– Мама, я хочу есть, – говорит Хрисофемида, маршируя по комнате с деревянной жрицей в руке. Волосы куклы выкрашены в черный цвет, на ней багряно-золотое одеяние, а в руках две змеи – символы критской богини. – Скоро ужин?

Они находятся в комнате Ифигении, залитой светом из высоких окон. Нарисованная на стене богиня потускнела, а у ее ног появились цветы и пчелы, которых Ифигения нарисовала, когда была маленькой. Уже подошло время ужина, и им слышно, как за дверью снуют слуги.

– Потерпи, – опережает Клитемнестру Электра. – Сначала надо закончить с этим. – Они с Ифигенией сидят на полу и раскрашивают красной краской деревянные игрушки младшей сестры: лошадку, колесницу и несколько волчков. Леон вырезал их на обратном пути в Микены.

– Мы пойдем в трапезную, когда ваш отец позовет, – говорит Клитемнестра. – Если, конечно, вы не хотите побольше времени провести с прорицателем.

– Нет, пожалуйста! – взвизгивает Хрисофемида. Она бежит в угол и усаживается у столика, на котором разложены украшения Ифигении. Эйлин опускается на колени позади нее, пытаясь привести в порядок растрепавшуюся косу.

Клитемнестра усмехается. Разумеется, ее дочь боится прорицателя, кто же его не боится?

– Тебе не нравится провидец, – замечает Электра. Лошадка у нее в руках черная, с золотой гривой.

– К нему сложно испытывать симпатию, – отвечает Клитемнестра.

– Мне он тоже не нравится. Он говорит, что передает волю богов, но к нему самому боги были не слишком щедры.

– Теперь это будет твоя новая угроза, мама? – спрашивает Ифигения. Она подносит свою лошадку к свету, чтобы убедиться, что краска просохла. – Не ходи, если не хочешь встретить прорицателя?

Эйлин закусывает губу, чтобы не захихикать. Клитемнестра и Электра смеются. Приятно слышать, как ее смех сливается со смехом дочери.

– Угроза хороша, когда знаешь, что она сработает, – отвечает она. – Ты не собираешься раскрасить эту колесницу?

– Я раскрашу! – восклицает Хрисофемида, выскакивая из своего уголка. Она налетает на столик, так что украшения Ифигении позвякивают. Эйлин спешит вернуть всё на свои места.

– Ты же ее испортишь, – говорит Ифигения. – Колеса трудно раскрашивать.

– Она справится, – замечает Эйлин. – Только осторожнее с кисточкой, не испачкай тунику.

Как только Клитемнестра собирается переместиться на пол к дочерям, в комнату врывается запыхавшийся Леон: лицо раскраснелось, руки дрожат.

– Моя госпожа, – выдавливает он срывающимся голосом. Ифигения, светясь радостью, обращает к нему взор, но Леон даже не смотрит на нее. Он растерян.

– Что такое? – спрашивает Клитемнестра.

– Ваш брат.

Клитемнестра вскакивает, покрывала соскальзывают с кровати на пол.

Что случилось?

Леон делает глубокий вдох, и на мгновение Клитемнестре хочется вырвать слова у него изо рта. Но потом он произносит их, и она жалеет, что он вообще заговорил.

– Кастор убит, моя госпожа. Идас устроил ему засаду.



Его пронзили копьем, сообщает Леон. Оно угодило ему в шею и рассекло ее, как молния рассекает небо. Кастор укрылся на дереве, а когда Идас попал в него копьем, он упал и истек кровью среди корней и кустарника. Ему повезло, он встретил быструю смерть, ведь Идас славится тем, что любит истязать своих жертв перед тем, как нанести им последний удар.

В день, когда Клитемнестра покинула Спарту, ее братья получили от своих кузенов угрожающее послание – две волчьи головы с выдранными глазами. Феба заставила Кастора поклясться, что он не покинет дворец и не отправится мстить. Но Кастор никогда не славился тем, что держит обещания. Ночью они с Полидевком уничтожили стадо Идаса и Линкея. Они слышали, что Линкей обожает своих животных так, словно они священные, и не позволяет никому прикасаться к ним. Кастор забрался на дерево и караулил, а Полидевк в это время перерезал всех овец.

Идас и Линкей ждали их, как лисы, подкарауливающие добычу. Идас заметил Кастора меж веток и бросил в него копье. Падая, Кастор выкрикнул имя брата, Полидевк обернулся и увидел, как на него с топором несется Линкей. Кинжал Полидевка угодил ему точно в шею, и Линкей повалился, как бык.

Тогда его атаковал Идас. В Мессении его называют самым быстрым из мужей, но Полидевк оказался быстрее. Пока Идас насмехался над смертью Кастора, Полидевк убил его. Когда Идас упал замертво, Полидевк искромсал его так, что с того сошло лицо. Люди Идаса нашли его на следующее утро – окровавленный мешок с костями среди обезглавленных овец.

Полидевк не проронил ни единой слезы, когда вошел в Спарту с телом брата на руках. Не заплакал, когда к нему бросилась Феба и со стенаниями вцепилась в безжизненные руки возлюбленного. «Кастор, Кастор, Кастор», – повторяла она. Женщины приняли тело Кастора в свои руки и повалились с ним на землю, молотя себя кулаками в грудь. А Полидевк просто стоял рядом, недвижно, точно статуя, пока рядом с ним не появилась Гермиона. Своими маленькими руками она обвила его окровавленное тело – обняла своего дядю, который был ей как отец, который любил ее мать больше, чем самого себя. Ее ручки были точно лепестки лилии, и вот тогда он сломался. Он повалился на землю, трясся и рыдал, как никогда прежде, его голос эхом разносился по всей долине. Эта боль едва не уничтожила его, но в руках ребенка он выплакал свою ярость.



Леон молчит. Эйлин стоит, положив руки на плечи Хрисофемиде, словно боясь, что та сделает что-нибудь неуместное. Клитемнестра чувствует на себе взгляд дочерей, замерших в ожидании ее реакции. Почему люди всегда ждут какой-то реакции на утрату? Разве нельзя оплакивать свою потерю тайно, вдали от чужих глаз? Разве она не может скорбеть, не выдирая волосы и не впиваясь ногтями себе в лицо?

– Давайте приготовимся к встрече с отцом, – говорит она. Ее голос звучит безжизненно и отстраненно, словно принадлежит кому-то другому. – Он будет спрашивать, почему мы опоздали к ужину.

Хрисофемида стряхивает с себя руки Эйлин. Она робко выходит вперед и обнимает мать за ноги. Клитемнестра старается не сводить глаз с фигурки критской жрицы в руке дочери. Ифигения надевает свое голубое платье и сандалии, делает всё возможное, чтобы не издать ни звука. Лицо Электры полыхает. Клитемнестра надеется, что дочь не заговорит. Она чувствует, как в ней поднимается ярость, готовая вырваться наружу.

– Мама, – произносит Электра, – нужно сначала помолиться за твоего брата.

Пощечина матери отбрасывает ее в сторону. Электра спотыкается и налетает на стену. Когда она оборачивается, ее щека горит красным, ярче, чем кровь, а в глазах мечется огонь.

«Давай, – думает Клитемнестра. – Скажи еще что-нибудь».

Электра прикладывает руку к щеке, сощуривает глаза, в точности как делает ее сестра, и выкрикивает:

– Почему когда тебе больно, ты заставляешь страдать других? Почему ты не можешь просто скорбеть и горевать, как все? Почему ты такая?

Она выбегает из комнаты, не дожидаясь, пока мать отошлет ее, оставив позади себя свою острую, как лезвие, ярость.



Клитемнестра входит в трапезную стиснув кулаки, смакуя боль от впившихся в кожу ногтей. Рядом с ней Ифигения, Эйлин идет позади и ведет за руку Хрисофемиду. Ей кажется, или слуги при их виде начинают перешептываться?

Агамемнон уже сидит за столом и потягивает вино из бронзового кубка. Рядом с ним – провидец, узловатый, испещренный шрамами, похожий на древнее дерево, а с другой стороны – Орест и Электра. Клитемнестра вместе с Ифигенией занимают самые дальние от Калхаса места. Судя по тому, как все сидят – напряженно и неестественно, похоже, что их дожидались молча.

– Меня очень огорчили новости о смерти Кастора, мама, – нарушает тишину Орест. Он робко заглядывает в лицо матери, и она в ответ выдавливает из себя жалкую улыбку. Еда в ее тарелке разложена как попало. Она отодвигает хлеб и жареную рыбу в сторону и переходит к вину. Все остальные начинают есть, молча скребут по своим тарелкам.

– Новость о смерти Кастора не единственная, что прибыла из Спарты, – сообщает Агамемнон.

Клитемнестра вскидывает голову. Факел за спиной мужа перегорел, поэтому его лицо теряется в тени.

– Что еще? – спрашивает Клитемнестра.

– Будешь делать вид, что не знаешь? – Он зол. Голос тихий, мрачный, слова звучат отрывисто. Клитемнестра поправляет нож у своей тарелки, чтобы он лежал ровно, и сама поражается тому, что у нее совсем не дрожат руки, что она так хорошо держится.

– Я только что узнала о смерти брата, – говорит она. – О чем бы я стала лгать?

Агамемнон подается вперед и со всей силы ударяет по столу кулаком. Теперь ей хорошо видно его лицо, изрезанное морщинами и пышущее гневом.

– Я сказал тебе приструнить свою семью! – взвивается он. – А ты что сделала? Позволила своей сестре лечь в постель с нашим врагом!

Клитемнестра вздрагивает. Откуда ему об этом известно? Она поворачивается к провидцу со всем возможным бесстрастием, на которое только способна. Он таращится на нее в ответ, его запавшие черты будто бы всасывают в себя всё ее нутро.

– Вы задаетесь вопросом, откуда царь знает о предательстве вашей сестры, – произносит он.

Агамемнон хватает свой кубок и сжимает его так крепко, что у него белеют пальцы.

– Расскажи ей, – приказывает он. – Расскажи моей жене, как очередная ее сестра стала шлюхой.

Клитемнестра чувствует, как Ифигения задерживает дыхание. На противоположной стороне стола побледневшая и напуганная Хрисофемида всё еще сжимает в руках свою критскую жрицу. Клитемнестра хочет сказать ей, чтобы она ушла, чтобы доела свой ужин в гинецее, но всё ее внимание сосредоточено на провидце. Его маленькие холодные глаза блестят, как оникс.

– Елена покинула Спарту вместе с царевичем Парисом, – сообщает он. – В этот самый момент они находятся на пути в Трою.

Его голос звучит слишком громко. Все взгляды устремляются на Клитемнестру. Ей хочется заплакать, хоть она и не опечалена. Охватившее ее чувство напоминает скорее удовлетворение или гордость. Она видит себя сидящей рядом с Еленой в Спарте, когда они вместе хохотали над тем, как Парис отбивался от вопросов Кастора. «Скоро придет и мой черед, – сказала тогда Елена. – И так все мы покинем своих законных супругов».

– Это правда? – спрашивает она.

– Троянцы обманули нас, – отвечает Агамемнон, – а твоя глупая сестра купилась на это.

– Но я думала, что Спарта наконец примирилась с Троей, – вмешивается Ифигения.

И в этом ее ошибка. Агамемнон швыряет в ее сторону свой кубок. Ифигения уворачивается, и бронза с грохотом ударяется о камень. Пролитое вино быстро растекается у них под ногами.

– Уведи моих дочерей, Эйлин, – невозмутимо просит Клитемнестра, – пока наш царь не опозорил себя.

Эйлин немедленно подскакивает со своего места, но Агамемнон в ярости плюет на пол.

– Дети останутся здесь. Они должны знать, что твоя сестра шлюха. Теперь мы вынуждены вступить в войну из-за одной шлюхи, которая не смогла остаться в постели мужа.

– Твой брат может найти другую жену, – говорит Клитемнестра. – Я сама слышала, как он однажды говорил, что женщины, как фрукты, хороши, когда они свежи и еще в соку.

– Мы заключили мир с Троей, – цедит Агамемнон сквозь стиснутые зубы.

– И этот мир может выстоять.

– Их царевич пришел в дом моего брата и взял его жену!

– Мой господин, – вмешивается Калхас. – Этой войне суждено было случиться.

– Вот и прекрасно, – говорит Клитемнестра, глядя Агамемнону прямо в глаза. – Последние пять лет ты только и искал повода развязать войну. Теперь он у тебя есть, но ты хочешь выставить виновными других.

Агамемнон подходит к ней. Он вскидывает руку, чтобы ударить ее, молниеносно, точно змея, но Клитемнестра отшатывается от него и хватает со стола нож. Его рука рассекает воздух, а изумленный взгляд замирает на ноже.

– Собираешься убить меня прямо перед детьми? – спрашивает он. – Собираешься убить царя? – Он резким движением руки сметает со стола тарелки. – Убирайся в свои покои, пока я не приказал стражникам оттащить тебя туда силой! И подумай о том, какую ошибку совершила твоя сестра!

Клитемнестра хватает Электру и Ифигению за руки и поднимает с лавки. Где-то позади Эйлин берет за руку Хрисофемиду и следует за ними. Девочка тихо плачет.

Клитемнестра вылетает из зала: ей не хватает воздуха, факелы вокруг нее вращаются, от запаха рыбы становится дурно. Оказавшись в безопасной темноте коридора, она оставляет дочерей и устремляется дальше, в сторону гинецея – и прочь из дворца.



Зимнее солнце давно зашло за горы, и небо окрасилось в цвет ночного моря. Она бродит по улицам акрополя, темнота успокаивает ее. Спящие на каждом углу собаки поднимают головы, когда она проходит мимо. В квартале ремесленников несколько мужчин пьют, собравшись тесным кружком у небольшого костра. Если бы она жила у моря, зашла бы в соленую воду и терла свою кожу до красноты. Но здесь, на узких улочках Микен, всё, чего ей хочется, это предать что-нибудь огню. Дерево, из тех, что растут на центральной улице, или амбар: пламя вздымалось бы всё выше и выше и в конце концов охватило бы небо. Одна лишь мысль об этом пьянит ее ощущением собственной власти.

«В тебе столько ярости, – сказала однажды Елена. – Она как погребальный костер, который, кажется, никогда не погаснет».

«А в тебе ее нет? – спросила Клитемнестра. – Разве тебя никогда не охватывает ярость?»

Елена пожала плечами. Ей было десять. Илот промывал раны на их плечах – милость жрицы и ее кнута. Когда слуга перешел к Елене, она поморщилась от боли, но не издала ни звука. Она никогда не говорила о своем гневе, но Клитемнестра знала, что он бурлит где-то внутри, под покровом ее доброты. Иногда во время ужинов ей удавалось его заметить, когда руки мужей забирались под туники служанок, подходивших налить им вина. Елена наблюдала, как мужи просили принести еще ягнятины, вынуждая девушек подойти к ним еще раз, и Клитемнестра видела, как в глазах сестры вспыхивает гнев. Елену всегда злили мелочи: неуместное замечание, больной щипок, невысказанная мысль. Клитемнестра же приберегала свой гнев для состязаний, порок, побоев и истязаний. Если ее гнев был пламенем, то гнев Елены походил, скорее, на лампу, источающую приглушенный теплый свет, но обжигающую, если подойти слишком близко.

И вот теперь Менелай разозлил Елену, и она ушла. Сбежала ли она до того, как Идас убил Кастора, или после? Как она могла бросить Полидевка и маленькую Гермиону? Она пытается представить сестру с Парисом на корабле, следующем в Трою, но образ ускользает, как морской бриз.

По улице, шатаясь, разбредаются по домам несколько мужей. Кроны деревьев сливаются с ночным небом, угасают последние звуки позднего вечера.

«А богини спят?» – спросил как-то раз Кастор.

Она хмыкнула. «Не думаю. Почему ты об этом спрашиваешь?»

«Хочу поймать одну. Хочу посмотреть, как они выглядят».

«А что ты будешь делать потом?»

«Соблазню ее, разумеется», – ответил он, и они расхохотались. В ту же ночь, когда все уснули, они улизнули из дворца и пошли к реке. Сидели там долго, пока в конце концов Клитемнестра не заснула на плече у брата. Артемида так и не появилась, а Кастор еще много лет со смехом вспоминал, как они всю ночь проторчали на холоде, мечтая увидеть богиню, которая всё равно не обратила бы на них никакого внимания.

Клитемнестра чувствует, как у нее сжимается сердце.

Его больше нет. Он умер, и ты должна жить с этим.



У двери, ведущей в гинецей, ее поджидает Калхас. В свете факела его голова похожа на скрюченный лист больного дерева. Ей хочется просто пройти мимо, но вместо этого она спрашивает:

– Пришли сообщить мне еще о чьей-нибудь смерти?

– Нет, – отвечает он. – Второй ваш брат и ваши сестры проживут еще долго.

– Приятно слышать.

Провидец склоняет голову, словно желая повнимательнее вглядеться в ее лицо.

– Я причиняю вам беспокойство?

– Мне не так-то просто причинить беспокойство.

– Я так и подумал. И всё же вы проявляете ко мне неуважение. Вам стоит быть осторожнее. Если вы не чтите меня, вы не чтите богов.

Она никогда прежде не слышала, чтобы кто-то произносил столь зловещие слова таким сладким голосом. Это как пить отравленное вино: наслаждаешься его вкусом на языке и лишь потом понимаешь, что это яд.

– Мы все по-своему служим богам. Вы убиваете овец и взрезаете им животы, чтобы посмотреть на печень, а я правлю городом и его людьми.

– Правит ваш муж.

– Мы оба правим. Я уверена, он с этим согласится.

Калхас вздыхает, и его вздох – точь-в-точь змеиное шипение.

– Занятная вещь – власть. Все мужи жаждут ее, но немногие добиваются.

– Готова поспорить, сейчас вы скажете что-то о богах.

– Боги не имеют к этому никакого отношения.

– Что же тогда? – спрашивает она. – Кто получает власть, а кто нет?

В свете факела на его испещренном шрамами лице движутся тени. Сейчас он выглядит как обычный человек, а в следующее мгновение кажется монстром.

– Если спросить микенский народ, кто им правит, – говорит провидец, – что они ответят?

– Царь Агамемнон, – отвечает Клитемнестра.

– И всё же вы утверждаете, что правите вместе с мужем.

– Есть правда, и есть ложь, на которой держится царство.

Губы Калхаса кривятся в улыбке.

– Да. И так же с властью. Некоторые мужи размахивают ею, точно мечом, а иные прячут ее в тени, как кинжал. Но важно то, что люди верят тому, кто ей владеет.

Их тени на полу удлиняются, превращаясь в две черные реки, сливающиеся в том месте, где пол встречается со стеной.

– Но вы так и не ответили, кто из людей получает власть, – замечает она.

– О, бывает по-разному. Кто-то рождается в правильной семье, а кто-то понимает, что страх – это ключ, отпирающий множество дверей.

– А есть подобные вам. Вы видите, что люди жаждут знания и боятся богов, и находите способ дать им то, что они ищут.

– Правду богов иногда сложно принять. Но их воля всегда превыше всего. В принятии этого тоже есть определенная власть.

В окно заглядывают первые рассветные лучи, и Клитемнестра поеживается. Нет времени холоднее, чем раннее зимнее утро.

– Я иду спать, провидец.

Она пытается протиснуться мимо него, но Калхас потной рукой хватает ее за запястье.

– Вам предстоит сыграть свою роль в войне, что грядет, – изрекает он.

Она стряхивает его руку, противясь порыву в ту же секунду вытереть запястье. Калхас разворачивается и уходит, и его тень следует за ним, точно собака.



Следующие несколько недель дворец полнится звуками грядущей войны. Повсюду чинят и подготавливают колесницы, запрягают лошадей, мужи выкрикивают приказы.

Клитемнестра покидает дворец и пробирается мимо гонцов и мужей, сооружающих щиты из бычьих шкур и бронзовых пластин. Зимний холод уступает место весне. Небо теплого белого цвета напоминает сливки. Внизу, в оружейной, Леон учит нескольких юнцов стрелять из лука. Клитемнестра ранее спросила, должен ли он ехать с остальными, а он в ответ покачал головой. «Я ваш страж и защитник, – ответил он. – Я должен быть там, где вы и ваши дети». Его слова подарили ей спокойствие, хоть она и не подала виду.

Агамемнон стоит под большим дубом, у входа во дворец, и обсуждает что-то с Калхасом и двумя мужами из своего войска. Он облачен в бронзовые доспехи, в руках – шлем из кабаньих клыков. Он выглядит уставшим. Когда к ним приближается Клитемнестра, мужи уходят. Она пристально смотрит на Калхаса, приглашая его последовать их примеру, но провидец не двигается с места.

– Мы собираем величайшую армию из всех, что видел мир, – сообщает Агамемнон.

– Величайшую? – переспрашивает Клитемнестра.

– Сотня кораблей микенцев и шестьдесят – спартанцев. Еще по сорок из Локриды и Эвбеи. Пятьдесят из Афин. Люди Идоменея сообщили, что с Крита прибудут еще восемьдесят.

– Все, кто поклялся защищать Елену, обязаны явиться, – говорит Калхас.

Клитемнестра замирает. Она совсем забыла о клятве. Тридцать, а может, и больше, царей и царевичей – кажется, что всё это было так давно, что она уже и не помнит, – поклялись поддержать Спарту, если случится война. Кто мог предвидеть, что замужество Елены обернется чем-то подобным?

Одиссей.

– Значит, вы отправили гонцов ко всем, кто был тогда там? – спрашивает Клитемнестра.

– Да. И я послал Одиссея и Диомеда убедить тех… кого требовалось убедить.

– Сколько кораблей у Диомеда?

– Восемьдесят. И он заявляет, что аргосские мужи так хорошо подготовлены, что сражаются вдвое лучше любого другого ахейца.

– А у Одиссея?

– Только двенадцать. Но мне не нужны его люди, мне нужен его ум.

– Когда-то ты говорил, что он тебе не нравится.

– Он и сейчас мне не нравится. Но я его уважаю. Ты знаешь, что он сделал, когда мои люди прибыли в Итаку, чтобы призвать его?

Клитемнестра трясет головой.

– Пахал мерзлую землю и вопил. Голый. Хотел, чтобы мы поверили, будто он сошел с ума. Но я сказал моим людям привезти его любой ценой, пригрозить его ребенку. Ты ведь знаешь, что твоя сестра Пенелопа родила сына?

Она прекрасно об этом знала. Гонец принес ей эту новость год назад. «Царица Итаки родила сына Телемаха».

– Ты ведь не убил его дитя? – напряженно спрашивает Клитемнестра.

– Нет, но мои люди уложили младенца прямо под плуг. Тогда Одиссей остановился, и всем стал ясен его план. Пригрози многоумному смертью сына, и даже он лишится хитрости.

Велика храбрость – положить младенца под плуг.

– Так, значит, он тоже прибудет, – говорит она. Пенелопа, должно быть, в ярости. Она больше всего на свете боится потерять мужа.

В то время как я сильнее всего на свете жажду избавиться от своего.

– Он хорошо послужит войску, – говорит Калхас. – В отличие от большинства, он видит вещи такими, какие они есть. Он понимает истинную натуру людей и не боится ее. Он с ней играет.

Клитемнестра предпочла бы, чтобы он не вмешивался. Непросто говорить с мужем, когда предсказатель стоит рядом, вперив в них взгляд своих маленьких глаз.

– Мы соберем всех в Авлиде, – говорит Агамемнон.

– Когда ты отправляешься?

– Как только узнаю, что Ахилл, сын Пелея, поплывет с нами.

– Зачем? – недоуменно спрашивает Клитемнестра.

– Эту войну не выиграть без него, – отвечает Калхас.

– И чья же печень поведала вам об этом? – вопрошает она, но провидец не удостаивает ее ответом. – И почему его нужно уговаривать? Героев делают войны.

– Было предсказано, что он умрет на этой войне, – отвечает Агамемнон. – Но он прибудет. Я послал за ним Одиссея. Поговаривают, что Ахилл прячется на каком-то скалистом острове, прикидываясь девицей.

– Раз великий Ахилл так необходим для твоей победы, – говорит она, – будем надеяться, что он тебя не затмит.

Она упивается искорками раздражения, вспыхнувшими в глазах мужа, и уходит, не в силах больше выносить общество Калхаса.



Клитемнестра неподвижно стоит на солнцепеке, пока Эйлин поправляет ее сандалии. В воздухе витает сладковатый аромат, и обе они наслаждаются редкими минутами тишины – по всей видимости, воины отправились отдыхать.

– Вы боитесь за свою сестру? – немного погодя спрашивает Эйлин.

Клитемнестра улыбается.

– Ты всегда задаешь правильные вопросы, Эйлин. Кто-нибудь говорил тебе об этом?

Эйлин усмехается.

– Еще я собиралась спросить, правда ли, что ваша сестра так красива, как говорят, но решила, что это может вас огорчить.

– Елена – свет во плоти, – отвечает Клитемнестра, вопреки своей воле повторяя слова Менелая. – Ее волосы как расплавленное золото, а на лице написано множество тайн, которые она носит в сердце. Она добрая, но сильная.

– Как Ифигения, – говорит Эйлин.

– Да.

Клитемнестра глядит на сложенные руки Эйлин.

– Я не боюсь за Елену. Я рада, что она сбежала. Теперь уплывет и наш царь, и тогда Микенами буду править я. – Эйлин заливается краской. Заметив это, Клитемнестра улыбается. – Я знаю, что ты тоже хочешь поскорее от него избавиться.

Эйлин издает стыдливый смешок, и вскоре уже они обе хохочут, а их голоса парят над акрополем, как два маленьких солнца.



Проходят дни, во дворец прибывают новые вести.

Великий Аякс, сын Теламона, приведет с собой из Саламина двенадцать кораблей. Пусть воинов не так много, но всех их обучал герой, так что они крепки, как дубы, и неистовы, как спартанцы.

Старый Нестор с песчаного Пилоса обещает прибыть со своими многочисленными сыновьями и девятью десятками кораблей. В мегароне гонец пересказывает Агамемнону, какая это честь для Нестора – стать одним из его ближайших советников. Муж легендарной мудрости рядом с величайшим полководцем своего времени. Клитемнестра видит, как кривятся в улыбке губы Агамемнона, пока гонец поет ему оды.

Прибудет и Тлеполем, сын Геракла, со своим родосским войском, и лучник Филоктет на семи кораблях. Все цари и царевичи присягнули Агамемнону в верности, каждый согласился с тем, что он будет их полководцем. Неслыханное дело: все эти горделивые герои по собственной воле согласились сражаться под командованием одного мужа.

Наконец прибывает весть, что Одиссей и Диомед всё-таки убедили Ахилла присоединиться к походу. Услыхав об этом, Орест мчится рассказать новость матери. Клитемнестра упражняется в оружейной, и когда сын врывается в зал, она чуть не попадает в него копьем.

– Сколько раз я говорила тебе, что нельзя заходить сюда, когда я упражняюсь!

Орест пропускает ее замечание мимо ушей.

– Они скоро отправятся! Ахилл сказал, что он будет сражаться!

– Это хорошо, – отвечает Клитемнестра, оставляя копье рядом с топорами и палицами.

– Можно мне поехать с ними? – задыхаясь от возбуждения, спрашивает Орест.

Она поворачивается к сыну, нахмурив брови.

– Тебе десять. Слишком рано.

– Но поход будет недолгий. Уже к зиме мы вернемся домой.

– Кто так сказал?

– Отец. Сегодня я слышал, как он разговаривал с людьми Филоктета.

Клитемнестра вздыхает, откидывает назад волосы и утирает пот со лба.

– Он солгал, Орест. Это будет долгая война. Никто и никогда не брал Трою, их воины – очень умелые бойцы. Неважно, насколько велика наша армия, – это будет нелегкая борьба.

Орест возмущенно фыркает. Некоторое время он обдумывает ее слова, а затем спрашивает:

– А тетушка Елена будет там, в Трое?

– Да.

– Ты думаешь, она вернется назад, когда война кончится?

Страх поднимается внутри, как пыль. Всем известно, что происходит, когда захватывают город: добро разворовывают, мужчин калечат и убивают, женщин насилуют или, еще хуже, делают рабынями. Елена не троянка, и всё же. Что сделает Менелай, когда падет Троя? Он простит Елену? А если ахейцы потерпят поражение, что станет с нами? Сюда придут троянцы? Заберут женщин, опустошат земли, разрушат дворцы?

– Я надеюсь, что она вернется.



В тот вечер после ужина Агамемнон приходит к ней в покои. Клитемнестра сидит на табурете и смотрит в окно на надвигающиеся тучи.

– Вы отбываете завтра?

– Время пришло. Мы поймаем весенние ветры.

– Что ты думаешь обо всех этих мужах, которыми будешь командовать?

– Некоторым из них я могу доверять. – Он встает рядом с ней у окна. – Например, Идоменею и Диомеду.

– Только дурак станет доверять Диомеду. Он, как пес, вечно вынюхивает, ищет, где сосредоточена власть.

– Что очень кстати – покуда власть у меня, он будет лизать мне ноги.

– А Одиссей?

– Только дурак станет доверять Одиссею, – фыркает Агамемнон.

Клитемнестра кивает.

– Соглашусь.

Снаружи доносится перестук первых капель дождя. Агамемнон кладет руку ей на затылок, и Клитемнестра вдруг отчетливо чувствует форму своего черепа, чувствует, как он мал по сравнению с его гигантской ладонью.

– Меня не будет долго, – говорит он. – Я полагаю, ты найдешь себе любовника.

– А ты найдешь себе хорошеньких рабынь.

Он опускает руку. Постель всё еще не разобрана, поверх наброшены овечьи шкуры. Агамемнон ложится на нее. Клитемнестра отворачивается от окна, но к мужу не подходит.

– Ты думаешь, что все эти мужи полюбят тебя? – спрашивает она.

– Нет. Лучшее, на что можно рассчитывать, командуя такой большой армией, – это страх и подчинение.

– Некоторых мужей все любят.

– Например, Ахилла, – отвечает он. – Но он всего лишь мальчишка. Одаренный, да, но эта его погоня за славой – всего лишь ребячество. Другие тоже это скоро поймут.

– Если вы победите, что станет с Еленой? – спрашивает она.

– О, я уверен, что мой брат тут же простит ее, как только увидит, – усмехается он. – Он сердобольный, а твоя сестра умеет произвести нужное впечатление.

Умеет.

– Иди сюда, – говорит он. Это не просьба. Он буравит ее взглядом, и она не может выбросить из головы образ – будто бы кто-то разбивает камень долотом, пока от его твердости не остается и следа.

Клитемнестра подходит к постели и касается овечьих шкур. Агамемнон обхватывает ее и срывает с нее тунику. «Последний раз», – говорит она себе.

Пока он взгромождается на нее, она представляет Елену на ложе с Парисом, в этот самый момент, – как их безупречные тела сплетаются в одно и раскачиваются, словно в танце.



Войско выступает на рассвете. Клитемнестра закутывается в накидку и идет к Львиным воротам, чтобы посмотреть на их отъезд. Орест уже там, машет отцу. Его кудрявые волосы сбились в колтун. Дорогу за стенами акрополя заполонили воины: они натирают свои доспехи, успокаивают лошадей. Небо после бури очистилось, и щиты теперь ярко поблескивают в теплом свете.

У самых ворот Агамемнон поднимает глаза, и на мгновение их взгляды встречаются. Затем он подстегивает коня, а его люди устремляются следом, микенские знамена взмывают над ними, словно золотые лебеди.

Прошлой ночью, прежде чем уснуть, он сказал, что вернется к ней. «Ты же знаешь, что тебе не избавиться от меня. Я всегда возвращаюсь. Так что будь хорошей женой хоть раз – и дождись меня». И теперь, наблюдая за силуэтом мужа на фоне ясного неба, она надеется, что он не переживет эту войну.

24. Авлида

Не проходит и двух недель после отбытия войска, как в Микены прибывает гонец, почти мальчишка. Его черные волосы лоснятся, как оливки, туника покрыта грязью и дорожной пылью. Клитемнестра принимает его в мегароне, сидя на троне мужа. Рядом с ней Леон, позевывая, полирует меч. День выдался на редкость скучным: сплошь прошения торговцев да сплетни благородных женщин.

– Откуда ты прибыл? – спрашивает Клитемнестра, пока слуги подносят юноше хлеб и воду. Он жадно хватает еду и чуть не давится. Он явно не привык говорить перед знатью.

– Из Авлиды, моя госпожа.

Клитемнестра недовольно хмурит брови.

– Кто послал тебя?

– Агамемнон, моя госпожа, царь и повелитель мужей. – Повелитель мужей. Оказывается, ее супруг уже выбрал себе красивое прозвище. Мальчишка всё никак не может перевести дух и отпивает еще воды. – Он хочет, чтобы вы отправились в Авлиду и встретили его там вместе с вашей старшей дочерью.

– Почему он послал тебя, а не одного из своих людей?

Гонец виновато опускает глаза и почесывает болячку на локте.

– Все готовятся к войне, моя госпожа, они должны оставаться при повелителе мужей. Поэтому они нашли меня в деревне и послали к вам.

– И чего же хочет мой супруг?

Мальчишка выпрямляет спину, гордясь принесенной вестью:

– Свадьбы, моя госпожа.

– Свадьбы?

Юнец кивает, глаза его светятся от восторга.

– Среди мужей есть величайший воин из всех живущих, Ахилл Пелид. – Пелеев сын. – Царь Агамемнон хочет, чтобы ваша старшая дочь вышла за него замуж, прежде чем армия выступит на Трою.

Леон резко вскидывает голову. Смотрит на мальчишку с презрением.

– Зачем ей выходить замуж за того, кто отправляется на войну? – спрашивает он.

Гонец бросает на него растерянный взгляд, затем снова обращается к Клитемнестре:

– Войска почти готовы к отплытию, но царь Агамемнон считает, что нужно подбодрить мужей перед долгой войной. А свадьба – прекрасный повод, тем более свадьба между лучшим из ахейцев и красавицей-дочерью их предводителя.

– А если я откажусь? – спрашивает Клитемнестра.

– Царь Агамемнон говорит, что не откажетесь. Он говорит, что это важный политический союз, который сделает Микены еще сильнее. – Он говорит так, будто декламирует заученный стих.

– Прекрасно, – отвечает Клитемнестра. – Иди и отдохни перед обратной дорогой в Авлиду.

Мальчишка кажется озадаченным.

– Вы поедете, моя госпожа?

– Ты выполнил свою задачу, мальчик, – отвечает она. – Отдохни и возвращайся в свою деревню. Тебе больше не нужно ничего делать.

Он кивает и воровато прячет в складках туники кусок хлеба, а затем покидает мегарон, ступая быстро и легко, словно птица.

К ней поворачивается Леон.

– Вы поедете туда? – спрашивает он.

Она видит по глазам Леона, что это слова обвинения, но его голос прозвучал слишком тихо, почти как шепот.

– Я должна, – отвечает Клитемнестра. – Нельзя пренебрегать важным союзом.

– Но она выйдет замуж за человека, которого даже не знает.

– А разве у кого-то бывает иначе?

– Что, если он не будет ее любить?

Она вспоминает слова Тимандры: «Говорят, он живет со своим товарищем Патроклом. Они вместе едят, вместе тренируются, вместе спят».

Ее замешательство прибавляет ему смелости.

– Разве вы не хотите, чтобы она была с тем, кто будет ее любить?

– Ахилл молод и красив, и он величайший воин своего поколения.

Леон бледнеет, огонь в его глазах разгорается всё ярче.

– Ифигения сама должна сделать выбор.

Клитемнестра поднимается, чувствуя, как в груди оседает камень.

– Именно поэтому я собираюсь спросить ее об этом прямо сейчас. Никто никогда не принуждал ее к тому, чего ей не хотелось.

Леон качает головой. Он не в том положении, чтобы настаивать, да и Клитемнестре ни к чему объяснять очевидное. Леон многое понимает сам: что он никогда не будет с ее дорогой Ифигенией, что Клитемнестра любит дочь сильнее всего на свете. Но кое-чего он не понимает. Например, того, что в ее глазах ни один муж не будет достаточно хорош для дочери. И что совершенно неважно, полюбит ее Ахилл или не полюбит, – он не причинит Ифигении вреда, потому что в противном случае Клитемнестра его убьет. И еще – что иногда лучше быть рядом с тем, кто не обращает на тебя внимания, чем с тем, кто жаждет причинить тебе боль.