– У тебя есть деньги?

Она переходит прямо к делу не из-за того, что я пообещала объяснить все позже, а из-за фразы «все в порядке». Надо будет подумать о выборе слов. Потому что в наше время слова обещаний нужно продумывать заново, как и свою историю.

– Садись на паром, который отходит в одиннадцать ноль пять, – продолжает бабушка. – Я тебя встречу.

– Нет, – говорю я. – У меня нет денег. Украли все, что было.

– Ох, – вздыхает бабушка.

Пауза. Я слышу, как она думает.

– Я пришлю Питера, – говорит бабушка. – Сегодня вторник. Он сейчас в море на своей лодке. Попрошу его переправить тебя прямо в Корри.

– Питер?

– Да. Ты помнишь Питера?

60

Поцелуй

Возвращаюсь к машине. Говорю мисс Сперри, что бабушка очень обрадовалась, когда услышала мой голос, и что она встретит нас в Бродике. Потом возвращаю ей «сдачу от покупки билетов» и говорю, что нам надо успеть на паром, который отходит в одиннадцать ноль пять, поэтому лучше поторопиться.

Мальчик выходит из машины. Мисс Сперри выходит из машины. Мальчик стягивает через голову одеяла и с очень серьезным видом протягивает их мисс Сперри. Он словно говорит о тех людях в некрополе, которым теперь одеяла нужны больше, чем ему. Потому что он в безопасности.

Почти.

– О, спасибо, – говорит мисс Сперри. – Это очень разумно с твоей стороны. – Она садится перед мальчиком на корточки и прикасается к его голой руке. – Но я думаю, лучше тебе оставить одно себе. Для переправы. В море ветер всегда дует сильнее, чем на суше.

Мисс Сперри отвязывает мое лилово-белое одеяло от розово-белого, которое с самого начала дала мальчику:

– Вот, держи. Пригодится.

А потом, так будто в этом жесте нет ничего необычного, обнимает мальчика и целует его в макушку.

И мальчик ей это позволяет. Даже больше, он целует ее в ответ. Прямо как я, когда папа целовал меня в макушку.

Мисс Сперри делает самые сложные вещи так, будто это проще простого.

61

Питер

Я правда помню Питера.

Я часто видела его на пристани в небольшой бухте Сэндстоун всего в ста метрах от бабушкиного дома в Корри. Тогда там стояло не больше четырех, ну или шести лодок, и одна из них принадлежала отцу Питера. В детстве, хоть мы и жили по соседству, у нас было мало общего. Во-первых, Питер был на несколько лет старше меня. Во-вторых, он был мальчиком, а я девочкой. А в-третьих, он любил действовать, а я больше любила размышлять. Кажется, когда я в первый раз увидела Питера, он помогал отцу. Они то ли разбирали мотор, то ли свертывали тросы в бухту. А я сидела верхом на болларде (у нас в бухте они были в форме баранов) и читала книжку. А еще Питер что-то насвистывал. Его отец по вечерам играл на скрипке, и Питер с детства впитал эти песни. Как мой папа. Шотландские джиги и баллады. И еще песня о туманах и о возвращении домой, та самая, которую пел мне папа, когда мы гуляли по священным холмам. Когда я вспоминаю эту песню, у меня от тоски комок к горлу подкатывает. Хотя я даже не помню, как она называется.

Питер уже достаточно взрослый, чтобы иметь свою собственную лодку, поэтому бабушка и послала его за нами. Вернее, за мной. Но послала она его не к паромному порту: он расположен слишком близко к лагерю, а в лагере хватает тех, кто хочет перебраться на остров.

Мне бабушка дала вот такие указания:

– Пойдешь на пристань в Салткотс. Мы там обычно причаливали, когда хотели устроить пикник на Саут-Бич. Помнишь? Так безопаснее. Там тебя подберет Питер и отвезет прямо в Корри. Ты все поняла?

«Ты все поняла?» Как будто мне все еще семь лет. Как будто я не проделала путь в десять тысяч километров от самого Хартума.

Да, я поняла.

Мы прощаемся с мисс Сперри на автостоянке, и она уезжает. Она не машет нам рукой и не оборачивается. Думаю, мисс Сперри переместилась в Настоящее время.

До пристани сорок пять минут пешком. Перед тем как туда отправиться, я делаю две вещи.

Первое: трачу деньги, на которые якобы купила билеты. Но не все. Покупаю в киоске в терминале два сэндвича с ветчиной и маринованными огурцами, два пакета чипсов и бутылку воды.

Второе: закутываю мальчика в одеяло, так чтобы трудно было разглядеть его лицо.

– А теперь пошли.

62

Доверие

Ем чипсы. Мальчик ест чипсы. Чипсы со вкусом сыра и лука. Я не люблю такие, но других в киоске не было. И потом, если не ела чипсы больше года, любые покажутся вкусными. У этих восхитительно соленый вкус. Особенное удовольствие доставляет то, что их не нужно экономить. И мы съедаем все. Хотя уже позавтракали, уже съели по яйцу. По очереди пьем воду из бутылки. Пьем всю, потому что скоро у нас будет еще вода. Мы ведем себя безрассудно, расточительно. Мы шикуем. У меня даже голова немного кружится.

В Салткотс мы приходим до появления Питера. Это хорошо. Можно посидеть на пристани и подождать. Ждать я умею. Мы снова едим. Теперь мы едим сэндвичи. Маринованные огурцы щиплют язык.

Наконец появляется лодка. Я слышу звук подвесного мотора. Этот звук сокращает расстояние между мной и островом. Лодка небольшая, синего цвета, с простой деревянной рубкой. Ведет лодку не какой-то мальчик, а молодой человек – широкоплечий и симпатичный. Он мастерски подводит лодку к пристани и бросает мне канат. Я знаю, что привязывать его не надо, надо продеть его через поручни и бросить обратно.

Питер убеждается в том, что лодка причалила как надо, и только после этого переключает внимание на меня:

– Господи, Мари, ты так изменилась! Встретил бы, не узнал.

Он тоже изменился. В детстве Питер не был симпатичным, он был маленьким крепышом.

– Давно не виделись, – говорю я.

– Ой, извини, – спохватывается Питер. – Что-то не то я говорю.

Я думаю, что он говорит правду.

– Даже не поздоровался, – говорит Питер. – С возвращением, Мари!

Он улыбается и протягивает мне руку, чтобы помочь забраться на борт.

– Сначала подсади мальчика, – говорю я.

– Какого мальчика?

И только тут я замечаю, что мальчик не спустился со мной по ступенькам. Так и сидит наверху, укутанный в бело-розовое одеяло.

– Спускайся! – зову я его.

Но он не двигается с места, наверное из-за Питера.

– Айлин… твоя бабушка, она ничего не говорила про мальчика.

– Правда?

– Не говорила.

– Наверное, из-за шока, – говорю я и поднимаюсь за мальчиком. – Я подниму тебя и отнесу на руках. Хорошо? – говорю я ему.

После этого поправляю одеяло, чтобы лучше прикрыть лицо мальчика, но перед этим успеваю увидеть его глаза. В них застыл ужас.

– От чего шок-то? – спрашивает Питер.

Я пытаюсь поднять мальчика, но он напрягся и стал твердый, как доска.

– Расслабься, – шепотом говорю я. – Все хорошо. Успокойся. Что с тобой?

Мы должны перебраться в лодку. Сделать это надо непринужденно и очень быстро.

– Ну, не каждый день узнаешь о том, что у тебя появился внук, – отвечаю я Питеру.

– Вау. И то верно. Столько времени прошло! – Питер замечает, что я не могу справиться с мальчиком, и добавляет: – Давай помогу.

Он легко выпрыгивает из лодки и бежит вверх по ступенькам, как добродушный лабрадор. Еще секунда, и мальчик оказывается у него на руках. Одеяло откидывается.

– Господи Исусе, – говорит Питер.

– Приемный братик, – говорю я. – Думаю, это очевидно. И приемный внук. Из Судана. Поэтому папа и не хотел говорить об этом по телефону, ну ты понимаешь.

Мальчик смотрит на Питера. Питер смотрит на мальчика.

– Мари, кроме шуток… Это законно?

– Что значит законно? У него есть документы, если ты об этом. – Тут я решаю рискнуть и с вызовом спрашиваю: – Показать?

– О нет. Нет. Извини. – Питер спускается по ступенькам. – Просто спросил. В наше время лишняя осторожность не помешает. Всякое бывает, сама знаешь, – оправдывается он, а потом спрашивает мальчика: – Ты как, приятель? Чего дрожишь? Никогда не плавал на лодке?

А мальчик действительно дрожит. Его прямо трясет.

– Мы с ним побывали в переделках, – говорю я. – Он не доверяет людям. – Приходится импровизировать: – Мужчинам. Он не доверяет мужчинам.

– Ну, мне ты можешь доверять. Со мной тебе ничего не грозит. Если только ты не нелегал. Того, кто перевозит нелегалов на остров, отправляют на Кровавый камень.

И Питер смеется: ха-ха-ха.

Он ставит мальчика на палубу, я быстро забираюсь следом. Про Кровавый камень не спрашиваю.

– Кстати, – продолжает Питер, – твоя бабушка сейчас председатель Интерджена. Если что, выйдет послабление.

Питер сматывает канат, запускает мотор и мастерски уводит лодку от пристани. Но при повороте лодка все-таки немного накреняется, попав на собственную волну. И вот в этот момент мальчик начинает кричать.

Мальчик кричит.

63

Море – убийца

Крик громче, чем в моем сне. И тянется он гораздо дольше. Мальчик кричит весь путь до острова.

– Ух ты, – говорит Питер. – С ума сойти. Накинь одеяло ему на голову.

Я накидываю одеяло мальчику на голову. Но делаю это не для того, чтобы приглушить его крик, а потому, что вдруг понимаю, что именно заперто в башне его Замка. Маленькая, переполненная людьми лодка. Лодка плывет по морю. Где – не важно. Плывет из одного знакомого и жуткого места в другое – незнакомое, но тоже жуткое. А в лодке родные люди мальчика. Его мама. Его папа. И они тонут. Конечно, они тонут. Поэтому их и не было на картинке, которую он нарисовал в распределительном центре Скитби. Поэтому он путешествовал со стариком. Возможно, он тоже выпал из лодки. Но не утонул, потому что родители надели на него единственный спасательный жилет, который у них был. Они хотели, чтобы он выжил. Его мама очень этого хотела.

«Ты должен выжить!» – вот что она наверняка сказала своему мальчику.

«Помни – мир прекрасен». Это мог сказать ему отец, перед тем как в последний раз показался из-под воды.

В воде барахтается очень много людей. Все в панике. Мальчик мог и не увидеть, как утонула его мама. Корпус перевернутой лодки мог закрыть ее от мальчика и помешал увидеть, как оранжевый платок уходит под воду. Как мне тогда в пустыне помешал джип. Перевернутая лодка не дала мальчику увидеть, как утонула его мама. Возможно, из-за этого он все еще надеется. Она ведь могла спастись. Кто-нибудь мог вытащить ее из воды. Ведь его вытащили. Поэтому он так реагирует, когда видит в толпе оранжевый платок. К этому его подталкивает надежда. И сердце. Сердце не хочет мириться с тем, о чем знает разум. Мы ведь это понимаем, да, папа?

– Да что с ним такое? – кричит Питер.

– Море – убийца, – говорю я, а сама слышу, как стучат друг о друга камни с рисунком. – Оно бурлит и проглатывает людей.

– Что? – не понимает Питер.

Вот почему я с головой накрываю мальчика одеялом. Не потому, что он кричит (с этим я ничего не могу поделать). Не хочу, чтобы он видел море.

64

Бабушка

Бабушка стоит на молу. Высокая, с прямой спиной, она похожа на короля из сказок, который всматривается в море и ждет, какие корабли приблизятся к берегу. Белые паруса означают жизнь, черные – смерть.

Питер подводит лодку к молу. Бабушка видит меня, видит Питера, видит мальчика. Мальчик перестал кричать. Он сорвал голос от крика. Одеяло свалилось, мальчик смотрит прямо перед собой. Он словно ослеп или в трансе.

Питер бросает бабушке канат, она ловко привязывает его к болларду, но все это время не отрываясь смотрит на мальчика.

Я встаю, чтобы подойти к ней и поздороваться.

Бабушка смотрит мне за спину.

– Кто это? – спрашивает она.

Может, из-за того, каким тоном она это спросила, или из-за того, что она не смотрит на меня, или из-за того, что я проделала такой долгий и длинный путь и очень устала, я отвечаю:

– Это, бабушка, человек.

– Питер? – говорит бабушка.

– Она сказала, что вы в курсе, – отвечает Питер. – Она говорит, что все легально.

Бабушка смотрит на меня:

– Маленькая обманщица.

65

Добро пожаловать

Бабушка ведет нас домой. Мы идем впереди, она сзади. Она не вооружена, а так могла бы и под ружьем повести.

Кухня такая же синяя, как ее помню, только меньше. Бабушка садится за стол со старым ноутбуком и показывает Питеру на стул. Мы с мальчиком остаемся стоять. Как в суде.

– Она сказала, что все легально, – повторяет Питер. – Сказала, что у него есть документы.

– А у него есть документы? – спрашивает бабушка.

– Нет, – отвечаю я.

– О господи, – вздыхает Питер.

Бабушка смотрит на Питера:

– Я хочу, чтобы ты знал: всю ответственность за случившееся я возьму на себя. Понял меня?

– Да, – говорит Питер. – Спасибо.

Бабушка смотрит на мальчика:

– Имя у него, полагаю, есть?

Я молчу.

Мальчик молчит.

Я даже не уверена, что он с нами в комнате. В глазах у него пустота. Лицо застыло. Я думаю, что большая часть его сознания еще в той лодке.

– Как тебя зовут? – спрашивает его бабушка.

Нет ответа.

– Откуда ты?

Нет ответа.

– Происхождение?

Нет ответа.

– Он хоть говорит по-английски? – спрашивает меня бабушка.

– Не знаю.

– Ты не знаешь!

– Он немой. – Мне не нравится говорить это вслух. Это грубо, это жестоко и вообще ни к чему. – Но он понимает английский. Он все понимает.

– Неужели? – говорит бабушка и сжимает пальцами виски, как будто у нее разболелась голова. – Мари, ты понятия не имеешь, насколько это серьезно.

Тут она ошибается. Я отлично понимаю, насколько это серьезно. Я думала, что возвращаюсь домой. Какой бы абсурдной ни казалась эта мысль, но я была уверена, что это место – моя конечная цель. Я думала, что здесь меня поймут. Ключи от моего Замка будут у кого-то другого. Здесь можно будет открыть все замки, и я все равно буду в безопасности. И мальчик будет в безопасности. Здесь будет другая, самая настоящая правда. Папина правда. Даже папина красота. И она зальет меня своим светом. Как глупо.

– Пошли отсюда, – говорю мальчику. – Нам здесь не рады. Мы уходим.

– О нет, никуда вы не пойдете. – Бабушка проходит мимо нас и закрывает собой дверь. – О нем надо доложить. Его следует поставить на учет. Немедля. И тебя тоже, если на то пошло. Отказ от регистрации нелегала приравнивается к пособничеству и подстрекательству к преступлению.

На входной двери два замка. Бабушка запирает оба и прячет ключи в правый карман брюк.

Я вспоминаю о том, что выживание – долгая игра.

– Тогда зарегистрируй его на свою фамилию, – говорю я. – На папину. Бейн.

– Этого еще не хватало, – говорит бабушка.

– Это так и есть, его зовут Мохаммед Бейн.

Питер оживляется.

– Да, она и мне так сказала, – подтверждает он мои слова. – Сказала, что родители его усыновили. В Судане.

– Мари, – говорит бабушка, – посмотри на меня.

Я смотрю ей в глаза.

– Твое будущее, уж не говорю о будущем Питера, – продолжает бабушка, – зависит от того, насколько правдивым будет твой ответ на мой вопрос. Твой папа усыновил этого мальчика?

– Да.

– Тогда как получилось, что у него нет документов?

– Их украли. – Я выдерживаю взгляд бабушки. У нее нет ножа, нет пистолета, и она не имгрим. – Вместе с деньгами. Украли мои документы, а вместе с ними и его. Я их вместе носила.

– Ну тогда все в порядке, да? – спрашивает Питер. – Мы сможем доказать, что он не нелегал. Должны же где-то остаться записи. На первом пункте пропуска, например. Если не в Шотландии, то в Англии. Все будет хорошо. Все уладится.

– Не факт, – говорит бабушка. – Со времени объявления независимости усыновление не является гарантией права на постоянное местопребывание. Так что дело не только в документах, тут еще сроки важны. Но закон не имеет обратной силы. – Она смотрит на меня. – То есть если документы об усыновлении были подписаны до объявления независимости… – Бабушка выдерживает паузу. – Мари, его усыновили больше чем два года назад?

– Да, – ни секунды не раздумывая, отвечаю я.

Питер светится от счастья.

– Хорошо, – говорит бабушка. – Значит, на данный момент мы должны представить только промежуточные данные.

Промежуточные – это, наверное, телефонные звонки, выписки и онлайн-формы. Все надо сделать как можно быстрее. За малейшую задержку предусмотрены штрафные санкции.

– Питер, тебе, естественно, придется дать подробные показания.

– Без проблем, – соглашается Питер.

– Но это не минутное дело, – говорит бабушка и снова обращается ко мне: – Почему бы не посетить ванную? Вам обоим не помешает помыться.

66

Купание

Я уже одиннадцать месяцев не принимала ванну.

– Идем, – говорю я мальчику.

Он, скорее всего, тоже одиннадцать месяцев не принимал ванну. Если захотим сбежать через окно, сможем сделать это позже.

Ванная розового цвета. На вешалке висят два полотенца. Большие, белые и даже пушистые полотенца. Я запираю дверь на защелку.

– Садись на пол и не смотри, – говорю я мальчику.

Пока в ванну набирается вода, я раздеваюсь и бросаю одежду на пол. От вещей пахнет мной, могилами и землей.

Мальчик сидит спиной ко мне. Я забираюсь в ванну. Вода горячая. Не теплая, а горячая. Ложусь на спину. Мое худое тело кажется длинным. Я закрываю глаза и концентрируюсь на горячей воде. Чувствую, как она меня накрывает.

Потом беру мыло.

Мыло.

Белое и круглое, пахнет розовыми лепестками.

Намыливаюсь, но глаза так и не открываю. Намыливаю все тело, каждый изгиб, каждую впадинку. Все места, которые не видели мыла почти целый год.

Беру шампунь.

Шампунь пахнет хвоей.

Намыливаю волосы. Стараюсь промыть, пусть и не очень успешно, каждую спутанную прядь.

Потом нежусь в воде, хотя она уже воняет.

Проходит целая тысяча лет. Я встаю и вытираюсь полотенцем. Белым и теплым полотенцем.

Потом говорю мальчику:

– Теперь твоя очередь.

Я спускаю воду и набираю заново. Проверяю, чтобы она не была слишком горячей.

Потом сажусь на место мальчика и прислоняюсь к ванне спиной.

– Забирайся.

Слышу, как мальчик раздевается. Потом чувствую, он постукивает меня по плечу.

– Что?

Он протягивает мне мыло.

– Хочешь, чтобы я тебя помыла?

Он встает передо мной и кивает. Маленький и голый. Он совсем не стесняется.

– Хорошо.

Помогаю мальчику забраться в ванну. Мою его в чистой воде. Намыливаю. Он еще худее, чем я. Одни косточки. У него, папа, только лицо гладкое. Я намыливаю его ступни между пальцами, намыливаю за ушами. Интимные места не трогаю. Говорю, чтобы помыл сам.

Потом беру бабушкину бритву:

– Хочешь, я тебя побрею?

Мальчик кивает.

Я намыливаю ему голову шампунем, потому что он хорошо пахнет. Осторожно, чтобы не порезать, брею.

У него прекрасная голова, папа.

Мир прекрасен.

67

Все сначала

Стук в дверь.

Бабушкин голос:

– Принесла вам кое-какую одежду.

Когда открываю дверь, бабушки уже нет, одежда лежит на пороге.

Для меня: простая синяя рубашка и свободные серые хлопчатобумажные брюки с кожаным ремнем, на случай, если они окажутся слишком велики. Для мальчика: определенно слишком большая футболка в полоску. А под всеми этими вещами – носки и женские трусы. Все постирано, поглажено и аккуратно сложено. И пахнет, как пахла женщина-имгрим.

Я одеваюсь. Ремень пришлось затянуть, но не слишком – бабушка всегда была худой. Не забываю про нож – засовываю его за пояс. Футболка слишком велика мальчику в плечах и длинная – ниже колена. Но он вроде доволен. Трусишки надевает свои, а грязные штаны оставляет на полу.

Выходим из ванной. Бабушка стоит у лестницы.

– Мари, – говорит она, – ты прости меня. Как думаешь, мы сможем начать все сначала?

Она подходит ко мне. Кладет руки на плечи, а потом обнимает. По-настоящему обнимает.

Я стою как столб.

– Просто это было так неожиданно, – говорит она. – Про Мохаммеда. Для меня это было настоящим ударом. Я председатель Интерджена, Мари. Я обязана все делать правильно. Согласно букве закона. Хотя это моя вина. Я должна была спросить про документы. Даже про твои. Но если бы я знала… Это заняло бы несколько недель. Ты бы оставалась на Основной территории еще несколько недель. Тебе пришлось бы жить в лагере. Восстановление документов… Система еще не отлажена. Даже для таких, как ты, для тех, кто имеет полное право быть здесь. Но мне все равно не следовало посылать Питера вот так, не проверив… Но…

Бабушка все говорит, а я все стою как столб.

Наконец она меня отпускает.

– Но правда в том… – Она замолкает. – Правда в том, что я не смогла бы ждать так долго. Нет. Я и без того очень долго ждала. Мне нужно было тебя увидеть. Здесь, дома, рядом со мной. Чтобы поверить. Понимаешь?

– Понимаю.

– Нет, ты не понимаешь. Ты не можешь понять. Но я и не должна была на это рассчитывать.

Она садится перед мальчиком на корточки:

– Здравствуй, Мохаммед. Мы с тобой подружимся?

Он смотрит на нее во все глаза. И глаза у него, как чаши.

– Я подумала, вы захотите поесть. Идемте.

Мы идем за бабушкой в кухню. Питер уже ушел. Ноутбук закрыт. Бабушка ставит чайник на плиту и достает из хлебницы буханку белого хлеба.

– Я не хочу есть, – говорю я.

В первый раз за целую вечность я не хочу есть.

– Не хочешь? – переспрашивает бабушка и обращается к мальчику: – А ты?

Мальчик кивает.

Бабушка отрезает ему большую краюху свежего белого хлеба. Намазывает ее желтым сливочным маслом. Открывает банку с джемом, на которой ее почерком написано: «Земляника».

Мальчик ест. Я действительно не хочу есть, но у меня все равно текут слюнки.

– А теперь, – говорит бабушка, – расскажите-ка мне все.

Это невозможно, поэтому я молчу.

– Пожалуйста, – просит бабушка. – Начни со своего отца. Мари, я должна знать.

Я увожу ее на пыльную дорогу под Хартумом. Рассказываю о пропускном пункте и о солдатах. О мальчишке, у которого через плечо перекинута лента с магазинами для «хищника», не рассказываю.

– А потом папа вышел из машины с открытыми руками.

– Это как?

– Вот так, – протягиваю к бабушке ладони, как будто дарю ей подарок. – Он переговорил с солдатами, и они сказали, что мы можем идти. Только мы с Мохаммедом.

– И что было потом?

– Мы ушли. Я и Мохаммед.

– А твой отец?

– Мама и папа пошли с солдатами. Но с ними все в порядке, бабушка. Ничего плохого не случилось.

– Почему ты так решила?

– Потому что я там была, бабушка. Те солдаты были неплохие. Обычные дети. Правда.

Бабушка молчит немного, а потом говорит:

– А тебе не кажется, Мари, что, если бы твои родители были живы, они бы давно нашли способ мне позвонить? Дали бы знать о себе и о вас?

– Я же не звонила.

Еще одна пауза.

– По крайней мере, пока не оказалась достаточно близко, – добавляю я. – Есть много причин, по которым люди не могут позвонить. Да и папа всегда хотел сам рассказать тебе о мальчике. При встрече.

– Ты не думай, я очень хочу тебе верить, – в итоге говорит бабушка.

– Знаю, – говорю я.

Я сама себе хочу верить.

68

Валуны

Обхожу дом. Попытка восстановить в памяти планировку дается нелегко, хотя я и могу обойти его с завязанными глазами. А еще для меня это передышка и повод уйти от бабушки.

«Ты должна мне все рассказать».

Все.

Все.

Все.

А еще неплохо было бы узнать, что в доме изменилось, а что – нет. Сравнить свою карту с реальностью. Ощущения дома такие же, как раньше. И пахнет, как раньше, – дровами и сушеной лавандой. Иду из комнаты в комнату и понимаю, что, возможно, я ищу следы родителей. А может, и свои собственные.

В гостиной вижу фотографию. На ней мы вместе – мама, папа и я. Стоим на фоне эрратического валуна. Фотография не цифровая, настоящая – на бумаге – в рамочке. Этот гранитный валун – один из четырех, которые лежат на дороге между домом бабушки в Корри и соседней деревней Саннокс.

Папа говорил: «Название „эрратик“ происходит от латинского слова „erarre“, что означает – „блуждать“. Этот валун не имеет отношения к данной местности. Он сюда приблудился из совсем других краев».

Вообще-то, это не совсем так. Нам рассказывали об эрратиках на уроках географии. Они не блуждают, ледники и айсберги силой заставили их покинуть родные места. Они не хотели никуда уходить, им не оставили выбора. Их переместили. Огромные валуны, в два раза выше папы, а ледники расправились с ними, как с обычной галькой.

Что же тогда случилось с настоящей галькой? С маленькими голышами-сосками?

И еще, эти валуны, когда наконец прибыли в пункт своего назначения, где бы это ни было, уже больше никуда не передвигались. Валун с нашей фотографии простоял на месте десять тысяч лет.

Я думаю обо всем этом, а еще о том, какой папа молодой на фотографии. И мама молодая. И я. Изображение на фотографии не точное. Теперь уже не точное. Когда-то его можно было назвать правдивым, а теперь – нет. Это еще одно качество правды, она может быть переменчивой.

Наверху натыкаюсь на зеркало. Глядя в него, понимаю, что совсем не похожа на девочку с фотографии на камине. Волосы у девочки на фотографии расчесаны и заплетены в две аккуратные косички. Она улыбается. Я уже очень давно не видела себя в зеркале. Я смотрелась в реки. Смотрелась в зеркала в распределительных центрах, но там их делали из листов железа, потому что зеркало можно разбить, а осколки использовать как оружие.

Зеркало в гостевой комнате, которую выделила мне бабушка. Обычно здесь ночевали мама с папой. А моя маленькая комнатка дальше по коридору. Ее бабушка отдала мальчику.

Зеркало старинное, овальное, с фацетом. Стоит на старинном комоде. Когда-то, думаю я, оно видело моих родителей. Отражало их. Маму и папу. Отражало их лица, их улыбки, а потом оно их отпустило.

Смотрю в коварное зеркало. Девочка в зеркале уже не девочка, и она не улыбается. Вот и все, что я могу о ней сказать.

Глядя в реку или в металлическое зеркало, хорошо себя не разглядишь. Там твое отражение расплывчатое и постоянно меняется. Это зеркало гладкое и чистое, отражение в нем очень четкое.

Но я все равно не могу себя разглядеть. Не могу себя узнать.

«Господи, Мари, ты так изменилась!»

Да.

Я стала другой. Но какой?

69

Сон

Наступает ночь.

По крайней мере, я так думаю. Из-за света трудно сказать точно. Не из-за света снаружи, потому что там темно, а из-за света внутри дома. Свет горит в кухне и в гостиной, на лестнице, в моей комнате и в комнате мальчика. Чтобы его выключить, надо просто щелкнуть выключателем. Я щелкаю выключателем в своей комнате. Темно – светло – темно – светло. Все очень просто.

Бабушка отводит мальчика в его комнату. Там она уже застелила односпальную кровать.