелиться в Холли. Она даже не шелохнулась. Ральф шагнул вперед, закрывая ее собой, и выстрелил трижды. На небольшом пятачке среди скал грохот выстрелов прозвучал оглушительно громко. Одна пуля – за Хоуи, вторая – за Алека, третья – за Юна. Расстояние было великовато для пистолета, но «глок» – отличная пушка, и свой норматив по стрельбе Ральф всегда выполнял без проблем. Джек Хоскинс упал, и Ральфу показалось, что за секунду до смерти у него на лице отразилось искреннее облегчение.
17
Тяжело дыша, Ральф уселся на каменный выступ напротив щита-указателя. Холли подошла к Хоскинсу, опустилась на колени и перевернула труп на спину. Рассмотрела его и вернулась к Ральфу.
– Укус был не один.
– Наверняка гремучая змея. И явно немаленькая.
– Но еще раньше его отравило что-то другое. Что-то похуже любого змеиного яда. Он называл его человеком в татуировках, мы называем его чужаком. Эль Куко. Пора с этим покончить.
Ральф подумал о Хоуи и Алеке, лежавших мертвыми на другой стороне этого проклятого холма. У них были семьи. И у Юна – живого, но раненого, терпящего боль, возможно, уже впавшего в болевой шок, – тоже была семья.
– Да, вы правы. Хотите взять мой пистолет? А я возьму винтовку.
Холли покачала головой.
– Ну, ладно. Пойдем.
18
После первого поворота узкая тропинка, ведущая к входу Ахиги, расширилась и пошла под уклон. Выступы скал по обеим ее сторонам покрывали пиктограммы древних индейцев. Некоторые изображения были дополнены или полностью закрашены современными граффити.
– Он знает, что мы придем, – сказала Холли.
– Да. Жалко, что у нас нет фонаря.
Холли сунула руку в боковой карман пиджака – в тот, который сильнее всего оттопыривался, – и достала ультрафиолетовый фонарик, купленный вчера в «Хоум депо».
– Холли, вы потрясающая, – сказал Ральф. – А пары касок у вас там не завалялось?
– Не обижайтесь, Ральф, но с чувством юмора у вас проблемы. Надо над ним поработать.
На следующем повороте они вышли к естественному углублению в скале, расположенному на высоте около четырех футов над землей. Над ним виднелась поблекшая надпись черной краской: «НИКОГДА НЕ ЗАБУДЕМ». В нише стояла пыльная ваза с тонкими засохшими стеблями, похожими на пальцы скелета. Лепестки, когда-то крепившиеся к этим стеблям, давным-давно обратились в труху. Но кое-что сохранилось. Вокруг вазы лежало с полдюжины пластмассовых фигурок вождя Ахиги – вроде той, что выпала из кармана одного из близнецов Джеймисонов, когда они забрались глубоко в недра земли, где и сгинули навсегда. Игрушки растрескались на жарком солнце и пожелтели от времени.
– Люди сюда приходили, – заметила Холли. – Мальчишки, судя по граффити. Но эту нишу вандалы не тронули.
– Даже не прикасались к ней, судя по всему, – сказал Ральф. – Пойдем. Юн там один, с пулевым ранением и раздробленным локтем.
– Да, ему наверняка очень больно. Но нам нужно быть осторожнее. Это значит, что не стоит спешить.
Ральф взял Холли под локоть.
– Если этот чужак порешит нас обоих, Юн останется совсем один. Может быть, вам стоит вернуться?
Она подняла руку и показала на небо, на столб черного дыма, поднимавшегося от горящего джипа.
– Его видно издалека. Кто-нибудь увидит и приедет. И если с нами что-то случится, Юн будет единственным, кто знает правду.
Она стряхнула его руку и зашагала вперед. Ральф бросил прощальный взгляд на маленький самодельный алтарь, не потревоженный за столько лет, и последовал за Холли.
19
Когда Ральф уже начал думать, что тропа Ахиги приведет их обратно к сувенирной лавке, дорожка резко свернула влево, почти развернувшись в обратную сторону, и вышла к входу в пещеру, больше похожему на садовый сарай, притулившийся у скалы. Когда-то он был покрашен зеленой краской, теперь выцветшей и облупившейся. Дверь была приоткрыта. С двух сторон от двери висели предупреждающие таблички. Защитный пластик помутнел от времени, но надписи еще читались: «ВХОД КАТЕГОРИЧЕСКИ ВОСПРЕЩЕН» – слева и «ЗАКРЫТО ПО РАСПОРЯЖЕНИЮ МЭРИСВИЛЛСКОГО ГОРОДСКОГО СОВЕТА» – справа.
Ральф подошел к двери, держа «глок» наготове. Он сделал знак Холли, чтобы та встала сбоку, у каменистой стены, потом рывком распахнул дверь и пригнулся, выставив пистолет перед собой. Внутри оказалась небольшая площадка, абсолютно пустая, если не считать сваленных в кучу досок, явно отодранных от входа в узкую, высотой около шести футов расщелину, ведущую в темноту. Обломанные концы досок так и торчали в скале, прикрученные здоровенными, проржавевшими от времени болтами.
– Ральф, взгляните. Как интересно…
Придерживая дверь рукой, Холли склонилась над сломанным замком. Не просто сломанным, а раскуроченным, подумал Ральф. Как будто его взломали не ломом или монтировкой, а попросту раздолбили чем-то тяжелым вроде камня.
– Что, Холли?
– Это односторонний замок. Запирается только снаружи. Они, наверное, надеялись, что близнецы Джеймисоны или кто-то из первой спасательной партии еще живы и смогут найти этот выход. И позаботились, чтобы дверь можно было легко открыть изнутри.
– Но никто так и не вышел.
– Да. – Холли подошла к входу в расщелину. – Чувствуете запах?
Да, Ральф чувствовал запах и знал, что они стоят на пороге совершенно другого мира. Из темноты пахло прогорклой сыростью и чем-то еще: чем-то едким и сладковатым. Это был запах гниющей плоти – слабый, но различимый. Ральф подумал о канталупе из детства, о копошившихся в ней личинках.
Они вошли в темную расщелину. Ральф был высоким, но ему не пришлось пригибаться. Холли включила фонарик, посветила вперед, в глубину каменного коридора, уходившего вниз, в недра холма, потом направила луч им под ноги. Они оба увидели вереницу блестящих капель, тянувшихся в темноту. Холли тактично не стала указывать Ральфу, что это было то же самое вещество, которое ее самодельная ультрафиолетовая вспышка высветила в гостиной Андерсонов.
Первые шестьдесят футов они прошагали плечом к плечу, но потом тоннель сузился. Холли отдала фонарик Ральфу. Он взял его в левую руку, потому что в правой был пистолет. Стены тоннеля сверкали вкраплениями минералов: красных, сиреневых, желтовато-зеленых. Изредка Ральф направлял луч фонарика вверх, чтобы убедиться, что Эль Куко не наблюдает за ними с потолка, прячась среди сталактитов. Здесь, внутри, было довольно тепло (Ральф где-то читал, что температура в пещерах держится примерно на уровне среднегодовой температуры того региона, где они расположены), но после жаркого солнца казалось, что холодно. Тем более если учесть, что они оба вспотели от страха. Откуда-то из глубины тянуло сквозняком, холодившим их разгоряченные лица и доносившим до них этот едва уловимый гнилостный запах.
Ральф резко остановился, и Холли налетела на него сзади.
– Что такое? – прошептала она.
Вместо ответа он посветил фонарем на щель в скалистой стене слева. Рядом с ней было написано краской из баллончика: «ПРОВЕРЕНО» и «НИКОГО».
Они двинулись дальше, медленно и осторожно. Ральф не знал, что сейчас чувствует Холли, но ему самому было страшно. Страх разрастался внутри вкупе с жуткой уверенностью, что он уже никогда не увидит жену и сына. И солнечный свет. Как удивительно быстро человек начинает скучать по свету солнца. Ему казалось, что если они все-таки выберутся отсюда, он будет пить солнечный свет, словно воду.
Холли прошептала:
– Ужасное место.
– Да. Вам лучше вернуться.
Вместо ответа она легонько подтолкнула его в спину.
Они прошли мимо еще нескольких ответвлений от главного коридора. Все были отмечены теми же двумя словами: «ПРОВЕРЕНО», «НИКОГО». Как давно их написали на этих стенах? Если в то время Клод Болтон был еще подростком, значит, прошло как минимум пятнадцать лет. Может быть, двадцать. И кто побывал здесь с тех пор, не считая их чужака? Зачем они приходили? Что они здесь забыли? Холли права: это ужасное место. Ральфа не покидало тягостное ощущение, будто он похоронен заживо, и с каждым шагом, с каждой секундой оно становилось все сильнее. Он заставлял себя вспоминать. Поляну в Хенли-парке. И Фрэнка Питерсона. И кровавые отпечатки пальцев на ветке, где наружный слой коры был содран из-за многократных проникающих ударов. И Терри Мейтленда, когда тот спросил Ральфа, как он облегчит свою совесть. Спросил за секунду до смерти.
Ральф шел вперед.
Внезапно тоннель сузился еще больше, но не потому, что сомкнулись стены, а потому, что по обеим сторонам громоздились груды каменных обломков. Ральф посветил вверх и увидел глубокую выемку в потолке, вызывавшую ассоциации с дыркой в десне после удаления зуба.
– Холли, смотрите. Вот здесь и случился обвал. Они, наверное, вытащили наружу все крупные обломки, когда разгребали завалы. А то, что осталось… – Ральф обвел лучом фонарика кучи камней, высветив сверкающие вкрапления минералов.
– То, что осталось, просто сгребли в сторону, – закончила за него Холли. – Чтобы не возиться.
– Да.
Они пошли дальше. Правда, широкоплечему Ральфу теперь пришлось продвигаться боком. Он вернул Холли фонарик и поднял правую руку к лицу, держа пистолет у щеки.
– Светите так, чтобы луч проходил у меня под рукой. Направляйте его прямо вперед. Чтобы никаких сюрпризов.
– Х-хорошо.
– Вы замерзли?
– Да. Говорите тише, а то он услышит.
– И что с того? Он знает, что мы идем. Вы правда считаете, что пуля его убьет? Вы…
– Стойте, Ральф! Стойте! Не наступите!
Он замер на месте с гулко колотящимся сердцем. Холли посветила фонариком ему под ноги. Рядом с последней грудой каменных обломков, за которой тоннель вновь расширялся, лежал труп собаки или койота. Наверное, все же койота. Понять было невозможно, потому что у трупа отсутствовала голова. Живот был разворочен, внутренности выскоблены дочиста.
– Вот откуда был запах, – сказала Холли.
Ральф осторожно перешагнул мертвого зверя. Но через десять шагов снова остановился. Да, это был койот. Вот его голова. Казалось, она смотрела на них с выражением крайнего изумления, и поначалу Ральф даже не понял, почему у него вдруг возникла такая мысль.
Холли сообразила быстрее.
– У него нет глаз, – сказала она. – Он съел все потроха, но ему не хватило. И он выел ему глаза. Бедный зверь.
– Значит, чужак питается не только человеческим мясом и кровью. И человеческим горем.
– Это все из-за нас, – тихо произнесла Холли. – Главным образом из-за вас и лейтенанта Сабло. Сейчас у него должно быть время спячки, а ему приходится бодрствовать и скрываться. У него нет возможности добыть пищу привычным способом. Наверное, он очень голоден.
– И слаб. Вы говорили, он должен быть слабым.
– Будем надеяться, – сказала Холли. – Все-таки жуткое место. Ненавижу замкнутые пространства.
– Вы всегда можете…
Она опять подтолкнула его в спину.
– Не стойте на месте. И смотрите под ноги.
20
След из бледных светящихся капель тянулся все дальше и дальше. Про себя Ральф называл их каплями пота чужака. Был ли это холодный пот страха, как у него самого? Ральф надеялся, что да. Он надеялся, что эта тварь, затаившаяся в темноте, очень сильно напугана.
Они с Холли миновали еще несколько расщелин в скалистых стенах, уже не отмеченных надписями. Слишком узко; сквозь такие тесные щели не протиснулся бы даже ребенок. Ни туда, ни обратно. Теперь Ральф и Холли снова шагали плечом к плечу, хотя места оставалось впритык. Им было слышно, как где-то вдали капает вода, и один раз Ральф почувствовал новый сквозняк, дувший откуда-то сбоку. Легкое прикосновение к левой щеке, словно ласка призрачных пальцев. Сквозняк шел из узкой расщелины, и движение воздуха создавало гулкий, стонущий звук, как будто кто-то невидимый в темноте дул в пустую стеклянную бутылку. Да, ужасное место. Даже не верится, что люди охотно платили деньги, чтобы войти в этот каменный склеп. Хотя эти люди, конечно, не знали того, что знал и во что теперь верил Ральф. Да, теперь он поверил. Здесь, в темноте, глубоко в недрах земли, можно поверить во что угодно, даже в то, что всегда представлялось тебе невозможным, совершенно нелепым и смехотворным.
– Осторожнее, – сказала Холли. – Там снова сюрприз.
На этот раз – пара сусликов, разодранных в клочья. И чуть дальше – останки гремучей змеи, несколько рваных лохмотьев кожи с характерным ромбовидным рисунком.
Вскоре Ральф с Холли вышли к вершине крутого спуска с таким гладким полом, словно его отполировали специально. Ральф подумал, что это может быть русло какой-нибудь древней подземной реки, существовавшей еще во времена динозавров и пересохшей задолго до рождества Христова. Вдоль одной стороны спуска тянулись вбитые в стену металлические перила, покрытые пятнами ржавчины. Холли посветила на них фонариком, и стали видны не только светящиеся капли, но и вполне четкие отпечатки ладоней и пальцев. Отпечатки, которые наверняка совпадут с отпечатками Клода Болтона, подумал Ральф.
– Сукин сын был осторожен. Не хотел поскользнуться и грохнуться, да?
Холли кивнула:
– Наверное, это тот самый тоннель, который Люба назвала Чертовой горкой. Смотрите под но…
Откуда-то снизу и сзади донесся грохот падающих камней, за которым последовал едва различимый глухой удар, отдавшийся дрожью у них в ногах. Ральф вспомнил, что где-то читал, что даже сплошные ледники иногда могут сдвигаться без всякой видимой причины. Холли испуганно посмотрела на него.
– Думаю, это нестрашно. Эти пещеры уже много веков беседуют сами с собой.
– Да, но беседа стала значительно оживленнее после землетрясения, о котором рассказывала Люба. Землетрясения в две тысячи седьмом.
– Вы всегда можете…
– Нет, не могу. Я должна дойти до конца.
Да, Ральф ее понимал.
Они осторожно спустились вниз, держась за перила, но стараясь не прикасаться к светящимся отпечаткам ладоней того, кто прошел здесь перед ними. У подножия спуска висела табличка:
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ЧЕРТОВУ ГОРКУ
СОБЛЮДАЙТЕ ОСТОРОЖНОСТЬ
ДЕРЖИТЕСЬ ЗА ПОРУЧЕНЬ
Внизу тоннель стал еще шире. Ральф с Холли остановились под высоким арочным сводом. Когда-то он был облицован досками, но теперь часть облицовки сгнила, обнажив голый камень – кости земли.
Холли сложила ладони рупором и негромко окликнула:
– Есть кто-нибудь?
Ее голос вернулся, размноженный эхом: Кто-нибудь… то-нибудь… то-нибудь…
– Так я и думала, – сказала она. – Это Чертог звука. Большая пещера, о которой говорила Люба…
– Привет.
Ривет… ивет… ивет…
Голос был тихим, но у Ральфа перехватило дыхание. Холли вцепилась ему в плечо, впилась пальцами, словно когтями.
– Раз уж вы здесь…
Уж вы… здесь… вы здесь… десь…
– …и потратили столько сил, чтобы меня разыскать, входите.
21
Они прошли под высоким каменным сводом бок о бок. Холли держала Ральфа за руку, словно взволнованная невеста перед алтарем. Фонарик был у нее, а у Ральфа был «глок», и Ральф собирался выстрелить, как только увидит цель. Но цели он не видел. Пока.
Они вышли на каменный выступ, нависавший балконом над полом главной пещеры на высоте около семидесяти футов. Вниз можно было спуститься по металлической винтовой лестнице. Холли подняла взгляд, и у нее закружилась голова. Лестница уходила вверх еще футов на двести, минуя широкий пролом в скале (очевидно, выход из основного тоннеля), до самого потолка, откуда свисали гигантские каменные сосульки. Теперь стало понятно, что изнутри холм был полым, как муляж торта в витрине кондитерской. Участок лестницы ниже выступа, на котором стояли Ральф с Холли, выглядел более-менее целым. Но наверху одна секция частично сорвалась с державших ее болтов и висела над пустотой.
Внизу, в круге света от самого обыкновенного электрического торшера – из тех, что есть в каждой гостиной в любом мало-мальски приличном доме, – их ждал чужак. Змеившийся по полу провод торшера подсоединялся к тихо гудевшей красной коробке с надписью «ХОНДА». На самой границе света и тьмы виднелась раскладушка, накрытая одеялом.
За годы службы в полиции Ральф повидал немало преступников, скрывавшихся от правосудия, и этот чужак – эта тварь, за которой они охотились, – мог быть любым из таких беглецов: исхудавший, с ввалившимися глазами, потрепанный. Он был в джинсах, грязной белой рубашке, замшевой безрукавке и потертых ковбойских сапогах. На первый взгляд безоружный. Он смотрел на них снизу вверх, запрокинув голову с лицом Клода Болтона: короткие черные волосы, высокие скулы, намекавшие на примесь индейской крови, черная эспаньолка. С такой высоты Ральф не мог разглядеть татуировок на пальцах, но знал, что они есть.
Человек в татуировках, так называл его Хоскинс.
– Если вы и вправду хотите общаться, вам придется спуститься сюда. Меня лестница выдержала, но сразу предупреждаю: она не особенно прочная. – Его слова, произнесенные тихим будничным голосом, удвоились эхом, утроились, перекрывая друг друга, словно там был не один чужак, а целая группа чужаков, прячущихся в густом сумраке за пределами круга света от единственного торшера.
Холли шагнула к лестнице, но Ральф ее остановил:
– Я пойду первым.
– Лучше я, потому что я легче.
– Я пойду первым, – повторил он. – Когда я спущусь – если спущусь, – пойдете вы. – Он говорил тихо, но предполагал, что из-за здешней акустики чужак слышит каждое слово. Будем надеяться, подумал Ральф. – Но остановитесь в десяти-двенадцати ступенях до пола. Мне надо с ним поговорить.
Он пристально смотрел на нее, смотрел прямо в глаза. Она быстро взглянула на «глок» у него в руке, и Ральф едва заметно кивнул. Нет, он не собирался разговаривать с чужаком. Время для разговоров прошло. Один выстрел в голову, и можно будет идти домой. Если на них не обрушится потолок.
– Хорошо, – сказала она. – Только будьте осторожнее.
Осторожность тут не поможет – старая лестница либо выдержит, либо нет, – но по пути вниз Ральф упрямо твердил себе, что весит не так уж много. Лестница скрежетала и тряслась под ногами.
– Пока все неплохо, – сообщил чужак. – Держитесь ближе к стене, так безопаснее.
Езопаснее… паснее… паснее…
Ральф добрался до последней ступеньки. Чужак стоял неподвижно рядом со своим торшером, таким уютно-домашним и до ужаса неуместным в этих мрачных пещерах. Может быть, он купил этот торшер – и генератор, и раскладушку – в «Хоум депо» в Типпите? Да, наверное, подумал Ральф. Похоже, в этой дремучей техасской глуши все дороги ведут в «Хоум депо». Впрочем, это не имело значения. Лестница за спиной Ральфа снова заскрежетала и заходила ходуном: Холли начала спускаться.
Теперь, оказавшись лицом к лицу с чужаком, Ральф изучал его почти с любопытством ученого-натуралиста. С виду чужак выглядел как человек, но все равно было в нем что-то странное, что-то неуловимо неправильное. Как будто смотришь на картинку, немного скосив глаза. Ты точно знаешь, что изображено на картинке, но изображение выходит слегка перекошенным и чуть-чуть не таким, каким должно быть. Лицо Клода Болтона, но подбородок другой, не закругленный, а квадратный, с продольной ямочкой. Справа линия подбородка длиннее, чем слева, из-за этого лицо получается скошенным на одну сторону, почти гротескным. Волосы принадлежали Клоду, черные и блестящие, как вороново крыло, но в них пробивались пряди рыжевато-каштанового оттенка. Однако больше всего поражали глаза. Один – карий, как у Клода, другой – голубой.
Ральф узнал эту ямочку на подбородке и эти волосы, отдающие в рыжину. И самое главное – голубой глаз. Да и как было не узнать? Он видел, как остекленели глаза Терри Мейтленда, умершего у здания окружного суда не столь давним жарким июльским утром.
– Ты еще не закончил меняться. Та проекция, которую видела моя жена, может, и была точной копией Клода, но ты сам еще только в процессе, да? Ты еще не готов.
Он рассчитывал, что это будут последние слова, которые услышит чужак в своей жизни. Протестующий лязг металлической лестницы у него за спиной уже затих. Это значило, что Холли остановилась на безопасной высоте. Ральф поднял «глок» и обхватил правое запястье левой рукой.
Чужак раскинул руки навстречу выстрелу.
– Убей меня, если хочешь, детектив. Но заодно ты убьешь и себя, и свою подругу. Я не могу читать твои мысли, у меня нет к ним доступа, как к мыслям Клода, но я знаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь, что один выстрел – это приемлемый риск. Я прав?
Ральф ничего не сказал.
– Конечно, прав. И скажу тебе, это очень большой риск. – Чужак возвысил голос и крикнул: – МЕНЯ ЗОВУТ КЛОД БОЛТОН!
Эхо, пронесшееся по пещере, казалось громче самого вопля. Холли испуганно вскрикнула. Кусок сталактита – возможно, уже надломленный и державшийся на честном слове – сорвался с потолка и обрушился вниз. Он упал далеко за пределами круга света, но Ральф понял намек.
– Раз вы сумели меня разыскать, то наверняка знаете, что здесь произошло. – Чужак опустил руки. – Но если не знаете, я расскажу: двое мальчишек потерялись в тоннелях, и когда их искали спасатели…
– Кто-то выстрелил из ружья, и в одном из тоннелей обрушился потолок, – сказала Холли с лестницы. – Да, мы знаем.
– Это случилось на Чертовой горке, где звук выстрела наверняка был приглушен. – Чужак улыбнулся. – Но кто знает, что произойдет, если детектив Андерсон выстрелит здесь? Весь потолок, может, и не обвалится. Однако часть сталактитов обрушится точно. Может быть, вам удастся от них увернуться. Но если нет, вас расплющит мгновенно. Не исключен и такой вариант, что вся вершина холма рухнет вниз и погребет под обвалом нас всех. Ты готов рискнуть, детектив? Мне показалось, ты был настроен решительно, когда спускался сюда, но шансы, как ты понимаешь, явно не в вашу пользу.
Лестница скрипнула. Холли спустилась еще на ступеньку. Может быть, на две.
Стой на месте, подумал Ральф, но он знал, что не сможет ее удержать, если она решит спуститься. Эта женщина сделает так, как сама сочтет нужным.
– И мы знаем, почему ты прячешься в этих пещерах, – сказала она. – Тут погиб дядя Клода. И его двоюродные братья. Их тела до сих пор где-то здесь.
– Да, они здесь. – Чужак широко улыбнулся, сверкнув золотым зубом. Это был золотой зуб Клода Болтона. И татуировки на руках чужака были татуировками Клода Болтона. – И не только они, но еще и другие, включая двух пацанов, которых они пытались спасти. Я их чувствую сквозь камни. Они совсем рядом. Роджер Болтон и его сыновья – вон там. – Он указал пальцем. – Буквально в двадцати футах под Змеиным брюхом. Я их чувствую сильнее всего. Не только потому, что они так близко. В них текла кровь того, кем я сейчас становлюсь.
– Но в пищу они не годятся, как я понимаю, – сказал Ральф, глядя на раскладушку и на пенопластовый холодильник, стоявший рядом с ней. Вокруг холодильника были разбросаны кости и кусочки звериных шкурок.
– Конечно, нет, – раздраженно ответил чужак. – Но от останков исходит… я даже не знаю… Обычно я ни с кем не обсуждаю такие вещи. Что-то вроде невидимого сияния. Некое излучение, которое чувствую только я. Даже от этих мальчишек исходит сияние, хотя у них оно слабое. Очень слабое. Потому что они глубоко под землей. Погибли, исследуя неизведанные территории Мэрисвиллского провала.
Он опять улыбнулся, на этот раз показав почти все свои зубы. От этой улыбки Ральфу стало не по себе. Наверняка точно так же чужак улыбался, когда убивал Фрэнка Питерсона, когда рвал зубами еще теплую плоть и пил боль умирающего ребенка вместе с его кровью.
– Сияние, как свет ночника? – спросила Холли. В ее голосе слышалось искреннее любопытство. Снова скрипнула лестница. Холли спустилась еще на пару ступенек. Ральф посылал ей отчаянные мысленные сигналы: стой на месте, а еще лучше – иди наверх. Наверх и наружу, обратно под жаркое техасское солнце.
Чужак только пожал плечами.
Возвращайся назад, думал Ральф, обращаясь к Холли. Вот прямо сейчас развернись и иди. Когда я буду уверен, что ты уже вышла наружу, я все-таки выстрелю. Даже если моя жена станет вдовой, а сын лишится отца, я буду стрелять. Это мой долг перед Терри и перед всеми, кто был до него.
– Ночник, – повторила она, спустившись еще на одну ступеньку. – Чтобы было уютнее спать. В детстве у меня был ночник.
Чужак смотрел на нее поверх плеча Ральфа. Сейчас, когда он стоял спиной к свету и его лицо скрывалось в тени, Ральф разглядел странный блеск в его разных глазах. Они как будто светились сами по себе. Вернее, они испускали свечение – тонкими, как бы колышущимися лучами, – и Ральф понял, что имела в виду Грейс Мейтленд, когда говорила, что вместо глаз у ее странного гостя были соломины.
– Уютнее? – задумчиво повторил чужак, словно не совсем понимая значение этого слова. – Да, наверное. Хотя я раньше не думал об этом в таком ключе. Мне важнее информация. Даже мертвые, они излучают сущность Болтонов.
– То есть воспоминания? – Еще шаг на ступеньку ниже. Ральф оторвал левую руку от правой и сделал знак Холли, чтобы она шла назад, хотя знал, что это бесполезно.
– Нет, не воспоминания. – Чужак раздраженно тряхнул головой, но в его голосе Ральф уловил характерное горячечное возбуждение. Он не раз с этим сталкивался на допросах. Конечно, не каждый подозреваемый проявляет желание говорить, но большинство проявляют, потому что их тяготит одиночество в замкнутом пространстве собственных мыслей. А этот чужак слишком долго пробыл наедине со своими мыслями. Всегда один. Неизменно один. Стоит только взглянуть на него, чтобы это понять.
– Тогда что? – Холли стояла на том же месте. Спасибо Господу за малые милости, подумал Ральф.
– Родство по крови. Это не просто воспоминания, передающиеся из поколения в поколение. И не внешнее сходство. Это способ существования. Образ бытия. Это не пища, но сила. Их души исчезли из мира, их ка больше нет, но что-то осталось, даже в их мертвых телах и мозгах.
– Как ДНК, – сказала Холли. – Может быть, память рода. Или расы.
– Да, наверное, можно сказать и так. – Чужак шагнул к Ральфу и поднял руку с надписью «НАДО». – Как эти татуировки. Они не живые, но в них содержится информа…
– Стой! – крикнула Холли, и Ральф подумал: Господи, да она совсем близко. Я даже не слышал, как она спустилась.
Все пространство как будто взорвалось эхом, и что-то с грохотом рухнуло вниз. На этот раз не сталактит, а кусок камня, сорвавшийся с неровной стены.
– Не надо так делать, – сказал чужак. – Не повышай голос, если не хочешь обрушить всю пещеру нам на голову.
Когда Холли снова заговорила, ее голос звучал тише, но все равно звенел от волнения:
– Вспомните, что стало с детективом Хоскинсом, Ральф. Не подпускайте его близко. Он отравляет одним своим прикосновением.
– Только на стадии преображения, – мягко произнес чужак. – Это естественная защита, и она редко убивает. Скорее как ядовитый плющ, а не как радиация. Разумеется, детектив Хоскинс был… скажем так, восприимчив. В силу природной предрасположенности. И, прикоснувшись к кому-нибудь, я могу… не всегда, но часто… проникнуть в их сознание. И в сознание их близких. Так вышло с семьей Фрэнка Питерсона. Я почти ничего и не делал, лишь слегка подтолкнул каждого в том направлении, куда они двигались сами.
– Стой где стоишь, – приказал Ральф.
Чужак поднял татуированные руки.
– Безусловно. Как я уже говорил, пистолет у тебя. Но я не могу вас отпустить. Я, знаете ли, устал бегать с места на место. Мне пришлось слишком рано сорваться и приехать сюда. И пришлось кое-что прикупить, а все эти хлопоты отняли немало сил. Похоже, мы в тупике.
– В который ты сам же себя и загнал, – сказал Ральф. – Ты уже понял, да?
Чужак, в чьем лице все еще оставались ускользающие черты Терри Мейтленда, посмотрел на него, но промолчал.
– С Хитом Холмсом все прошло как надо. Со всеми остальными до Холмса – тоже. Но с Мейтлендом ты прокололся.
– Да, похоже на то, – согласился чужак. Вид у него был слегка озадаченный, но все равно самодовольный. – И все-таки у меня было немало других, имевших железное алиби и безупречную репутацию. При явных уликах и показаниях многочисленных свидетелей алиби и репутация не стоят и ломаного гроша. Люди слепы к тому, что лежит за пределами их восприятия реальности. Вы не должны были меня разыскать. Не должны были даже догадаться о моем существовании, каким бы крепким ни было его алиби. И все-таки вы догадались. Потому что я пришел к зданию суда?
Ральф ничего не сказал. Холли уже спустилась с последней ступеньки и встала рядом с ним.
Чужак вздохнул.
– Да, тут я сглупил. Надо было подумать о телекамерах, но я был слишком голоден. И все же я мог бы и потерпеть. Получается, жадность меня погубила.
– А также чрезмерная самоуверенность, раз уж зашел такой разговор, – сказал Ральф. – Чрезмерная самоуверенность порождает неосторожность. Тебе это скажет любой полицейский.
– Да, наверное, так и есть. Но я думаю, что все равно смог бы уйти безнаказанным. – Чужак задумчиво посмотрел на бледную седую женщину, стоявшую рядом с Ральфом. – Вот кого надо благодарить за мое нынешнее положение. Холли. Клод говорит, что тебя зовут Холли. Что заставило тебя поверить? Как ты сумела уговорить сразу нескольких современных мужчин, не верящих ни во что, что лежит за пределами их пяти чувств, приехать сюда? Ты что-то знаешь? Ты встречала еще кого-то, подобного мне? – В его голосе явственно слышалось возбуждение.
– Мы пришли сюда не для того, чтобы отвечать на твои вопросы, – сказала Холли. В одной руке она держала фонарик, другую спрятала в карман пиджака. Фонарик был выключен; единственный свет шел от торшера. – Мы пришли тебя убить.
– Даже не представляю, как вы собираетесь это сделать… Холли. Будь мы только вдвоем с твоим другом, он, возможно, рискнул бы и выстрелил. Но почему-то мне кажется, что ему не захочется рисковать и твоей жизнью тоже. А если кто-то из вас попытается драться со мной врукопашную, вам меня не одолеть даже вдвоем. Я для вас слишком сильный. И как мы уже выяснили, ядовитый. Да, даже в нынешнем ослабленном состоянии.
– Сейчас мы в тупике, – сказал Ральф, – но это ненадолго. Хоскинс ранил лейтенанта Юнела Сабло из полиции штата. Ранил, но не убил. Юн уже вызвал подкрепление.
– Неплохая попытка, но мимо, – сообщил чужак. – Мобильной связи здесь нет на шесть миль к востоку и на двенадцать к западу. Думаешь, я не проверил?
Ральф на это надеялся, хотя и не слишком рассчитывал. Но у него в рукаве был еще один козырь.
– Хоскинс взорвал машину, на которой мы сюда приехали. Она горит, идет дым. Много дыма.
Он впервые заметил, как на лице чужака промелькнула тревога.
– Это меняет дело. Мне придется бежать. В моем нынешнем состоянии это будет непросто и очень болезненно. Если ты пытался меня разозлить, детектив, у тебя получилось…
– Ты спрашивал, не встречала ли я кого-то вроде тебя, – перебила его Холли. – Нет, точно такого же не встречала… но Ральф точно встречал. Да, ты умеешь менять обличье и крадешь память людей, и из глаз у тебя бьют лучи, но по сути ты – самый обыкновенный сексуальный садист и педофил.
Чужак дернулся, как от удара. Похоже, он даже забыл о горящей машине, посылающей дымовые сигналы в небо.
– Это смешно, оскорбительно и неверно. Чтобы жить, надо питаться. У меня своя пища, у вас – своя. Вы, люди, спокойно едите мясо коров и свиней, специально разводите их на убой. А для меня люди – те же коровы и свиньи.
– Врешь. – Холли сделала шаг вперед. Ральф попытался ее удержать, но она стряхнула с плеча его руку. На ее бледных щеках расцвели два лихорадочных красных пятна. – Твоя способность менять обличье, способность казаться не тем, кто ты есть – не тем, что ты есть, – гарантирует доверие окружающих. Ты мог бы выбрать любого из друзей мистера Мейтленда. Ты мог бы выбрать его жену. Но ты выбрал ребенка. Ты всегда выбираешь детей.
– У них самое нежное мясо! Ты ни разу не ела телятину? Или телячью печень?
– Ты не просто их ешь, ты поливаешь их спермой. – Холли с отвращением скривила губы. – Ты кончаешь прямо на них. – Она издала такой звук, словно ее сейчас вырвет.
– Чтобы оставить ДНК! – крикнул чужак.
– Можно было бы оставить ее как-нибудь по-другому! – крикнула Холли в ответ, и со сводчатого потолка гулкой пещеры сорвался еще один кусок сталактита. – Однако ты не суешь в них свою штуку. Не потому ли, что ты импотент? – Она подняла указательный палец и согнула его крючком. – Да? Я права? Я права?
– Замолчи!
– Ты выбираешь детей, потому что ты педофил, который даже не может орудовать собственным членом, и поэтому тебе приходится прибегать к…
Чужак бросился к ней. Его лицо исказилось от ненависти, и теперь в этом лице не осталось ничего от Клода Болтона или Терри Мейтленда; это было его собственное лицо, такое же черное, страшное и беспощадное, как те каменные глубины, где нашли свою смерть близнецы Джеймисоны. Ральф поднял пистолет, но Холли встала на линию огня, прежде чем он успел сделать выстрел.
– Не стреляй, Ральф, не стреляй!
Еще один кусок сталактита – и довольно большой – обрушился на раскладушку и холодильник чужака. Каменные осколки разлетелись по гладкому полу, искрясь вкраплениями минералов.
Холли достала что-то из оттопыренного бокового кармана пиджака. Длинную белую кишку, как будто набитую чем-то тяжелым. Одновременно Холли включила фонарик и направила ультрафиолетовый луч в лицо чужака. Он поморщился, рявкнул и отвернулся, продолжая тянуть к Холли руки с татуировками Клода Болтона. Она замахнулась белой кишкой и со всей силы ударила. Удар пришелся прямо в висок.
То, что Ральф увидел потом, наверняка будет сниться ему в кошмарах еще много лет. Левая часть головы чужака провалилась внутрь, будто была полой и слепленной из папье-маше. Карий глаз чуть не вылетел из глазницы. Чужак упал на колени, и его лицо потекло, словно сделавшись жидким. За считаные секунды по нему пронеслось около сотни стремительно сменявших друг друга черт: низкие лбы и высокие лбы; кустистые темные брови и тонкие, едва различимые светлые; глубоко посаженные глаза и глаза навыкате; тонкие и широкие губы. Зубы выпячивались и уходили обратно; подбородки выпирали и сглаживались. Но последнее из этих лиц – то, которое удержалось дольше всех, почти наверняка настоящее лицо чужака – оказалось совершенно непримечательным. Такие лица мы видим в толпе ежедневно, скользим по ним взглядом и мгновенно забываем.
Холли ударила еще раз, теперь – по скуле, превратив это невыразительное лицо в жутковатый скомканный полумесяц, напоминавший картинку для детской книжки, нарисованную сумасшедшим художником.
В итоге он просто никто, подумал Ральф. Никто и ничто. Тварь, принимавшая облик Клода, и Терри, и Хита Холмса… полный ноль. Пустота. Только фальшивые фасады. Только сценические костюмы.
Из пробитого черепа чужака, из ноздрей, из смятой дыры на том месте, где раньше был рот, полезли какие-то красноватые черви. Они хлынули на каменный пол пещеры сплошным корчащимся потоком. Тело Клода Болтона сперва задрожало, забилось в судорогах, а потом начало сморщиваться и ссыхаться.
Холли уронила фонарик и подняла повыше свое оружие (теперь Ральф увидел, что это носок, длинный белый мужской носок), держа его двумя руками. Третий, и последний, удар обрушился на голову чужака, прямо ему на макушку. Его лицо раскололось посередине, как гнилая тыква. В открывшейся полости черепа не было мозга: там копошились все те же красные черви, напомнившие Ральфу о личинках внутри совершенно нормальной с виду канталупы. Черви, которые уже вышли наружу, теперь ползли к ногам Холли, извиваясь на гладком полу.
Она попятилась, наткнулась на Ральфа, и у нее подкосились ноги. Он подхватил ее, не давая упасть. Ее лицо было белым как мел. По щекам текли слезы.
– Брось носок, – шепнул Ральф ей на ухо.
Она уставилась на него совершенно ошалелыми глазами.
– На нем эти красные твари.
Она даже не шелохнулась, а только растерянно заморгала, явно не понимая, чего от нее хотят. Ральф попытался отобрать у нее носок. Но она вцепилась в него мертвой хваткой и не отпускала. Он принялся разгибать ее сжатые пальцы, надеясь, что ему не придется их ломать. Но если будет нужно, он их сломает. Потому что иначе никак. Потому что нельзя, чтобы до нее добрались эти жуткие твари, чье прикосновение будет похуже ожога ядовитым плющом. А если они проникнут к ней внутрь…
Холли как будто пришла в себя – пусть и не до конца – и разжала руку. Носок ударился о каменный пол с глухим металлическим лязгом. Ральф попятился от червей, расползавшихся по пещере в слепых поисках нового пристанища (хотя, может быть, не таких уж и слепых; основная их масса двигалась прямиком к ним двоим), и ускорил шаг, увлекая за собой Холли. Он крепко держал ее за руку, все еще скрюченную. Холли взглянула себе под ноги, увидела, что происходит, и резко вдохнула.
– Не кричи, – сказал Ральф. – Лучше не рисковать, чтобы еще что-нибудь не упало. Поднимайся.
Он начал затаскивать Холли на лестницу. Через несколько ступеней она пошла сама, но им пришлось подниматься спиной вперед, чтобы следить за червями, которые все еще сыпались из проломленной головы чужака и из его смятого рта.
– Погоди, – прошептала Холли. – Посмотри на них. Они просто кружат на месте. Они не могут забраться на лестницу. И по-моему, они умирают.
Холли была права. Черви сделались вялыми, их движения замедлились, а огромная красная куча рядом с телом чужака не шевелилась совсем. Зато само тело еще шевелилось; в нем что-то дергалось. Какая-то сила, упорно цеплявшаяся за жизнь. Существо в облике Клода Болтона билось в конвульсиях, судорожно размахивая руками. Буквально у них на глазах его шея укоротилась. Голова – то, что осталось от головы, – съежилась и втянулась в ворот рубашки. Черные волосы Клода Болтона еще секунду торчали вверх, потом исчезли.
– Что происходит? – прошептала Холли. – Что это за твари?
– Не знаю и знать не хочу, – ответил Ральф. – Знаю только одно: теперь тебе никогда не придется платить за выпивку. По крайней мере когда я рядом.
– Я почти не пью, – сказала она. – Я принимаю лекарства, которые не сочетаются с алкоголем. Кажется, я уже говорила…
Она резко перегнулась через перила, и ее вырвало. Ральф поддержал ее.
– Прошу прощения, – сказала она.
– Ничего страшного. Давай…
– …выбираться отсюда на хрен, – закончила за него Холли.
22
Солнечный свет никогда еще не был таким упоительным.
Они добрались до указателя с портретом вождя Ахиги, и только тогда Холли сказала, что у нее кружится голова и ей надо присесть. Ральф нашел плоский камень, где хватило бы места для них двоих, и сел рядом с Холли. Она посмотрела на распростертое на земле тело Джека Хоскинса, тихо шмыгнула носом и разрыдалась. Поначалу она еще пыталась сдерживать слезы, как будто кто-то сказал ей, что нельзя плакать в присутствии посторонних. Ральф приобнял ее за плечи, такие худенькие и хрупкие, что у него сжалось сердце. Она уткнулась лицом ему в грудь и разрыдалась по-настоящему. Он знал, что им нужно спешить. Нужно скорее вернуться к Юну, чья рана могла быть гораздо серьезнее, чем казалось на первый взгляд, – все-таки под обстрелом трудно с ходу поставить точный диагноз. Даже при самом лучшем раскладе у него сломан локоть и вывихнуто плечо. Но Ральф понимал, что надо дать Холли время прийти в себя. Она заслужила маленькую передышку. Она сделала то, чего не смог сделать он, здоровый мужик и полицейский детектив.
Через сорок пять секунд буря пошла на убыль. Ровно через минуту прекратилась совсем. Холли была крепкой. Сильной. Она посмотрела на Ральфа покрасневшими и припухшими от слез глазами, словно не совсем понимала, где находится. И кто он такой.
– Больше я так не смогу, Билл. Никогда. Никогда! Если он тоже вернется, как вернулся Брейди, я покончу с собой. Ты меня слышишь?
Ральф легонько встряхнул ее за плечи.
– Он не вернется, Холли. Даю тебе слово.
Она растерянно моргнула.
– Ральф. Я хотела сказать, Ральф. Ты видел, что из него полезло… Видел этих червей?
– Да.
Она издала такой звук, словно ее сейчас вырвет, и зажала рот ладонью.
– Кто тебя научил делать кистень из носка? И подсказал, что чем длиннее носок, тем сильнее удар? Билл Ходжес?
Холли кивнула.
– Что там было внутри?
– Шарики из подшипников, как у Билла. Я их купила в автомобильном отделе в «Уолмарте», во Флинт-Сити. Я не пользуюсь огнестрельным оружием. Просто не могу. Честно сказать, я не думала, что мне пригодится Веселый Ударник. Это был экспромт.
– Или интуиция. – Ральф улыбнулся, сам того не заметив. У него онемело все тело, и он продолжал оглядываться, чтобы убедиться, что ни один из этих кошмарных червей-паразитов не увязался за ними следом в отчаянном поиске новых хозяев. – Так ты его называешь? Веселый Ударник?
– Так его называл Билл. Ральф, нам надо идти. Юн…
– Да, я знаю. Но сначала мне нужно кое-что сделать. Ты пока посиди.
Он подошел к телу Хоскинса и заставил себя обшарить его карманы. Ключ от машины нашелся быстро. Ральф забрал его и вернулся к Холли.
– Теперь можно идти.
Они пошли вниз по тропинке. Один раз Холли споткнулась и чуть не упала, и Ральф ее поддержал. Потом споткнулся он сам, и теперь уже Холли поддержала его.
Словно парочка дряхлых калек, подумал Ральф. Хотя после всего, что мы с ней пережили…
– Мы еще очень многого не знаем, – сказала она. – Откуда он взялся. Что это были за черви – какие-нибудь паразиты или, может, инопланетная форма жизни. Кем были его прошлые жертвы – не только убитые дети, но и те люди, которых потом обвинили в убийствах. Их наверняка было много. Очень много. Ты видел, что было с его лицом в самом конце? Видел, как оно менялось?
– Да, – ответил Ральф. Он никогда этого не забудет.
– Мы не знаем, сколько ему было лет. Не знаем, как он себя проецировал. И кем он был.
– Это мы знаем, – ответил Ральф. – Он был Эль Куко. И мы знаем самое главное: сукин сын мертв.
23
Они прошли большую часть пути, когда раздался сигнал клаксона. Серия коротких гудков. Холли остановилась, кусая губы, которые и без того были искусаны почти до крови.
– Спокойно, – сказал Ральф. – Думаю, это Юн.
Ближе к подножию тропа становилась более широкой и пологой, и Холли с Ральфом прибавили ходу. Обогнув здание гаража, они убедились, что сигналил действительно Юн. Он сидел в пикапе Хоскинса, выставив ноги наружу, и нажимал клаксон здоровой правой рукой. Распухшая раненая рука лежала у него на коленях, как окровавленное бревно.
– Хватит бибикать, – сказал ему Ральф. – Мамочка с папочкой уже здесь. Ты как себя чувствуешь?
– Рука болит, как сто чертей, а в остальном нормально. Вы его грохнули? Эль Куко?
– Мы его грохнули, – подтвердил Ральф. – Холли его прибила. Это был не человек, но он мертв. Его время закончилось. Больше он никого не убьет.
– Холли его прибила? – Юн обернулся к ней. – Как?
– Мы еще успеем об этом поговорить, – сказала Холли. – Прямо сейчас меня больше волнует твое состояние. Ты не терял сознания? Голова не кружится?
– Немного кружилась, когда я поднимался сюда. Подъем занял целую вечность, и пришлось пару раз останавливаться, чтобы передохнуть. Я надеялся встретить вас, когда вы будете выходить. Точнее, молился об этом. А потом увидел пикап. Сразу подумал, что это машина стрелка. Джон П. Хоскинс, судя по документам. Это тот, о ком я думаю?
Ральф кивнул.
– Сотрудник полиции Флинт-Сити. Бывший сотрудник. Он тоже мертв. Я его застрелил.
Юн широко раскрыл глаза:
– Какого черта он здесь забыл?
– Его отправил сюда чужак. Как у него получилось, не знаю.
– Я подумал, что, может быть, он оставил ключи. Но увы. И в бардачке не нашлось никаких обезболивающих. Только регистрационная карточка, страховой полис и всякий хлам.
– Ключи у меня, – сказал Ральф. – Они были в его кармане.
– А у меня есть обезболивающие, – добавила Холли, выуживая из кармана большой аптечный пузырек из коричневого стекла. Без этикетки.
– А что еще у тебя есть в волшебных карманах? – спросил Ральф. – Походный примус? Кофейник? Коротковолновая рация?
– Все-таки тебе надо серьезно работать над чувством юмора, Ральф.
– Это не юмор, а искреннее восхищение.
– Присоединяюсь от всей души, – сказал Юн.
Холли открыла свою походную аптечку, высыпала на ладонь несколько разномастных таблеток и поставила пузырек на приборную панель.
– Это «Золофт»… «Паксил»… «Валиум», теперь я редко его принимаю… Ага, вот. – Она отложила две оранжевые таблетки, а все остальные аккуратно ссыпала обратно в пузырек. – «Мотрин». Я его принимаю от сильных головных болей и от болей, связанных с дисфункцией ВНЧС
[33], хотя с суставом уже полегче. С тех пор как я начала пользоваться ночной капой. У меня гибридная модель. Это недешево, но зато эффективно для… – Она осеклась, заметив, как они на нее смотрят. – Что?
Юн сказал:
– Все то же искреннее восхищение, querida
[34]. Люблю женщин, готовых к любым неожиданностям. – Он взял таблетки, проглотил их всухую и закрыл глаза. – Спасибо. Большое спасибо. Пусть твоя ночная капа никогда тебя не подведет.
Холли с сомнением покосилась на Юна и убрала пузырек в карман.
– Если надо будет добавить, у меня есть еще две таблетки. Ты не слышал пожарных сирен?