– А легинсов? Сколько легинсов нужно девушке для счастья?

– Доброй ночи, джентльмены, – женщина одарила детектива вежливой улыбкой и быстро сунула в карман передника сложенные вдвое купюры. – Непременно загляните к нам на завтрак, у нас подают отменные оладьи и яичные тосты.

– Ну, это вопрос спорный.

Полотенца. Постельное белье. Туалетные принадлежности. Чтобы дотянуться до задней стенки верхней полки, приходится встать на цыпочки. Скомканная одежда. Вот так неожиданность! Мои джинсы. Те самые, пропавшие.

– Разумеется.

– А я-то гадала, куда они подевались. Наверное, Марта сунула их к себе по ошибке.

Джек закрывает шкаф и спрашивает:

Рид поклонился, и мы наконец направились к высокой стеклянной двери – единственной преграде, отделяющей пустую закусочную от порывов сырого, пронизывающего до самых костей ветра.

– А что мы вообще ищем?

– Понятия не имею. Идея была ваша.

– Что это? – Он кивает на стоящую под кроватью обувную коробку.

Скромный, если не сказать убогий, мотель располагался всего в нескольких ярдах от кафетерия, что, вероятно, было неслучайным совпадением. Очевидно, мэр городка рассчитывал на то, что проголодавшиеся постояльцы и гости Дарк Маунт с радостью будут посещать соседнюю забегаловку в надежде забить до отвала брюхо жирной и дешевой едой. Разумеется, в самом здании мотеля, который гордо именовался «Ночь у Тэда», не подавали ни завтраков, ни даже закусок, а потому нам и в самом деле нередко приходилось заглядывать в придорожное кафе, чтобы не умереть от голода.

– Нам обязательно в ней рыться?

– Вы правы, необязательно. Но я все равно загляну. Не смотрите на меня так! Ей-богу, Габи!

Едва очутившись на скользком тротуаре, я тут же вымок до нитки. Заботливо вычищенный в местной химчистке плащ мгновенно поник, утратив весь свой презентабельный вид.

Он впервые назвал меня по имени.

Я стою в дверях, мысленно уже спускаюсь в кухню, включаю чайник. А Хейуорд наклоняется и по ковру вытаскивает коробку из-под кровати. Не нравится мне это. Я вдруг вспоминаю, что совсем его не знаю, что ему, возможно, совсем не место в моем доме. Что уж говорить о Мартиной комнате… Но я словно парализована. Не шевелюсь. Лишь молча смотрю. Он сдвигает одеяло, усаживается на кровать. Поднимает крышку. Из коробки вылетает несколько тонких бумажных листков.

– Вернемся в номер и продолжим разговор в тепле и сухости, – проворчал я, прекрасно осознавая, что не смогу закурить под сплошной стеной дождя. – Проклятие, неужели так сложно организовать доставку еды в мотель?

– Миллер, ты не в Вашингтоне.

– Почтовые квитанции, – сообщает он. – Вагон и маленькая тележка квитанций, штук двадцать-тридцать. Посылки. И все – за последние два-три месяца. А еще кубышка. Банкноты, фунтов пятьсот, наверное.

– Что можно отсылать в таких количествах?… Кому?

Рид приподнял плечи, расправил воротник и съежился, будто пытаясь спрятаться в нем от ледяных противных капель. Не сговариваясь, мы оба рванули к призывно мерцающей красным неоном вывески, которая сквозь серую пелену казалась призрачным маревом из какого-то другого, параллельного мира.

– Ну… покупателям, например. Фирмы, продающие что-нибудь по каталогам, шлют довольно много посылок. Или, – он морщится, – может, ваша Марта отправляет домой целый воз загадочных подарков…

– Вот ведь черт!

Я возвращаюсь в комнату и сажусь рядом с Джеком. Интересный поворот событий. Внутри матраса тренькает пружина, я теряю равновесие и боком наваливаюсь на Хейуорда.

Чертыхаясь и смахивая с лица настырные дождевые ручейки, я первым ворвался в фойе мотеля. Внутри меня тут же встретил одноименный Тэд – владелец ночлежки, больше похожий на дородного фермера, нежели на мелкого предпринимателя. Пущей схожести ему добавляли густые, нелепые коричневые усы, аккуратно уложенные помадкой и торчащие острыми концами в две противоположные стороны.

– Ой, кажется, последний кусочек хлеба был лишним, – брякаю, не задумываясь.

– Джентльмены, – с напускной важностью произнес он, бросаясь ко мне со всех ног и помогая стащить со спины намокший плащ. – Как прошел ужин?

Глаза в глаза. Его лицо совсем близко… Наши руки соприкасаются…

Что за шум? Звяканье ключей… скрип распахивающейся входной двери… слабый гул от ее удара об стену… снова скрип… дверь захлопывается. Хорошо знакомая последовательность звуков. Мы с Джеком замираем, почти не дыша, его рука с силой вжимается в мою. Шаги в холле. Звон посуды. Томительная пауза. И тяжелая поступь вверх по лестнице.

– Прекрасно, – мрачно буркнул я.

На ковре у моей ноги пятно, перевернутая вверх ногами Южная Америка. Марта пыталась его вывести – гладкий ворс сбился в неприглядные скрученные нити, словно на старом полотенце.

Я поднимаюсь. Пол откликается скрипом. По другую сторону двери тут же раздается короткий вскрик Норы.

– О, Нора, прости, я не хотела тебя напугать! Господи, я и не знала, что ты придешь!

– Давайте я просушу вашу одежду, – не дожидаясь ответа, Тэд выхватил из пальцев Рида отяжелевшее пальто. – Кларисса принесет вам вещи в номер через пару-тройку часов.

– Ничего страшного. – Она мотает головой, но ладонь при этом судорожно прижата к груди. На ногах – золотистые парчовые тапочки, в руках тряпка. – Я вернулась, потому что в четверг мне не дали хорошо прибраться.

– Спасибо большое!

Кларисса – такая же толстая, как и хозяин мотеля, женщина, обладала копной густых, курчавых темных волос, окружающих ее слегка одутловатое, абсолютно круглое лицо.

Я так и не понял, кем она приходилась Тэду – супругой, сестрой или же простой наемной помощницей, поскольку оба вели себя так, что можно было предположить все три варианта одновременно. Впрочем, я не особо интересовался личной жизнью владельца крошечного мотеля, поэтому подобная безвестность меня вполне устраивала.

– Это было бы чудесно, – Рид вежливо улыбнулся. – Большое спасибо, Тэд.

– Несомненно, – кивнул Аксель.

– Ну что вы, – на упитанном лице владельца ночлежки зарделся розовый румянец. – Это самое меньшее, что я могу сделать для двух почетных гостей нашего города.

– А что, – деловито осведомился Рамси Лютый, – нельзя вот через такой же портал в этот Дом попасть? Обязательно пехом туда переть?

Аксель посмотрел на него с жалостью:

– Вы невероятно радушный хозяин, Тэд.

– Было б это возможно, разве я стал усложнять себе жизнь?

– Я согласен, – гукнул Цыпа.

Я закатил глаза, наблюдая за тем, как они расшаркиваются друг перед другом, словно пенсионеры в очереди за свежими булочками. Очевидно, воспитание Рида не позволяло ему смолчать в ответ на любезную реплику, а потому обмен вежливыми фразами несколько затянулся.

Стю Одноглазый ничего не сказал. Хмуро пожал плечами, неприязненно глядя на Акселя, которого, кажется, с момента первой встречи по понятной причине люто невзлюбил, как и Эвина.

– Тихоня? – снова обратился к юноше Мартин Ухорез. Тот опять усмехнулся:

– Это все просто прекрасно, – проворчал я, подкуривая слегка отсыревшую сигарету. – Но мне хотелось бы наконец подняться наверх и принять согревающий душ.

– Он не понимает. И ты не понимаешь. И ни один из вас не понимает. И… дядюшка Аксель не понимает. За все время, когда люди первый раз ступили по эту сторону Драконьей гряды, никто и никогда не заходил дальше Мертвого Омута.

С лица Тэда тут же сползла довольная улыбка. Он захлопал маленькими глазками, после чего быстро закивал:

– Что за Омут?

– Он – в недели пути на восток отсюда. Только сам я этого Омута ни разу не видел. Уже более ста лет Егеря не отдаляются от Пасти дальше чем на три-четыре дня пути. А что там, за Мертвым Омутом, никто не знает. Ни один из отрядов братьев-Егерей, каким бы ни был многочисленным, хорошо вооруженным и подготовленным, никогда не пересекал Омута. Нам лишь одно известно: территория, лежащая между Пастью и Омутом, – ничтожная часть всей территории Тухлой Топи. Вот и все. А Дом Соньи – если он, конечно, вообще существует, – лежит далеко за Мертвым Омутом…

– Конечно-конечно, джентльмены, погода в наших местах ныне стоит неважная, уж извините… – он виновато улыбнулся. – Кларисса уже сменила постельное белье и полотенца в вашем номере.

– Если мы откажемся от твоего предложения… – начал Мартин, повернувшись от Эвина к Акселю.

– Я немедленно удалюсь, и вы меня больше никогда не увидите, – сказал Аксель. – И, боюсь, вы вообще ничего и никого больше никогда не увидите…

Он уже было собирался отвесить очередной неловкий поклон, когда вдруг остановился и нахмурил косматые рыже-коричневые брови, будто о чем-то неожиданно вспомнив. Затем со всей дури шлепнул себя ладонью по лбу, отчего на его и без того красноватой коже тут же расплылись ярко-багровые отпечатки коротких пальцев.

– А если согласимся?

– Я сниму с вас кандалы и дам все, что необходимо для долгого перехода по Тухлой Топи.

– Я совсем забыл, – проговорил он быстро. – Не знаю, стоит ли вам сообщать об этом, джентльмены… Пока вас не было, сюда заглянул один городской бродяга – Дэйв Альварес. Уж не знаю, говорил ли он правду, но он заявил, что встречался с вами ранее и хотел бы поговорить о чем-то важном.

– Ну, это само собой, – снова встрял Тони. – Не с голым задом же нам по твоим делам мотаться. А потом что? Когда мы этот Дом отыщем?..

– О чем же?

– Мне положительно нравится твой оптимизм, – улыбнулся Аксель. – Потом, когда вы отыщете Дом Соньи, я отправлю вас в любое место Империи, какое пожелаете. За исключением, естественно, Арвендейла.

– Идет, – быстро сказал Рамси Лютый.

– По рукам, – буркнул Цыпа Рви-Пополам.

Я внимательно уставился в раскрасневшееся лицо владельца мотеля.

– Хитрые вы, дворянчики! – скривился Стю Одноглазый. – Добраться до сердца Тухлой Топи! На такое предприятие ни один нормальный человек ни за какие деньги не подпишется. Это ж… Все равно что у гацан украсть – бессмысленно и смертельно опасно. А у нас выбора нет. Ловко… Не удивлюсь, если ты все специально подстроил с самого начала…

– Уверяю вас, я здесь ни при чем, – сказал Аксель. – Все, что ни происходит на этом свете, вершится по воле Великого Космоса, и…

– Я не знаю, – просто ответил он, бессильно разведя пухлыми руками в стороны. – Я сказал ему, что вы сейчас не здесь, и я не могу позволить ему дожидаться вашего появления в мотеле. Вы ведь сами понимаете, джентльмены… Что за репутация будет у меня, если я стану впускать в двери уличных бродяг?.. Так что он ушел.

– Договорились, – очень невежливо оборвал его Мартин Ухорез.

– Кажется, я видел пса на улице, когда мы торчали в закусочной, – вспомнил я. – Возможно, это была собака Альвареса.

Аксель, не снизойдя до обиды, тотчас замолчал и кивнул. Но смотрел он не на разбойников, а на Эвина. Юноша молчал.

– Думаешь, – Рид тут же повернулся ко мне. – Он в самом деле хотел сообщить нам о чем-то важном?

– Эвин, мальчик мой, – позвал Аксель. – Портал не может держаться долго…

Юноша переступил с ноги на ногу, обнял себя за плечи, звякнув цепью.

– Без понятия, – я передернул плечами. – Но вновь бросаться под дождь и разыскивать его сейчас я уж точно не пойду. Возможно, Альварес сам объявится до утра.

– Днем раньше, днем позже… – проговорил он. – Смерть все равно найдет нас здесь, в Тухлой Топи. Это лишь вопрос времени.

– Возможно…

– Вся наша жизнь – вопрос времени.

– Что ж… Я согласен.

Детектив вздохнул, и в его зрачках я заметил тревожные отблески. Однако больше всего я жаждал стащить с себя намокшую одежду и принять горячий душ, поэтому не стал продолжать беседу и направился к пологим ступеням, ведущим наверх.

– Я не сомневался в этом, – сказал Аксель.

– Еще бы! – сплюнул в сторону Стю. – В нашем положении на что угодно согласишься.

В небольшом двухэтажном мотеле насчитывалось всего пять комнат, и лишь одна из них отдаленно напоминала номер с удобствами. Внутри квадратного помещения, обшитого отполированными досками, располагались две одноместные кровати и приземистый комод для белья, а в самом углу, сиротливо зажавшись между стеной и небольшим письменным столом, ютился платяной шкаф.

Аксель кивнул Эдгарду. Эдгард ткнул концом своего посоха в портал, и тот снова вспыхнул искрами, выпустив в Тухлую Топь невысокого человечка со следами недавних побоев на лице. Человечек тащил на спине сумку. Вполне себе обычную сумку, кожаную, с полудесятком креплений на боку, в которые были вложены тубусы для свитков… Но почему-то вместо лямок у этой сумки наличествовали толстенные цепи. И вот еще странность: хоть размер сумки совсем не поражал воображение, человечек вел себя так, будто нес на спине целого быка – шатался на трясущихся подгибающихся ногах (словно под невесть какой тяжестью), кряхтел и дышал тяжело, с хрипами и хлюпаньем. Свалив сумку прямо на землю, он испуганно огляделся по сторонам и тут же юркнул обратно в портал…

…Сияние которого стало заметно тускнее; видимо, вследствие неоднократных перемещений энергия портала иссякала быстрее. Тень легкого беспокойства пробежала по лицу Акселя.

За высокой деревянной дверью прятался проход в крошечную душевую, в которой всегда было холодно и неуютно, однако в других номерах своей ванны не было вообще, так что выбирать не приходилось. К тому же, только из окон этой спальни открывался сносный вид на главную аллею дождливого городка – Кахлуа-роуд, в то время как стекла оставшихся четырех номеров грустно таращились в серую стену бойлерной, кособоко торчащей во внутреннем дворике.

– Помните! – сказал он еще, обращаясь на этот раз к Мартину. – Единственный шанс для вас выбраться отсюда – отыскать Дом Соньи. Даже с тем снаряжением, что я вам дал, перебраться через Драконью гряду у вас не выйдет. А других путей из Тухлой Топи нет. Разве что если пересечь ее и поискать выход по ту сторону…

Стоило мне толкнуть тяжелую скрипучую дверь, ведущую в наши убогие покои, как сквозняк тут же с грохотом уронил что-то на пол. Я вошел внутрь и обнаружил, что окно спальни было приоткрытым – очевидно, Кларисса решила проветрить номер, когда меняла постельное белье, и забыла опустить раму.

– Да понятно, понятно… – сказал Мартин. – Легче этот самый Дом найти, коли он посерединке-то… А где твое снаряжение, а? Одна сумочка и все, что ли? Да сколько в нее поместится? В ней места на пару ковриг и флягу с водой.

Мастер Аксель оглянулся на все бледнеющий портал.

В тусклом свете напольного торшера – пыльного и безвкусного, я заметил хаотично валяющиеся на полу бумаги. Должно быть, тяжелую подшивку сдуло с письменного стола, когда я принялся открывать входную дверь.

– Пространство относительно, – сказал он с таким видом, будто сообщал что-то давным-давно всем известное. – Как этого можно не понимать…

Он шагнул поближе к порталу… Невозмутимый Эдгард уступил ему дорогу. Но Аксель снова остановился. Секунду помедлил, точно подбирая слова для предстоящего важного сообщения. Лицо его стало серьезным, даже строгим.

Я шагнул к документам, быстро собрал их в аккуратную стопку и водворил обратно на исцарапанную столешницу, надежно упаковав в порядком поизносившуюся папку с логотипом центрального полицейского управления. Затем прикрыл окно, резко потянув створку вниз, и тяжелые цветастые шторы, буйно трепетавшие на ветру, тут же безвольно опали.

– Эвин! – проговорил он с нотками торжественности. – Постарайся уяснить… Сложность и важность выпавшей тебе миссии невероятна. Но, пожалуй, никто во всем Арвендейле не способен справиться с ней лучше, чем ты. Понимаешь, что это значит? Не я возлагаю на тебя эту миссию, а – воля Космоса!

Спустя мгновение на пороге номера показался Рид. В его руке дымилась большая кружка с кофе, от которой он без особого удовольствия то и дело отхлебывал. Должно быть, невкусный эспрессо в соседней закусочной всерьез огорчил моего напарника, если он рискнул снова угоститься мотельным напитком, лаконично окрещенным им же «самыми ужасными в его жизни помоями».

Эвин смотрел в сторону. На слова своего дяди он лишь пожал плечами – слегка, даже цепи не звякнули. Мастера Акселя, кажется, несколько насторожило такое отношение племянника к данному ему поручению. И тогда он сказал кое-что еще:

– Я попросил Тэда сразу же сообщить нам, если Альварес объявится, – проговорил он, усаживаясь на край своей аккуратно заправленной постели. – Почему-то это не дает мне покоя.

– Кто-то всю жизнь ищет свое место. А кого-то его место находит само. Может, Утренняя Звезда – это совсем не то, что тебе нужно? Может, Утренняя Звезда – совсем не твое место? Может, пройдя по уготованному тебе Космосом пути, ты обретешь то, что истинно предназначается тебе?..

– Тебе не дает покоя все, что угодно, – заметил я, с трудом стаскивая с себя намертво прилипшие к коже рукава рубашки. – Пока мы торчали в забегаловке, ты, по меньшей мере, раз сто упоминал о своей старой кошке и тревожился о том, не забудет ли портье покормить ее вовремя.

Эвин вздрогнул и поднял на него глаза:

– Как вы сумели?..

– Если бы ты заботился о ком-нибудь, кроме себя, – ядовито заметил он. – То и тебе было бы знакомо это чувство.

– Аура твоих мыслей и слов, – пояснил Аксель, вытянув к племяннику растопыренную пятерню, точно хотел пощупать его лицо, – очень плотная… Последнее время ты говоришь и думаешь только об этом.

Маг шагнул в портал.

– Эй! – крикнул ему Мартин. – Родственничка не забудь! Который с голой башкой! Или нам сразу двоих оставляешь?

– Я хочу позаботиться о деле, которое нам поручил Майерс, – холодно отчеканил я. – И собираюсь приступить к работе после того, как наконец вымоюсь и надену сухую одежду.

– Эй, а снаряжение-то где?! – крикнул Тони Бельмо.

Рид ничего не ответил.

– Эй, а цепи-то?! – крикнул и Стю Одноглазый.

Аксель, хлопнув себя ладонью по лбу, обернулся назад.

Задумчиво прокручивая в пальцах опустевшую кофейную чашку, он глядел сквозь мокрые стекла на темную аллею, сдавленную в объятиях сырой ночи. Когда же я вышел из душевой, он уже сидел за письменным столом, разложив перед собой безликим веером документы и полицейские отчеты.

– Чуть не забыл… – бормотнул он, наполовину погруженный в разноцветно пульсирующую прореху в реальности. – Прошу простить великодушно.

Он щелкнул пальцами, и кандалы со звоном опали с рук приговоренных сами собой. Аксель полностью нырнул в портал, с треском стянувшийся за его спиной в крохотную яркую голубую точку. Легкий хлопок – и точка пропала.

– Я позвонил Майерсу, – произнес он, не поворачивая головы. – Курьер, которому мы передали статуэтку, уже в Вашингтоне. Завтра посылку доставят на экспертизу, но, честно говоря, не думаю, что они найдут то, чего не обнаружили мы.

Сразу стало как-то особенно тихо… и по-прежнему серо, даже темновато.

Пятеро разбойников и Эвин молча смотрели на Эдгарда, спокойно стоявшего, опершись на свой посох.

– Еще бы, – я поплотнее запахнулся в толстый халат и подтащил к рабочему столу второй пустующий стул. – Фактически это всего лишь деревяшка. Скорее всего, банальный защитный тотем, которым пользовались язычники. Непонятно лишь, откуда он взялся у Вайда.

– Я не понял… – осторожно проговорил Мартин Ухорез. – Ты что, парень, по своему желанию здесь остался?

– Наши желания не имеют никакого значения, – ответил Эдгард и улыбнулся брату. – Мы делаем то, что должно…

– Предполагаю, что он приобрел его на черном рынке, – ответил Рид вздыхая и потирая глаза. – Или заплатил кому-нибудь, чтобы статуэтку украли из какого-нибудь пыльного, всеми позабытого музея.

– Зачем ты здесь? – прямо спросил его Эвин. – Что это все значит? Зачем дяде Акселю так нужен Дом Соньи? О каких изменениях он говорит? О какой Игре?

– Не знаю, – пожал плечам тот. – Меня это не интересует.

Сигаретный дым медленно вырывался из моей глотки, чтобы подняться к белеющему потолку, а затем смешаться с тяжелым воздухом номера. Как и повсюду в мотеле, здесь было холодно, несмотря на ржавые радиаторы, стыдливо полуприкрытые цветастыми оконными портьерами. Чтобы хоть как-то согреться, я набросил на плечи пуховое одеяло, однако оно оказалось напрочь отсыревшим.

– Но зачем ты остался здесь?!

– Чтобы оберегать тебя.

– Да плевать на эту штуковину, – я раздраженно затушил окурок в пепельнице и тут же подкурил новую сигарету. – Важно не это, а то, от чего именно Вайд пытался защититься при помощи нее.

– Но… зачем?

Эдгард снова пожал плечами. И ответил с выражением на лице «как-же-ты-не-понимаешь-таких-простых-вещей»:

– От чего бы он не спасался, – заметил Рид, отчаянно отмахиваясь от ядовито-серых клубов ладонью. – Вряд ли именно оно убило его. По-моему, Стэнли Вайд действительно сам влез в петлю… Господи, Миллер! Прекрати дымить как паровоз, иначе сработает датчик дыма.

– Потому что должен.

Человек – существо крайне неблагодарное по своей природе. Уже через день после чудесного спасения Кэйлин не очень-то был и рад положению, в котором оказался.

– Нет в этой дыре никаких датчиков, – я равнодушно сделал новую глубокую затяжку. – И я думаю, что ты прав. Однако здесь определенно творится что-то неладное, и нас прислали, чтобы выяснить, что именно.

Ну, рассудить трезво: господин Фарфат несмотря на наличие могущественных покровителей, оказывается, поселился в захудалом трактирчике. В тесной каморке без окон под самой крышей. Даже не каморке – чуланчике, места в котором хватало только на топчан, стол и табуретку. На топчане спал, конечно, сам господин Фарфат, а Кэйлину пришлось ночевать под дверью чуланчика, головой на пороге, ногами на лестничных ступенях. Невеликое удовольствие – учитывая еще промозглые ночные сквозняки и нахальных трактирных мышей. С харчами тоже вышло как-то не очень… Господин Фарфат обещание Кэйлина служить за кусок хлеба и глоток воды воспринял буквально. То есть два дня подряд каждое утро Кэйлин получал от своего хозяина половину ковриги черного хлеба и кружку колодезной воды – и все. И до следующего утра ничего больше. Оно понятно, любой нормальный слуга и при таком положении дел всегда обеспечит себе приличный рацион, доедая обеды и ужины за хозяином… Но в случае с господином Фарфатом и тут вышла промашка. Господин Фарфат – все два дня, пока Кэйлин находился при нем – обедал и ужинал на деловых встречах в Предместье. Видать, эти деловые встречи были очень деловыми, поскольку Кэйлин даже в дом, куда входил с визитом его хозяин, не допускался. Сидел себе под окошками, грустно вдыхая запах недоступных яств, и размышлял о том, что пеньковый воротник по сравнению с голодной смертью штука не такая уж плохая…

– На данный момент улик слишком мало, Фрэнк. Это дело выглядит совершенно безнадежным, я даже не уверен, что нам есть что в нем раскрывать.

Но самое паскудное было в том, что господин Фарфат и запальчивую клятву Кэйлина – прослужить этаким макаром до самой смерти – принял с обстоятельной серьезностью. Кэйлин сам слышал, как он давеча выпрашивал у мастера Акселя свиток Господской Печати. Мастер Аксель обещал поискать Печать у себя в библиотеке, правда, невнимательно пообещал и нехотя, ясно давая понять, что подобной чепухой ему недосуг заниматься.

А что будет, если маг действительно найдет свиток и снабдит им Фарфата? Или сам Фарфат разорится на пару серебряных монет (что, конечно, маловероятно) и купит Господскую Печать в лавке магических товаров? Тогда ведь придется выполнять обещание… А после того как заклятие будет наложено, покинуть своего хозяина Кэйлин сможет лишь по его, хозяина, разрешению. А господин Фарфат не такой дурак, чтобы добровольно отпустить бесплатного слугу… Это ж очень неэкономно!

– Ты пессимист, Рид, – я затушил второй окурок и зевнул. – Расследование в самом деле будет не из простых, но разве ты сам не желаешь узнать, от чего сломя голову бежал Вайд и почему, в конечном счете, он очутился в Дарк Маунт? Должно же у тебя было сложиться какое-нибудь профессиональное мнение по этому поводу.

И придется Кэйлину до конца своих дней таскаться за хитрым молчуном-скупердяем, жить впроголодь и со слезами на глазах вспоминать былые счастливые времена, когда он мог побаловать себя вкусной едой, веселящей выпивкой и прочими радостями жизни…

– Верно говорят, – горько бормотал себе под нос несчастный Кэйлин, сидя на пороге трактира, обеими руками обняв бурчащий живот, – кто всю жизнь птичкой беззаботной порхает, тот рано или поздно попадет в силок.

– В конечном счете, его голова оказалась в петле, Миллер. И от чего бы он не пытался бежать, не оно убило его. Мы тратим время впустую, вот мое профессиональное мнение. Я совсем не так представлял себе это дело, когда Майерс позвонил мне и попросил как можно скорее явиться в его кабинет.

Утро было солнечным, но холодным. Выпавший вчера снег давно уже превратился в серую жижу, за ночь эта жижа подмерзла, и хрустко посверкивавшие в ней льдинки напоминали теперь оголодавшему Кэйлину крупинки сахара в доброй гречневой каше. С полчаса тому назад господин Фарфат куда-то удалился, приказав своему слуге вычистить походный плащ, выколотить постель, вымыть ночной горшок и от трактира не отлучаться: мол, пришлет за ним, если тот за чем-либо понадобится. Кэйлин очень был бы рад, если этот круглый гад вообще не вернулся бы, сломил бы где-нибудь свою голову… А что, вполне возможно, что и сломит… Какими именно делами господин Фарфат занимается, он не имел ни малейшего понятия, ясно было только, что – какими-то темными, нехорошими, опасными… Взять хотя бы вчерашнее мероприятие…

Какое-то время он молча пролистывал бумаги, изредка вздыхая и раздраженно потирая уставшие глаза. Я же сидел рядом, развалившись на стуле и слегка приспустив одеяло с плеч, чтобы тлеющий кончик сигареты не мог прожечь тонкую белую ткань пододеяльника.

Кэйлина даже передернуло, когда он вспомнил, как пришлось ему таскаться с той странной сумкой с цепями вместо лямок. Вроде и небольшая сумка, а тяжеленная какая!.. Да, впрочем, разве дело было в этой тревожной несообразности? Кэйлин непроизвольно сглотнул, когда перед глазами его вновь закачался унылый пейзаж жуткого мира, куда было велено ему доставить сумку. Слава Сестрам-помощницам, ему хватило ума не смотреть особо по сторонам, выполняя поручение. Нырк в портал, нырк обратно… Всего-то несколько секунд, а страху натерпелся… Нет, не доведет до добра служба у господина Фарфата, не доведет… И ведь бежать от него еще страшнее. А ну как хозяин взбеленится от потери дармового слуги? Да пожалуется своему Акселю? Тому-то не составит никакого труда отыскать Кэйлина, где бы тот ни заныкался. Что же делать? Что делать-то? Сгинешь так во цвете лет, и поплакать о тебе будет некому… Ни жены, ни детей… Даже угла своего никогда не было. Даже друзей настоящих. Ничего, словом, постоянного. Прыгал из одного края Арвендейла в другой, брался то за одну работу, то за другую, пил, играл, веселился, все казалось ему: жизнь как-нибудь сама подставит ему сладкий сдобный бок, за который удобно будет надолго уцепиться… Дождался…

И так жалко себя стало Кэйлину, что аж сердце заныло. Вот теперь-то хоть что-то постоянное у него появилось. Пожизненная кабала у господина Фарфата.

Эх, выпить бы! Разогнать тоску! Но и этот проверенный способ теперь был недоступен Кэйлину. Ни гроша в кармане, а трактирщик в долг не нальет – тертый калач, сразу Фарфата раскусил, понял, что с него и гнилого яблока просто так не стрясти…

За окнами номера по-прежнему завывал порывистый ветер, швыряя в стекла крупные капли. Полутемная холодная комната сонно цепенела в оранжевом свете настольной лампы, иногда загадочно поскрипывая старыми потолочными перекрытиями.

Бедолага вздохнул… да так и замер на вдохе, носом кверху.

Долетевший откуда-то аромат только что приготовленной бараньей похлебки взволновал его до слез в глазах. То ли с голодухи, то ли еще по какой-то причине Кэйлин мгновенно уверился, что такой похлебки он не пробовал до этого дня и вряд ли попробует когда-нибудь позже. Аромат поднял его с порога, мягко поставил на ноги и повлек за собой… Кэйлин, причмокивая, глотая слюну и беспрестанно потягивая носом, свернул за угол трактира, прошел между низеньким покосившимся забором и пересохшей канавой, обогнул помойную яму (всемогущий аромат похлебки без труда перешибал вонь застарелых отходов), выбрался на грязный пустырь, с трех сторон закрытый слепыми каменными стенами домов… Вот он, источник божественного аромата! Большой закоптелый котел над ровно горящим костром! И аппетитно булькает там обжигающе горячая и, бессомненно, такая вкусная баранья похлебка, приглашающе распространяя далеко вокруг мучительно притягательный дух…

Чтобы не уснуть от скуки, я стал разглядывать печатные листы, которые уже видел много раз. Отчет коронера о вскрытии трупа, безликие данные свидетелей и опрошенных знакомых Вайда, которые в один голос уверяли, что парень внезапно слетел с катушек и скрылся в неизвестном направлении. Все это не представляло ровным счетом никакого интереса.

Кэйлин, брызнув слюной, рванулся вперед. И вдруг остановился… Когда в его затуманенное вожделением сознание пробился-таки тот факт, что вокруг костра сидели – самые настоящие гацане. Чумазые, размалеванные варварскими татуировками, увешанные дурацкими разноцветными тряпками и блестящими побрякушками гацане. Чужеродное отребье, бесстыдное ворье, которое ни один нормальный человек на порог своего дома ни за что не пустит, с которыми не то что трапезу разделить, даже и парой слов перекинуться стыдно. Да и опасно. Все знают: гацане такой пакостный народ, что не моргнув глазом оберут тебя, заморочат, на осмеяние выставят, только подставься. На одно только годны эти паразиты – честных людей диковинами веселить; и то – не вздумай с них глаз спускать, вмиг обмишулят. Разделить с ними трапезу? Да кто на такое решится? Тебя потом самого тремя дорогами обходить будут, как заразного… Отобрать еду или украсть? Это Кэйлину не по силам. Хотя разве в этом дело, что – не по силам? Кто ж в здравом уме решится что-нибудь, хоть самую малость – украсть у гацана? Чтобы потом два дня промучиться, а на третий помереть?!

– А это что такое, – проворчал детектив себе под нос, тряхнув одним из листов. – Миллер, это ты перемазал кровью документы?

Все это Кэйлин прекрасно понимал. Но просто так повернуться и уйти он не мог, могучий аромат похлебки цепко держал его. Так и топтался бесплатный слуга господина Фарфата на месте, громко сглатывая слюну, набегавшую в рот в просто-таки невообразимых объемах, нервно дергая носом и стуча ногами, как горячий конь. А гацане спокойно сидели себе у огня, тихо переговариваясь на своем тарабарском языке (чаще других мелькало непонятное словечко гойша) и время от времени насмешливо посматривая в сторону страдальца. Гацан было трое: сухая древняя старуха, горбатый длиннорукий мужик и молодая девка. В какой-то момент Кэйлин вдруг вспомнил, что он видел эту троицу и раньше – по дороге к Утренней Звезде. И это открытие оптимизма ему не прибавило: ловко тогда эти гацане обчистили карманы деревенским зевакам, хорошо дело свое поганое знают.

Горбун, приподнявшись, извлек откуда-то из своих цветастых лохмотьев исполинских размеров деревянную ложку, зачерпнул ею из котла, поднес ко рту (сухо клацнуло губное кольцо об отполированную древесину) и с аппетитным хлюпаньем втянул изрядную порцию похлебки. Одобрительно качнул головой, причмокнул. И вдруг, оглянувшись на Кэйлина, дружелюбно подмигнул.

Он нахмурился и уставился в мое лицо. Я покачал головой и перевел взгляд на одну из бумажек. На самом верху белого листа отчетливо виднелись темно-красные отпечатки пальцев – словно кто-то схватил документ руками, запачканными кровью.

Кэйлин шагнул вперед, но снова заколебался.

– Гляди, боится! – хихикнула девка, переглянувшись со старухой. – Такой красавчик, а боится!

Именование «красавчиком» слуге господина Фарфата явно польстило, относительно своей внешности он иллюзий не питал. Он невольно тоже хихикнул в ответ. А девка-то очень даже ничего. И под лохмотьями у нее… все в порядке, как он уже имел возможность несколько дней назад убедиться. А этот гортанный акцент даже некоторого шарму ей придает…

– Я принял душ и отправил все вещи в химчистку, как только мы вернулись из заброшенного особняка, – ответил я, все еще изучая зрачками необычные отметины. – Я не прикасался к папке в тот день.

– Подходи, чего мнешься, милок? – заговорила и старуха. – Небось не отравим… Вижу, что голодный. А голодного нельзя не покормить, грех это…

– Тогда откуда здесь это?

Голос старухи был хоть и скрипуч, но вполне себе доброжелателен. А тут еще и горбун вынул из котла, подцепив ложкой, большой такой кусок жирного мяса, понюхал, блаженно сморщился и опустил обратно…

Он потряс перед моим лицом несколькими измазанными листами. Я протянул руку и вырвал один из них, поднес к своим глазам и присмотрелся. Отпечатки выглядели свежими – так, словно кто-то прикасался кровавыми пальцами к бумагам совсем недавно.

Этого Кэйлин уже снести не мог. В конце концов, чего ему терять? Взять с него нечего. А насчет того, что кто-то его увидит с гацанами… Так тут нет никого, место глухое. А жрать просто смерть как хочется! А, будь что будет!

И, не колеблясь больше, скакнул к костру.

Я поддел один из следов краем ногтя и с удивлением обнаружил, что поверхность все еще немного влажная. Растерев странную грязь подушечками пальцев, я задумчиво проговорил:

– Ну вот, милок… – скрипнула старуха. – Откушай-ка, не побрезгуй…

– Это не кровь.

Гацане подвинулись, освобождая место, всучили ему ложку, полную миску, горячую, тяжелую… Девка с улыбкой подала солидную горбушку хлеба. Кэйлин, бормотнув благодарность, торопливо и жадно принялся за еду.

– С чего ты взял… – начал Рид, но его фраза оборвалась на полуслове, когда я сунул ему свои испачканные пальцы под самый нос. – Твою мать, Миллер!.. Какого черта ты творишь?

И мир тут же перестал для него существовать. Аромат варева не обманывал его голодное брюхо – похлебка и впрямь оказалась удивительно вкусной, такой вкусной, что Кэйлин и не заметил, как его миска опустела. Ему тут же наполнили ее снова. А потом еще раз…

Неизвестно, сколько прошло времени, когда Кэйлин опять вернулся в реальность. Он вытер вспотевший лоб и осоловело осмотрелся, ощущая, как отяжелел его переполнившийся живот. Пустой котел лежал рядом с потухшим костром. Старуха поодаль оттирала миски золой, поливая их водой из кувшина с отбитым горлышком. Девка укладывала в мешок помытую посуду. Горбатого гацана нигде не было видно. Кэйлин рыгнул и пошевелился, разминая затекшие ноги.

– Понюхай.

– Это… – проговорил он, понимая необходимость сказать что-то хорошее для своих благодетелей. – Ну, прямо благодать… Угостили так угостили…

Девка оглянулась на него, как-то очень резко оглянулась, аж звякнули ее побрякушки на лице. Скорчила пренебрежительную гримаску и снова принялась за свое дело.

Детектив уже собирался всерьез возмутиться и даже набрал для этого побольше воздуха в легкие, однако в следующее мгновение раздражение на его лице сменилось неподдельным изумлением.

Кэйлин почесал в затылке, озадаченный такой не-ожиданной сменой настроения.

– Стало быть… – произнес он. – Пойду я, ага?

– Иди-иди, – отозвалась старуха. – Набил пузо, так и вали отсюда. Нечего тут рассиживаться… – и что-то еще пробурчала на своем языке.

Он схватил мои пальцы своей ладонью, чтобы лучше рассмотреть. Затем резко отпустил мою руку и поднес к своему носу край испачканного белого листа.

– Ага… – сказал Кэйлин, поднялся и бочком заскользил с пустыря.

– Что за чертовщина, – ошарашенно выдохнул он наконец. – Могу поклясться, что эта дрянь пахнет гнилыми вишнями.

Впрочем, выбравшись к трактиру, он приободрился. Ну, подумаешь, странные гацане! Удивительно было б, если б они оказались нормальными. Главное, что наелся. И что никто его с этими чумазыми бродягами не видел. Подумав так, Кэйлин ухмыльнулся, шлепнул себя по туго надувшемуся животу и повернул за угол, к трактирным дверям.

И оторопел, остановился как вкопанный, точно наткнувшись лбом на невидимую стену.

Я мрачно посмотрел в его смущенное лицо. Каждый из нас в эту минуту подумал об одном и том же, однако Рид первым озвучил эту мысль:

– Нужно найти Альвареса. Займемся этим, как только рассветет.

Из трактира навстречу ему вышел… он сам!

⁂

Он сам, Кэйлин, невысокого роста, толстенький, с кривоватыми ножками, пегими, вечно всклокоченными волосами… Даже синяк под глазом и распухший нос – напоминание о близком знакомстве со стражей Утренней Звезды – были в наличии.

Вашингтонская улица была залита утренним светом, но почему-то он пугал меня куда больше, чем непроглядный ночной мрак. С каждым новым шагом по чисто выметенному тротуару сердце в моей груди сжималось все сильнее.

Кэйлин охнул, схватившись за грудь, в которой испуганно ворохнулось сердце.

Двойник тоже заметил его. И тоже узнал.

Я покорно волочился вслед за матерью, уже не стараясь сопротивляться. Меня охватил страх – парализующий, терпкий и густой, как старое сливовое варенье. Я ощущал всем своим нутром, что грядет что-то плохое. Что-то неотвратимое. И оно приближалось с каждой секундой, с каждым новым шагом.

И преспокойно прошел мимо, нагло и как-то очень знакомо подмигнув. Скрылся за тем же поворотом, из-за которого только что вышел сам Кэйлин. И когда скрылся, Кэйлин вдруг осознал, что двойник кое-что сказал ему на прощание.

– Прекрати сдавливать мои пальцы, Фрэнсис, – высокий женский голос прозвучал обиженно и раздраженно. – И учти, что наш разговор еще не закончен!

«Понравилось? Мы можем дать еще. Мы можем дать столько, сколько вы попросите…»

Я молча сглотнул вязкую слюну. Казалось, что гулкие удары сердца раздаются не в моей груди, а где-то в черепной коробке. Оглушают меня, словно я очутился с головой в пучине морских волн.

Бедняга бесплатный слуга господина Фарфата проделал два шатких шага и прислонился к стеночке.

Что же это такое, а? Подмешали, что ли, гацане в свое варево какую-то дрянь? Но зачем? Никогда эти ублюдки просто так ничего не предпринимают, во всем свою выгоду преследуют. И какой же, спрашивается, им резон одурманивать того, у кого гроша ломаного за душой нет и не предвидится?

Когда мы быстро миновали цветочную лавку, на мгновение в ее отполированных до блеска стеклах я увидел пугающий силуэт. Огромный, темный и размытый, он будто преследовал нас, крался прямо за нашими спинами.

А подмигивание этого двойника… Такое ощущение, что сегодня Кэйлин уже видел нечто подобное… А эти странные слова? «Мы можем дать столько, сколько вы попросите…» О чем это? К чему? Про похлебку, что ли?

Но когда я быстро обернулся, сцепив зубы до хруста от охватившей меня паники, то не заметил ничего. Только утренняя, пустынная аллея. Сколько бы мои бегающие зрачки не пытались нашарить тревожную фигуру в шляпе, им это никак не удавалось.

По стеночке он добрался до порога трактирной двери, уселся на обычном своем месте, ожидая хозяина. В голове было пусто-пусто, в груди все еще, никак не успокаиваясь, тревожно бултыхалось сердце.

Господин Фарфат появился спустя час с небольшим. Узрев слугу, он остановился, вопросительно глянул на него.

Но я точно знал, что она где-то рядом. Тот силуэт, что я заметил в окне своей детской комнаты ночью, охотился за мной.

– Все в порядке! – закивал, вставая, Кэйлин, уже привыкший к тому, что хозяин даже слов не расходует попусту, становясь говорливым только тогда, когда это необходимо. – Плащ помыл, горшок выколотил…

Господин Фарфат угрожающе сдвинул редкие брови.

– Молчишь? Надеюсь, ты найдешь в себе мужество извиниться передо мной…

– Да не пьяный я! – заявил Кэйлин. – На какие шиши-то? Во!..

Она хотела добавить что-то еще, но внезапно осеклась. Я повернул голову и тут же почувствовал, как от ужаса немеет все мое тело.

Он дыхнул в лицо хозяину, тот брезгливо сморщился и прошел мимо него, в трактир.

Кэйлин опять опустился на порог.

– Зря вы не послушали сына, мисс Миллер, – вкрадчиво произнесла высокая фигура в плаще, неслышно, будто плывя по воздуху, приближаясь в нашу сторону. – Вы очень мешаете нам.

Впрочем, просидел он там недолго. Через пару минут трактирный служка, открыв дверь изнутри, пихнул его ногой в спину:

– Нам? – дрожащий голос матери с головой выдал ее страх. – Кто вы такой? О чем вы говорите?

– Эй, как тебя там… Тебя хозяин твой зовет!

– А чего такое?

Она рванула вперед, стараясь прикрыть меня своим телом. Заметив это, фигура в темном плаще тихо рассмеялась, замерев на секунду посередине тротуара.

– А я почем знаю. Но видок у него не очень… Видать, напортачил ты, братец, в чем-то. Получишь сегодня по сусалам! А и за дело! День-деньской задницу тут просиживаешь, вместо того чтобы господину потрафлять! Марш к своему хозяину, орясина!

– О, мисс Миллер, – снисходительно протянул незнакомец, все так же пряча свое лицо под широкими полями шляпы. – Право слово, как это мило. И абсурдно.

Вцепившись дрожащими пальцами в подол красивого платья, я не мог наблюдать того, что происходит впереди, но ощущал ужас и опасность каждой клеткой своего тела. Будто сквозь туман, я видел, как мать вскидывает одну руку вперед, стараясь не подпускать ближе таинственного мужчину в плаще, а второй, выгнутой назад, еще плотнее прижимает меня к себе. Чувствовал, как холодная ткань ее юбки щекочет мой нос, вдавливаясь в кожу.

Средний сын Адама Сторма Эдгард действительно покинул графство Утренней Звезды с гацанским табором. Только в том слухи врали, что – не по своей воле. Хотя как сказать – не по своей… Никто в мешок его не засовывал, никто рта кляпом не затыкал, рук-ног не вязал. А задурить мальцу голову обещаниями показать страны дальние и дива дивные – тут любой справится. Что уж говорить о таких ловкачах, как гацане…

– Не знаю, кто вы такой… – выкрикнула она, но тут же почему-то замолкла.

Я слышал, как из ее рта вырвалась вереница странных хлюпающих звуков. Ее ладонь, мгновение назад крепко сжимающая мое плечо, безвольно метнулась прочь, нелепо вскинувшись к небесам, будто тайно моля о пощаде.

Вначале ему и вправду было интересно. А потом стало не очень. Когда табор сбагрил его по сходной цене какому-то юркому толстячку с лоснящимся голым лицом, словно щедро смазанным маслом. Толстячок с парнишкой не церемонился. Дал ему отхлебнуть из какой-то фляжки, после чего Эдгард надолго погрузился в странный дурнотный полусон: когда вроде все видишь, осознаешь, ходишь и говоришь, но совершенно не в силах ослушаться приказов; потому что просто не хватает воли на самостоятельные действия. В таком состоянии Эдгард провел около двух недель, пока его везли куда-то в крытой повозке. А когда эффект снадобья прошел, он ощутил себя в корабельном трюме. Темном, тесном, затхлом и тяжело покачивающемся корабельном трюме – в компании нескольких десятков таких же юных бедолаг. Трюм был разделен надвое частой решеткой, сквозь которую нельзя было просунуть и руку, по одну сторону решетки помещались мальчики, по другую – девочки. Здесь было куда как хуже, чем с толстячком. Тот хоть кормил прилично и не бил. В корабельном трюме же царили другие порядки. Кормили хуже некуда. И воды давали ровно столько, чтобы не умереть от жажды. Но это было не самое плохое… Видно, на палубе судна находились и другие пассажиры, которым вовсе не нужно было знать о тех, кто содержится в трюме. Поэтому за малейший шум детей наказывали – к ним спускался всегда один и тот же матрос, краснолицый, худой и мускулистый, точно весь свитый из корабельных веревок, выдирал из толпы первого попавшегося и бил, отшвыривал в сторону и брался за другого… Бил очень больно и искусно – не оставляя следов. О том, куда их везут и зачем, среди мальчишек и девчонок поначалу ходило множество самых разных сообщаемых друг другу боязливым шепотом версий. Но на пятый день плавания ситуация разрешилась. В разгар очередной экзекуции в трюм спустился капитан: рослый мужик с чернющими густыми усами. Осмотрев нескольких детей, он в целом остался доволен мерзким мастерством краснолицего матроса бить, не оставляя следов, но все же настрого приказал ему в дальнейшем не слишком усердствовать. «Чтоб нутро никому из щенков не отшибить, – сказал капитан. – На Востоке за каждого хорошую цену дадут. Товар отличный, штучный; все из благородных семей, воспитанные, девственные, чистенькие… Понимать же надо!..»

Медленно и неестественно, как в карикатурном кино, она качнулась вперед, просела в коленях, а затем рухнула на спину, описав какой-то жуткий полукруг.

А на шестой день грянул шторм. Почти сутки дети бултыхались в ходящем ходуном трюме, как пригоршня горошин в нутре глиняного кувшина… А на вторые сутки корабль налетел на скалу. Эдгард навсегда запомнил мощнейший треск, сотрясший душную тесную темноту вокруг, поток воды, хлынувший в трюм… и последовавшую адскую круговерть, раздиравшую на куски большой корабль. Это была сама смерть, такая, какой, верно, и должна быть: слепая, яростная, неумолимая. И в тот раз она не приняла Эдгарда.

Избитого и полузадохшегося, все свои силы отдавшего на то, чтобы не выпустить из рук обломок мачты, удачно попавшийся ему в момент крушения, его выбросило на неизвестный песчаный берег.

Я молча смотрел, как вокруг ее красивых волос, разлетевшихся по пыльному асфальту, растекается алое пятно, похожее на густое виноградное вино, которое она часто пила из большого бокала по вечерам, сидя с книгой в мягком кресле гостиной.

Еще не понимая, повезло ему или нет, мальчик побрел по песку – сам не зная куда. Лишь бы подальше от этой чертовой массы мутной воды, все еще бесящейся и ревущей, как обезумевший зверь.

Все еще до конца не понимая, что сейчас произошло, я сделал робкий шаг к ее изящно распластанной на тротуаре фигуре и дрожащим голосом выдавил:

Изнывая от жажды и дикой усталости, он добрался до зеленой долины, отыскал родничок и несколько дней не отходил от него далеко – только набрать ягод и фруктов, коих в том месте произрастало в изобилии. Смерть снова погнушалась им: мальчику не попались плоды ядовитых растений. Вошедши в силу, Эдгард двинулся дальше. Теперь ему хотелось найти людей. Он отчего-то полагал, что в таких дивных краях, где сколько угодно дармовых лакомств, чистой воды, беспечных птах и пугливых зверюшек, где не встречаются злодеи и хищники, все люди должны быть ласковыми и гостеприимными.

Долго ему пришлось идти. Но в конце концов он вышел к поселку, раскинувшемуся по берегу полноводной ленивой реки. Диковинного вида были дома в том поселке: высокие, ярко разукрашенные, прилепившиеся друг к другу так тесно, что соприкасались их крыши с причудливо изогнутыми скатами… Поселок напоминал праздничный многослойный торт. Уже не сомневаясь в том, что в этом сказочном месте ему будет оказан самый радушный прием, Эдгард постучал в дверь первого же попавшегося дома. Вышел, видимо, сам хозяин – потому что не может же слуга быть так шикарно одет: в ярко-разноцветный длиннополый халат из самого лучшего щелка, за который в Утренней Звезде платили золотом. На голове хозяина красовалась высоченная конусообразная шляпа с широкими полями, изогнутыми так же, как и скаты здешних крыш… Но сильнее наряда местного жителя мальчика поразило его лицо. Было оно круглое и плоское, словно тарелка, желтое, как коровье масло, чистое – совсем без следа бороды или хотя бы щетины. И глаза… Они были узкие-узкие, прямо щелки, такие узкие, что не сразу и поймешь, открыты они или закрыты.

– Мама?..

Местный тоже удивился внешнему виду пришельца. Но не так, как Эдгард. Если мальчику облик чужестранца показался забавным, то сам незнакомец, едва разглядев незваного гостя, подпрыгнул на месте, замахал руками, будто увидел перед собой не полуголого исхудавшего и грязного пацана, а ужасную Темную тварь, закричал что-то на непонятном языке, похожем на тонкий птичий щебет. И скрылся за дверью.

Но она ничего не ответила. Холодные серые глаза, такие же свинцовые, как хмурое небо наверху, смотрели в пустоту перед собой, будто застыв в немом оцепенении.

Дом тотчас наполнился топотом и трелями возгласов. Мальчик потоптался на месте, постучал снова… Дверь открылась не сразу и не полностью. В неширокую щель просунулось копье с громадным (словно изогнутый меч) наконечником – и несколько раз клюнуло воздух, стараясь поразить вовремя отскочившего Эдгарда. Затем откуда-то из-за цветастых заборов, увитых лозами, увенчанных пышными древесными кронами, выбежали сразу с полдесятка местных, все с этими странными копьями в руках. Тонко вереща, они погнали мальчика прочь от поселка, к обрывистому берегу, под которым мерно шумела голубая река.

Эдгард сразу углядел подвесной мост через реку. И рванулся к нему, опасно оскальзываясь на прибрежных валунах. Местные не стали преследовать его дальше начала моста. Мальчик оглянулся на противоположном берегу: они стояли на мосту, потрясая копьями и визгливо вопя.

– Фрэнк, – неожиданно прошелестел откуда-то вкрадчивый голос, и я машинально отшатнулся назад, уставившись на фигуру, застывшую неподалеку.

Не в силах понять причин их поведения, он со слезами в голосе принялся выкрикивать им о том, что ему пришлось перенести, о том, что ему нужна помощь, о том, что он ничего плохого никому не сделал…

Местные притихли, слушая.

Я был уверен в том, что незнакомец бросится на меня в следующее же мгновение, а затем убьет – так же безжалостно и равнодушно, но почему-то никакого страха при этом я не ощущал. Мне внезапно стало все равно – безразлично, что этот странный человек в плаще сделает со мной, безразлично, что будет дальше.

А потом со стороны сказочного поселка прилетела первая стрела. Вонзилась в землю у босых ног Эдгарда. Второй и последующих стрел мальчик дожидаться не стал. Повернулся и побежал к темнеющему неподалеку лесу.

– Зачем вы это сделали? – прошептал я одними губами, стараясь изо всех сил разглядеть глаза, скрывающиеся в тени безразмерной шляпы.

Три дня и три ночи бродил Эдгард по лесу, оказавшемуся не таким безопасным и хлебосольным, как та долина, что встретила его на этом берегу. Ягод попадалось мало, фруктов не было вовсе, с ветвей деревьев тут и там свисали змеи. Ко всему прочему первой же ночью Эдгарда разбудил страшный рык неподалеку. Подчиняясь больше инстинкту, чем разуму, мальчик взлетел на ближайшее дерево. И оттуда, напряженно всматриваясь в ночную, чуть подкрашенную лунным светом мглу, разглядел жуткого зверя, бесшумно прокравшегося мимо. Этот зверь походил на обычную кошку, но только намного более крупную и весь полосатый… В общем, до утра Эдгард с дерева не слезал, и две следующие ночи провел тоже высоко над землей, неудобно устроившись в развилке ветвей…

Я был уверен в том, что незнакомец не расслышит мой жалобный писк – таким слабым и почти незаметным он вылетел из моих обескровленных губ. Но каким-то невероятным образом он все же услышал.

Вечером четвертого дня он вышел из леса. И прямо на опушке увидел дом. Не был тот дом похож на празднично-сказочные строения поселка, встреченного мальчиком ранее. Был тот дом – обыкновенная лачуга из тростника, низкая, маленькая, с плоской крышей… Эдгард по выработавшейся уже привычке мигом забрался на дерево. Горький опыт научил его. Не спешил он безоглядно и открыто выходить к людям, знал особенности местного гостеприимства. Сначала он, честно говоря, хотел вообще обойти лачугу от греха подальше, но голод и все гложущая, не усмиренная недавним происшествием тоска по людям удержали его. Пару часов провел мальчик на дереве, разглядывая тихие окрестности: небольшое поле, затопленное водой, из которой торчали нежно-зеленые побеги, озерцо, заросшее тростником… суровые горы с белыми вершинами далеко-далеко на горизонте. Из лачуги (сверху Эдгарду было видно черное отверстие дымохода) не доносилось ни звука. Лишь когда совсем стемнело и на небо снова выкатилась луна, безмолвный пейзаж несколько оживился.

– Фрэнк, – повторила фигура в плаще, и в этот раз безжизненный голос будто пронесся внутри моей головы. – Фрэнк, Фрэнк, Фрэнк… Когда-нибудь мы встретимся с тобой снова, и тогда я отвечу на все твои вопросы.

Из лачуги выбрел древний старичок, крохотный и сухой, похожий на куклу. Спотыкаясь и кряхтя, он направился прямо к тому дереву, на котором притаился Эдгард. Мальчик замер, боясь дышать. Но скоро успокоился. Во-первых, старичок вовсе не выглядел опасным. А во-вторых, он всего-навсего подошел к опушке набрать хвороста. Из лачуги показался еще кто-то. Еще один старичок? Нет, на этот раз старушонка, такая же высохшая и жалкая. Она потащилась к озеру и вскоре вернулась обратно, с большим трудом таща на плече сосуд из выдолбленной тыквы. Вслед за ней с вязанкой хвороста возвратился и старичок.

А затем он отвесил галантный поклон, прикоснувшись высохшими, белыми пальцами к верхушке своей шляпы, повернулся на каблуках и неспешно побрел прочь, насвистывая себе под нос какую-то смутно знакомую мелодию и едва заметно пританцовывая на ходу.

Через четверть часа из дымохода потянулся белесый дымок. «Ужин готовят», – сообразил приободрившийся Эдгард. Над тем, как ему поступить дальше, он долго не думал. Спустился с дерева, нашел себе палку потяжелее и поухватистей. И направился к хижине.

А что? Нет, он, конечно, никакой не злодей, не душегуб. Он – виконт Эдгард Сторм, наследник Утренней Звезды, сын Адама Сторма из рода Стальных Орлов! Но если эти узкоглазые сволочи такие бесстыжие, что гонят копьями безобидного мальчонку?.. Как они с ними, так и он с ними! Заслужили!

– Фрэнсис… – тихий шепот пронесся как шелест опавшей сухой листвы, тут же рассыпаясь на сотни отдельных звуков. – Фрэнсис…

Он ворвался в хижину с палкой наперевес, истошным криком заглушая собственные страх и стыд.

Я опустил глаза и увидел, как с прекрасного лица матери медленно сползают все краски. Как белеют ее яркие пунцовые губы. Как кожа, напоминающая фарфор, тускнеет прямо на глазах, желтея и будто бы сморщиваясь.

Хижина была совершенно пуста. Только тлел посередине очаг, и сидели по обе стороны от очага старик со старухой, прямо на земляном полу. Глиняные плошки с дымящейся кашей держали они на коленях скрещенных ног. Повернувшись к мальчику с палкой, они молчали. В глазах-щелках старухи плавал явственный страх, а вот что было в глазах старика, Эдгард не понял – не получилось у него туда заглянуть, так они были узки. Мальчик, не зная, что делать дальше, снова заорал, замахал палкой, затопал… И тогда старик протянул ему свою плошку. Не судорожным движением перепуганного человека, желающего откупиться от угрозы, а – просто, спокойно и с достоинством.

– Фрэнсис… – ее слабый, далекий шепот был так мало похож на настоящий, но я точно знал, что это голос моей матери. – Вишневая дама покорно гниет там, куда опускается солнце, Фрэнсис…

Это было неожиданно. Эдгард заколебался, опасаясь все-таки ловушки. Но, кажется, эти узкоглазые вовсе не такие злобные, как те, из сказочного поселка.

Я застыл на месте, скованный отчаянием и ужасом, бессильно прислушиваясь к тому, как оглушительно колотится о ребра мое опустошенное сердце. Но прежде, чем я сумел овладеть своим телом и сделать хотя бы шаг, мир вокруг смазался в невнятное пятно.

Мальчик принял плошку, жадно запустил пальцы в теплую рассыпчатую кашу. Когда он доел, старик дал ему чашку с темным горячим напитком. Памятуя о снадобье коварного толстячка с лоснящейся физиономией, Эдгард поспешно отказался, мотнув головой и снова схватился за палку. Но старик улыбнулся (отчего на сухое лицо его легла паутинка мельчайших морщинок) и отпил сам из чашки. Эдгард взял чашку.

Напиток на вкус оказался терпким, но не лишенным приятности. Эдгард выпил еще две чашки.

Утренняя вашингтонская улица вокруг меня померкла, подернулась странным туманом, завертелась в пронзительном вихре и испарилась без следа.

От еды и питья мальчика стало клонить в сон. Старик, медленно доедающий кашу, которой поделилась с ним старуха, проговорил что-то на птичьем языке. Потом, видя, что его не поняли, знаками предложил Эдгарду ложиться у очага. Сомневаться в добрых намерениях хозяина у мальчика, толком не спавшего трое суток, уже не было сил.

– Фрэнк, – я ощутил, как меня дернули за плечо. – Просыпайся, уже рассвело.

Старика звали Хо. Старуху – Ва. Эдгард прожил у них около месяца, помогая по хозяйству, охотясь с силками в лесу. За это время он выучился понимать птичий язык узкоглазых (обитатели здешних мест называли себя народом змееловов) и сам понемногу начал говорить на нем. И первое, что он спросил, было: почему жители того поселка так обошлись с ним?

– Ты – один из белых демонов, приходящих из-за Большой Воды, – невозмутимо объяснил ему старик Хо. – Богатые люди боятся белых демонов, потому что белые демоны часто грабили их.

Я распахнул глаза и тут же уперся зрачками в заспанное, помятое лицо напарника. Комната за его спиной была окутана мягким, серо-золотистым утренним светом, с трудом пробивающимся сквозь низкие грозовые тучи.