Тут Елену Глебовну перепоручил её провожатый иным людям, – вид у них был отчётливо предпринимательский, – и, попрощавшись, ушёл, не дослушав слов благодарности. Елена Глебовна всё ещё улыбалась растроганно, а в глазах уже появилась тревога: ей здесь не нравилось.

Покончив с распоряжениями, полковник Мелендес дал приказ выступать.

Все три отряда вышли из асиенды через разные ворота. План полковника был очень прост: он хотел подойти к лагерю инсургентов с трех сторон и, не будучи замеченным ими, поджечь его сразу в трех местах, затем, воспользовавшись поднявшимся беспорядком, кинуться на инсургентов с криками: «Да здравствует Мексика!», помешать им собраться и приступить к тушению пожара, перебить как можно большее их количество и в полном порядке отступить к асиенде.

Проходной закуток от собственно салона отделялся незамысловатым занавесом из двух одеял. Здесь горел ночничок, едва освещая стол и очень широкое, размером почти что с купе, безусловно, трёхместное ложе: по-турецки сидела на нём девица в спортивном костюме и бесстрастно зевала. По ту сторону занавеса было темно. Там шёл сеанс. Доносилась негромкая музыка и громкие нежные вздохи, порывисто-томный, долженствующий, по-видимому, возбуждать (но, однако, не Елену же Глебовну) лихорадочный стон. Всё поняв, представила Елена Глебовна, что ждёт её этой ночью.

В то время, когда мексиканцы выступали из крепости, с ними случилось то же, что и с техасцами, которые в тот же самый момент выступали из своего лагеря, — их сразу окутал густой мрак. Полковник наклонился к Транкилю и сказал ему на ухо:

– С вас тридцать один рубль, – привычным тоном пробурчал один из хозяев, с трудом протискиваясь между постелью и столиком. – Ладно, тридцать, рупь скостили.

— Это благоприятно для успеха нашего предприятия.

– Интересная сумма. – Елена Глебовна доставала деньги из кошелька. Спросила: – Тариф?

– Четвертной за проезд и три сеанса по два рубля. Всё правильно. Рупь простили.

Можно было прочесть, если напрячь зрение, что написано на листке, приколотом над постелью. Предлагалась ночная программа:

В ту же минуту те же почти слова говорил и Ягуар, обращаясь к Белому Охотнику За Скальпами.

«Девушки-виртуозы». – Эротика.

Все три отряда в молчании и совершенной тишине спустились с холма, идя индейской цепью, то есть гуськом.

«Две американки в Швеции». – Плотная эротика.

«Четыре шведки в Нью-Йорке». – Плотная эротика. (Плотнее, чем «Американки».)

Подойдя на некоторое расстояние к техасским укреплениям, все три отряда по заранее принятому соглашению остановились, как тигр останавливается и недвижно замирает на несколько мгновений, готовясь броситься на добычу, которую он подстерег.

– До скольки же вы работаете?

– До утра. До шести.

Здесь отряды выстроились иначе — широким фронтом, каждый солдат растянулся на земле, и по сигналу, данному проводниками, они поползли как змеи, скрываясь в высокой траве и раздвигая перед собой кусты.

– До шести? – воскликнула Елена Глебовна. – Это ж чокнуться можно. Вы думаете, мне интересно? Я туда не хочу. Я тут останусь. Вот место есть.

Сидящая по-турецки отрезала:

– Нет.

Мы сказали, что Белый Охотник За Скальпами, желая, конечно, чтобы гарнизон асиенды дель-Меските оставался в уверенности, что в техасском лагере все спокойно, воспротивился тому, чтобы будить апачских часовых, полагая, что бдительность их при настоящих обстоятельствах решительно не нужна, так как он был уверен, что мексиканцы не отважатся покинуть свои укрепления и не решатся на вылазку.

– Нет, – сурово произнес хозяин салона. – Ничего у вас не получится. Нельзя. Тут – мы. А вас без билета контроль накроет. Не хотите смотреть – сидите дома. А пришли, так идите. Идите и смотрите, что вам показывают.

Елена Глебовна прошла за одеяло, в темноту.

Направление, которое взял старик, помогло поэтому успешному выполнению плана полковника. Пойди он в другую сторону, техасцы неминуемо встретились бы с каким-либо из мексиканских отрядов, подавили бы его благодаря своей численности и поставили два остальных отряда в крайне тяжелое положение.

Был мягкий вагон. За спиной у неё висел телевизор. В креслах люди сидели, мерцая обращёнными к экрану лицами. Поезд тронулся и, медленно пробираясь по загруженному вещами проходу, почувствовала Елена Глебовна, что сейчас глядят на неё, словно сравнивают её, представительницу здешнего мира, с бесконечно нездешними, идеальными, теми, контрабандно явленными нам с полузатёртой видеоплёнки.

Транкиль, слишком хорошо знакомый со всеми хитростями индейцев, счел тем не менее необходимым убедиться, нет ли какой засады? Вследствие этого, подойдя к валу лагеря шагов на пятнадцать, он скомандовал остановиться, а сам змеей пополз вперед, в кусты и срубленные и нагроможденные здесь деревья.

Елена Глебовна села и увидела то, что ожидала увидеть. Она никогда не посещала такого рода салонов, но была много наслышана. Так всё и было. Показывали. Только это не всем нравилось. Вызывая порывистый гоготочек, подавался время от времени расслабленный женский голосок: «Ой, ужас какой, ой, ужас какой!..» – бедняга не знала, что фильмы-ужасы демонстрируются днём, на них допускаются дети.

Елена Глебовна стала рассматривать пассажиров. К своему удивлению, она обнаружила, что не самая старая здесь. Напротив, как бы была она молодёжь. Среди прочих бабки сидели да дедки – самые наши обыкновенные люди. Бабки охали иногда сокрушённо, а дедки ёрзали и кряхтели. Елена Глебовна догадалась в чём дело: это были такие же безбилетники. Оттого и вещи в проходе.

Чистое Сердце и Черный Олень, которым он, прежде чем покинуть асиенду, дал самые подробные наставления, как действовать, сделали то же. Отсутствие проводников продолжалось довольно долго, по крайне мере оно показалось долгим людям, горевшим нетерпением сразиться с врагом.

Рядом с Еленой Глебовной сидел, к её неловкости, молодой человек, можно сказать, юноша. Кажется, он был разочарован демонстрируемым. Это только для таких, как Елена Глебовна, всё в диковинку. Вот так, подумала, а завтра я тебе про Толстого и Достоевского буду… Заметив, что на него сбоку косятся, юноша повернулся к Елене Глебовне и спросил дерзко:

Наконец Транкиль появился. Но лицо его было омрачено беспокойством, брови были сдвинуты. Это не ускользнуло от внимательно следившего за ним полковника.

– Вы что-то сказать хотите?

— Что с вами? — обратился он к нему. — Не проснулись ли бунтовщики? Не заметили ли вы возбуждения в их лагере?

Елена Глебовна уставилась на экран, испугавшись. Ну его к чёрту. Ещё подумает что.

— Нет, — отвечал канадец, но взор его оставался упорно обращенным к неприятельскому лагерю, как будто он хотел проникнуть в тьму и разгадать окутанную ею тайну, — я ничего не видел, ничего не заметил, лагерь погружен в спокойствие — и самое глубокое, по-видимому.

Фильм был непонятно чей. Одно ясно: не наш.

Девушки-виртуозы ехали в открытом автомобиле (уже одетые) и беседовали по-английски. Море было вроде бы Средиземное. А титры были, должно быть, японские. Или китайские. Иероглифами. Незримый переводчик бубнил по-русски, но утомлённый слух Елены Глебовны отказывался различать плохо записанные на плёнку слова. Да и мало слова здесь что значили. Слов было немного. Елена Глебовна вздохнула тяжело. Виртуозки нежились на нудистском пляже. Из вод морских выходил, играя мускулами, сладострастный купальщик, а у нас вот февраль, у нас мороз, подумала Елена Глебовна.

— По-видимому?

Скоро ей стало скучно. Но и это достаточно сильное чувство быстро прошло. Скучать или увлекаться, стыдиться или упиваться, негодовать или, наоборот, радоваться: вот и я наконец приобщилась, – любопытство, в конце концов, питать, – Елена Глебовна не в силах была, устала. Ей было «никак». Единственное, желала чего – так это спать. Но и уснуть не могла. Не уснуть было. Когда закрывала глаза, видела снова кладбище, деревья, памятники, могилы, незнакомые лица около гроба, Алиса наклоняется поцеловать, под ногами похрустывал снег: шли. Только музыка, музыка была не отсюда. Елена Глебовна прислушивалась к стуку колёс. Они умеют под любую мелодию. Красиво, грех спорить.

Появление садиста заставило очнуться Елену Глебовну. Но виртуозки легко обвели садиста вокруг, так сказать, пальца и спрятались от него в другой гостиничный номер. Там уже их заждалась роскошная постель с двумя молодыми миллионерами.

— Да, так как невозможно, чтобы это спокойствие, эта тишина были естественны. Техасские инсургенты по большей части охотники, которым не привыкать к утомлению. Я могу допустить еще, что в первую половину ночи они могли не заметить, что апачи спят на своих постах, но чего я решительно не могу допустить — это чтобы за всю ночь ни один из этих людей, привыкших ко всяким невзгодам жизни в прериях и лесах, не проснулся и не прошелся бы убедиться, все ли в порядке. В особенности Ягуар, это — железный человек, он, кажется, никогда не спит и, хотя и очень молод, но так же осторожен и опытен, как только впору человеку, перешагнувшему на вторую половину своей жизни.

Елена Глебовна пожалела девушек. Глупые. Вот ровесник их, Алексей Михайлович, он в землю лёг. Фильм-то, поди, лет пятнадцать назад снимали. Да она же сама им ровесница. Одно поколение. Вышли бы они сейчас показать, чего стоят. Странно как-то. В землю лёг, и ещё не замёрзла за ночь земля, а жена жива и в поезде едет, бывшая, и они тоже, наверное, живы, виртуозки-ровесники, и от нас далеко-далеко, благоденствуют где-то в Европе или Америке и не спят сейчас, потому что там время другое, не ночь, занимаются чем-нибудь, вовсе не сексом, может, едут куда или летят себе самолётом, а кожа-то у них суха, а у глаз-то у ни лучики, и груди у них уже совсем не такие, как их там парафином ни пичкай. И руки в морщинах. И шеи в морщинах, как у Елены Глебовны две морщины, большая одна и две поменьше, и всё это просто один лишь обман, будто их, вот этих, обольстительных, молоденьких, развратных, время не тронет, ещё как тронет – и возраст, и смерть, – так что, девоньки, вы уже не такие, не вы это.

— Что же вы заключаете отсюда?

Свет зажгли. Законные пассажиры, с билетами, покидали вагон, веселясь, расходились по своим купе; полуночники по обстоятельствам (те, что без) к новому сеансу готовились. Пришло несколько новеньких. Бросив иронический взгляд на Елену Глебовну, удалился её сосед-юноша. Елена Глебовна стены вагона рассматривала, там висели картинки: супермены и – вумены, за последних Елене Глебовне всегда холодно было, когда попадались на стёклах кооперативных киосков.

— Я заключаю отсюда, что лучше нам и не пытаться узнавать причину этой тишины, и как можно скорее возвратиться на асиенду. Или я ошибаюсь, но мне чудится, что эта непроглядная тьма таит в себе какое-то несчастье, и если мы не остережемся, оно падет на нас.

Шёл негромкий и очень интеллигентный спор – о существе порнографии.

– Нет, нет, это, безусловно, эротика. Порнография – это только когда у мужчины, причём, извините, вот таким образом. Так во всём мире считают.

— Из слов ваших я делаю вывод, что вы передаете мне свои впечатления, а не то, что видели вы на самом деле.

– По-моему, ваши сведения устарели. Сейчас есть другая концепция. Когда имитация, тогда да, эротика, а когда по-настоящему, это уж порнография.

– Как… то есть? Когда фрикции, это эротика, а когда… когда как её… аннуляция, то порнография?

— Правда, полковник, но если вы позволите, то замечу, что это — впечатления человека, для которого лес и прерия не имеют тайн и предчувствия которого редко бывают неверны.

– Вы хотели сказать, овуляция?

– Подождите, абляция… нет, кумуляция… ну, вы меня поняли.

– Вероятно, тут дело в оргазме.

— Да, все это, может быть, и верно, и мне надлежало бы последовать вашему совету, но теперь слишком поздно возвращаться назад — это значило бы показать солдатам, что я ошибся, а это невозможно. Мы должны, чего бы это ни стоило, испить до конца чашу, перенести все последствия нашей неосмотрительности и идти вперед, что бы ни ждало нас там. Удесятерим нашу осторожность и постараемся окончить начатое, насколько возможно сохраняя жизнь наших людей.

– А как же фригидность?

— Я в вашем распоряжении, полковник, и последую за вами, куда бы вы ни приказали идти мне.

Что там дальше было про американок, она уже не воспринимала. Кто там был кто и кто с кем. Кто с кем и с какой ещё стати. Пассажиры покорно присутствовали. Никто не охал больше, не сокрушался, не вздыхал тяжело: «что показывают». Терпели. Ехали и терпели. Кто смотреть не хотел, тот сидел и терпел, кто хотел, тот смотрел… хотел, не хотел… Можно, в конце концов, думать о чём-нибудь своём, можно попробовать отстраниться. Удивительно, однако, как повторяемость, единоподобие, умервщляют самою идею движения, действия, хотя нельзя же во всём требовать изобретательности!.. вот так и глагол умирает в герундии – терпение, совокупление, поглупление… От герундия в воспалённом мозгу рукой подать (тоже образ) до родственной ему ерунды. Ерунда. Так и не попавшая в словари иностранных слов. А помнит ли Елена Глебовна, от чего производил ерунду любимый ею Лесков? От немецкого хер унд да, или сюда и туда, по-нашему, отнюдь не в сексуальном смысле – выражение, бытовавшее в Петербурге в среде немцев-колбасников. Елене Глебовне есть захотелось. Авторы фильма обращались к иным инстинктам. Но то ли этимологических студий направленность была такова, что вспоминались в итоге мясопродукты, то ли обилие голого тела перед глазами способно, в принципе, возбудить, отнюдь не по Фрейду, аппетит зверский. Елена Глебовна проголодалась; она бы ещё и развеселилась, ей бы стало смешно обязательно, если бы не подступившее вдруг удушающее ощущение бреда.

— Ну так вперед, и с нами Бог! — решительно проговорил Мелендес.

Хорошо было деду. Дед-безбилетник умудрился уснуть. Он негромко храпел, ему не мешали. Елена Глебовна завидовала ему чёрной завистью. Она так не могла. Она пыталась понять, долго ли ей ещё надлежит мучиться, по подсчётам выходило – весьма. Время самым нежелательным образом намеревалось растянуться или, что то же, замедлиться в соответствии с тягомотным, навязанным постановщиком ритмом, как бы мстя Елене Глебовне за свою постоянную ей нехватку своим же теперь навсегда изобилием – однообразным, тяжеловесным и разрастающимся. Конца всему этому не предвиделось. Когда же кончат они? – спрашивала Елена Глебовна, не отдавая себе отчёта в двусмысленности вопроса.

Команда была передана почти шепотом. Солдаты, сильно интересовавшиеся исходом этого разговора, опасаясь, что их заставят возвратиться назад в крепость, с радостью приняли ее и бросились вперед.

Дурная бесконечность. И всё в её голове. Это её голова, болезная, расширялась до размеров вагона, это в ней, в голове несчастной, не знавшей две ночи сна и покоя, добросовестно и методично совокуплялись сменяющие друг друга партнёры. Зачуханные пассажиры, вдавленные в вагонные кресла, томились в её голове и везли каждый свою головную боль, и было так сильно натоплено, что никак не продохнуть было, как было никак не понять возможность снега вовне, сквозь который падает в темноту всё это совокупляющееся и созерцающее – стуча, стуча, стуча.

– Я, Софья Семёновна, может, в Америку уеду.

Расстояние, которое отделяло их от укреплений, было быстро пройдено ими. Они вбежали на вал, индейские часовые оставались недвижимы.

Ах, вот оно что. Детки. Детушки.

Ты им про Сонечку Мармеладову, про светлый образ, а они, прохвосты, такие фильмы смотрят, вот к чему тянутся, что доступно им – вот. «Ты ж, Сучков, не читал, сознайся, роман». – «Читал, читал». – «Расскажи тогда, что знаешь про Свидригайлова». – «Он в Америку уехать хотел». Смех в классе. «Нет, он сам так сказал, что в Америку». – «Ну и как же, уехал?» – «Он имел в виду, что застрелится».

Сразу в трех местах лагеря поднялись огромные языки пламени и закрутились к небу. Мексиканцы бросились вперед с криками: «Да здравствует Мексика!». Инсургенты, захваченные врасплох, не будучи в состоянии сразу стряхнуть с себя сон, бегали взад и вперед по лагерю. Они не могли понять, откуда появился этот огненный ураган, охвативший их со всех сторон, откуда эти крики, в которых им слышалась угроза смерти.

Свидригайлов к чему. Банька, в ней пауки. Это ж смерть ему так представлялась, вечность. Вот к чему Свидригайлов. Закопчённая банька с пауками, видеосалон, вагон-видео, бесконечный ряд одних и тех же движений.

И не рай. И не ад. И не пустота. И никогда не кончится.

Более часа длился этот хаос, среди дыма, огня и ужасного шума. По обычаю малоцивилизованных племен, техасцы брали с собой в походы жен и детей. Смятение и человеческая бойня приняли поэтому в первый момент гигантские размеры.

Смерть. Смерть. Её образ.

Весь лагерь был полон женщинами, рыдавшими и призывавшими на помощь своих мужей и братьев, апачами, носившимися на своих конях и обгонявшими бесцельно бежавших пехотинцев; из-под опрокинутых палаток несся детский крик и вопли раненых.

Игнатенко торт уронил.

Вокруг лагеря пылали огромные костры из наваленных сухих деревьев. Рассвирепевшие мексиканцы, как дикие звери, избивали каждого, кто хотел вырваться из этого огненного кольца.

До того был тост Игнатенко.

Таковы ужасные результаты междоусобных войн. Они разнуздывают и удесятеряют все бурные страсти человека. Забываются все лучшие чувства, и озверелые люди топчут жизнь, топчут счастье своих братьев, утопая по колено в их крови.

Он сказал:

Когда прошли первые минуты изумления и смуты, техасцы начали оправляться и, несмотря на все усилия мексиканцев, сплотились и кое-как сумели организовать сопротивление.

– Я желаю вам жить долго-долго и умереть в один день.

Гости закричали «горько».

Полковник Мелендес увидал, между тем, что он вполне достиг своей цели: успех внезапного нападения был полный, потери неприятеля в людях и боеприпасах — громадны. Не желая более рисковать с такими малыми силами и дорожа жизнью людей среди этих охваченных пламенем палаток, где то и дело раздавались взрывы пороховых ящиков, он приказал трубить отбой. Пока собирались люди, он с торжествующим чувством победы оглянулся на дымившиеся остатки лагеря. Мексиканцы, увлеченные жаром битвы, сходились медленно. Некоторые забрались слишком далеко и не могли выбраться, несмотря на неоднократно повторенный сигнал; их остались ждать.

Елена Глебовна виски тёрла. Ей сделалось не по себе. «Умереть в один день». Жутко стало – оттого, что не там она то ощутила, а здесь, не на кладбище.

Три отряда, сходясь полукругом, отстреливались от инсургентов, которые, воспользовавшись моментом, сбегались отовсюду и становились все многочисленнее.

То, что там, возле ямы и возле гроба, ей казалось до странности неотчётливым, посторонним, безличным, безóбразным, близость там, у гроба, чего не дано ей было почувствовать, здесь представилось вдруг по-свидригайловски зримо и просто. Та же «банька», только вагон, душный, тёмный, на экране фантомы, шевеление плоти бесплотной, пятна тел. Встань – уйди. Невозможность уйти. Не уйти. Это место её. Смерти, вечности образ.

– Умереть в один день.

Опять на лица смотрела, тех, кто ехали с нею, – а видела маски. Неживые. Всё неживое. Царство мёртвых.

Те скоро увидали, что врагов совсем мало, и стремительно бросились на них. Мексиканцы хотели было начать отступление, но с каждой минутой положение их делалось все более затруднительным и грозило стать весьма серьезным.

Она.

Лишь сейчас поняла, что случилось, ощутила весь ужас того. Встать хотела, но ватные ноги…

Техасцы подавляли их числом. Разъяренные тем, что их захватили врасплох, пылая местью, они начали так теснить мексиканцев, что те могли отступать только шаг за шагом, обернувшись лицом к врагу. Настал момент, когда, несмотря на геройскую защиту, в рядах мексиканцев обнаружились признаки приближающейся паники вследствие невозможности защищаться долее.

Вот и всё. Вот и всё.

Полковник Мелендес, заметив опасность, собрал вокруг себя сорок наиболее отважных людей и ринулся во главе их на инсургентов. Те, не ожидая ничего подобного, заколебались и отступили и смогли закрепиться только через несколько сотен шагов.

Пассажиры щурились на свету.

Они оживали потихонечку. Оказалось, поезд никуда не шёл. Он уже давно стоял, но в темноте никто не думал об этом. Елена Глебовна с трудом воспринимала, что вокруг неё происходит. Какое-то копошение, туда-сюда шатание, спотыкания о корзины и сумки в проходе, кашель, лиловое одеяло-занавес нижним краем забросили на перекладину, сидел, было видно, проводник, хозяин салона, на краю своей трёхместной постели и, поглаживая колени, объяснял отсюда невидимому кому-то, что случилось. А что-то случилось.

Этот натиск дал, однако, остальной части мексиканского отряда возможность прийти в себя. Полковник Мелендес скоро присоединился к ним и, когда техасцы вновь начали атаку, то благоприятный момент уже прошел, мексиканцы были в безопасности.

– Пока кран, пока что… связь опять же…

— Слава тебе, Господи! Жаркое было дело, но победа за нами! — воскликнул полковник.

По-видимому, с полотном что-то.

– Так мы это долго будем? – услышала Елена Глебовна дребезжащий голос из-за спины. – Ещё мы в Латвии всё или нет? Это что, Резекне?

— Я не видал за все это время Ягуара, — пробормотал Транкиль.

– Куда Резекне! Остров был.

Заспорили. Одни говорили, Остров, другие – Псков.

— Да, — отвечал дон Хуан, — это странно.

– Успокойтесь, – отозвался проводник. – До Пыталова не доехали.

— Отсутствие его беспокоит меня, я бы предпочел видеть его там, в лагере.

– Во, застряли.

— А где же он может быть? — спросил полковник, и лицо его приняло озабоченное выражение.

— Быть может, мы это скоро узнаем, — отвечал канадец и покачал головой, как бы желая показать, что он не ждет ничего хорошего.

– Пыталово ещё.

Едва он произнес это, как — словно судьба хотела немедленно подтвердить справедливость слов старого охотника — со стороны асиенды послышался страшный шум, отчаянные крики, и все это смешалось с непрерывной стрельбой. Затем над Меските появился зловещий отблеск, который тотчас же перешел в громадное зарево. Меските пылало.

– Маткин берег.

Елене Глебовне блаженный вспомнился – как он в Остров рвался, вот, если не спит, кто расстроился – мамка в Острове ждёт.

— Вперед, вперед! — закричал полковник. — Враг вошел в крепость.

Появился другой проводник, он прошёл по всему составу, узнал что-то, теперь весело сообщал своему товарищу. Елена Глебовна прислушалась. Проводник околесицу нёс. Упал будто бы «Салют» на железнодорожное полотно.

– Какой «Салют»? – спросила непонятно кого.

Он сразу понял, что произошло что-то невероятное. Солдаты бросились на асиенду, внутри которой кипела, по-видимому, ожесточенная схватка. Скоро они достигли ворот, которыми, к счастью, еще не успел завладеть неприятель, и вбежали во двор. Взорам их предстало ужасное зрелище.

Голос из-за спины пояснил:

– Станция космическая. Врут, врут, быть не может.

Вот что произошло за это время с отрядом техасцев, оставленных нами в пещере под скалой, на которой высилась асиенда.

Пассажиров уже понесло.

– Слышь, «Салют» упал, говорят.

В тот самый момент, когда Белый Охотник За Скальпами приготовился открыть потайную дверь при помощи рычага, техасцы были поражены ужасным криком, поднятым мексиканцами, поджигавшими их лагерь.

– А в газетах писали, он вчера упадёт.

— Великий Боже! — воскликнул Ягуар. — Что это значит?

– Говорят, что сегодня.

— Вероятно, мексиканцы напали на ваш лагерь, — спокойно отвечал старик.

– Не «Салют», а «Союз».

Молодой предводитель бросил на него пронизывающий, подозрительный взгляд.

– То корабль – «Союз», а «Салют» – станция.

– «Прогресс» – корабль.

— Мы стали жертвой измены, — сказал Джон Дэвис, выхватив пистолет и направив его на старика, — мы обмануты.

– А «Салют» – станция.

– У нас што хош упадёт.

— Я сам начинаю убеждаться в этом, — глухо проговорил Ягуар. Прежние сомнения вновь нахлынули на него.

– Запускают…

Старичок, отоспавшийся во время сеанса, теперь, пробудясь, вполне здраво втолковывал:

— Кем? — с презрительной улыбкой проговорил Белый Охотник За Скальпами.

– Дурни, дурни, что мелете. Потому что вы за событиями не следите. Ещё днём передали, я слышал, по радио, всё упало уже. Ещё утром. В Южной Америке. Не у нас. И весь мир знает.

— Тобой, готов поклясться в этом! — грубо отвечал американец.

И «Прогресс», и «Салют». Всё упало. Не мелите, не надо.

— Ты с ума сошел! — сказал старик, с выражением крайнего презрения пожимая плечами. — Если бы я захотел изменить вам, разве я привел бы вас сюда?

– Ошибаешься, дед, – подначивали старика. – У них в Южной Америке только «Прогресс» упал…

— Это правда, — сказал Ягуар, — но странно, шум все увеличивается. Мексиканцы избивают, конечно, наших. Их нельзя оставить так, идем к ним на помощь.

– А «Салют», он у нас…

— Не делайте этого, — живо воскликнул Охотник За Скальпами. — Напротив, спешите поскорей овладеть крепостью, из которой ушло, вероятно, большинство ее защитников, а ваши, как только они оправятся, сумеют отразить нападение.

– В Северной.

Ягуар колебался.

Елена Глебовна обернулась посмотреть, кто сказал «в Северной». Она понять не могла ничего. О чём говорили. Понимала, что дурни. Действительно, дурни. Дурни смеются.

— Что делать? — в нерешительности вопрошал он, обводя взглядом теснившихся вокруг него людей.

Остальные – не дурни – все были угрюмы.

— Действовать, не теряя ни минуты, — тоном искреннего убеждения воскликнул старик, налегая плечом на дверь, которая с шумом грохнулась оземь. — Проход открыт, неужели вы вернетесь?

Знатоки порнографии, как и прежде, вели в том же духе со знанием дела беседу.

– Скажем, взять некрофилов.

— Нет, нет! — воскликнули техасцы и кинулись в открывшийся перед ними подземный тайник.

– Извините, это только мужчины. Женщин нет.

Тайник был настолько широк, что четверо могли идти рядом, и настолько высок, что сгибаться никому не приходилось, Подъем был очень отлог; ход шел самыми извилистыми зигзагами, образуя целый лабиринт.

– То есть как, женщин нет?

Тьма была полная, слышалось лишь учащенное, лихорадочное дыхание взволнованных, спешивших людей и шлепанье нескольких сотен ног по жидкой грязи, покрывавшей земляной пол.

– Как? Никак. Им никак невозможно. Им, поверьте мне, ну никак невозможно.

Через двадцать минут этого блуждания, показавшихся техасцам целою вечностью, старик скомандовал:

В тамбур дверь открывалась и закрывалась – возня: проводник не пускал подвыпивших новеньких, пока не отряхнутся от снега. Мужички порезвились: поиграли в снежки, поспихнувши на насыпь друг дружку, теперь пришли посмотреть на шведок в Нью-Йорке.

Первый же с мороза пришедший, румяный, разгорячённый, объявил публике:

— Стойте!

– «Союз» упал.

Все остановились.

– Алёшка, – обозналась Елена Глебовна.

— Здесь надо сделать последние распоряжения, — продолжал старик, — но прежде всего я зажгу огонь, чтобы вы могли оглядеться, где находитесь.

– Ничего. Скоро тронемся. Сказали, чинить кончают.

Устраивались.

И удивительный старик, который был как будто одарен способностью видеть во мраке, принялся ходить то туда то сюда, собирая материалы для огня, который он собирался зажечь. Несколько секунд спустя из кремня под ударами огнива посыпались искры и зажгли сухой трут. Слабое пламя поднялось словно из-под земли и осветило окружающий мрак. Оказалось, что горел кусок сухого дерева, припасенный когда-то ранее.

Проводник одеяло опустил.

– Ну что сидим? Поехали!

Переход от полного мрака к быстро разгоревшемуся свету был довольно резок. Когда глаза их немного освоились, техасцы с удивлением осмотрелись. Они находились в довольно обширном подземном помещении, несколько напоминавшем ранние христианские храмы в римских катакомбах. Стены были высокими и имели форму почти правильного круга, потолок сходился стрельчатым сводом, пол был усыпан мелким, сухим, золотистым песком. По-видимому, помещение это было высечено прямо в скале, так как нигде не было заметно искусственных работ.

Последнее вовсе не к поезду относилось – к очередному видеофильму. Свет погасили. На экране вновь появилось изображение: то да сё, да красивые девушки, ещё одетые. Им было тепло. Там было море. Елена Глебовна не видела ничего. Не слышала ни чаек, ни музыки. В глазах у неё стояли слёзы. Лёшка спрашивал: «Ты-то как?» Ей было жалко Лёшку, было жалко Алису, жалко себя. «Ну, теперь-то ты меня как, наконец, простила?» Елена Глебовна кивала головой и плакала. «И хорошо, – отвечал, вздыхая, Лёшка, и как бы шутя, добавлял: – А говорила, не встретимся».

Девушки обходились без мужчин, верша свой мучительный труд. Слёзы текли по щекам. Поезд не шёл никуда, он стоял. Он стоял среди российских полей, запорошенный снегом, в девяти вёрстах от Пыталова, в сорока девяти от Острова, ну а дальше, а дальше-то как, надо дальше по карте.

В глубине этой подземной залы находилась лестница ступенек в двадцать, довольно широкая, но без перил. Она поднималась до потолка и уходила в четырехугольное отверстие. Скорее всего, там находился подъемный люк, но пыль, непрестанно испускаемая гранитом, так густо покрыла и стены и потолок, одела все таким толстым мягким покровом, что совершенно нельзя было разглядеть очертаний подъемной двери.

1992

Оглядев внимательно подземелье, Ягуар подошел к старику, неподвижно стоящему около огня.

— Где же мы теперь? — обратился он к нему.

Все насторожились, желая поймать каждое слово старика.

— Мы теперь, — отвечал он, — как раз под двором асиенды, эта лестница ведет к подъемному люку, который я вам сейчас укажу. Этот люк открывается в корраль, давно уже оставленный, в котором, я полагаю, сейчас находятся дрова.

Труба

— Хорошо, — отвечал на это Ягуар, — но прежде, чем решиться ввести туда весь отряд — так как все это может оказаться ловко расставленной западней — я сам вместе с вами осмотрю этот корраль, чтобы собственными глазами убедиться, что все, что вы говорите, — правда.

Остатки романа

— Я именно и хотел предложить тебе идти со мной.

…А та, что сидела напротив, негромко сказала:

— Отлично, но только как же мы откроем люк? Малейший шум поставит на ноги весь гарнизон, а мы занимаем позицию, крайне неудобную для того, чтобы вступить с ним в бой.

– Мы с вами встречались, – но так уж сказала негромко, что не было слышно, и он, продолжая – устало – в тарелку глядеть, ел салат с огурцами.

(О том, как встречались когда-то, не помнил.)

— Об этом не беспокойся, я берусь открыть люк безо всякого шума.

– На прошлой неделе… я видела вас, только где вот забыла…

– Отсюда, – сказал он с улыбкой, – я был далеко.

— Ну ладно, пойдемте, время не терпит.

– Неужели?…

А где-то гремела – тарелки и миски – посуда.

— Это правда, следуй за мной.

Он ел баклажаны с минтаем. А всё-таки жалко, что молодость минула, время уходит… Да что там!.. Он жил здесь когда-то. Напротив столовой мешалка (бетона) работала – он на мешалке работал…

Оба они направились к лестнице. Достигнув последней ступеньки, Охотник За Скальпами уперся головой в потолок и не без некоторого усилия слегка приподнял каменную плиту, замыкавшую свод, затем ухватил ее руками за края и тихо, без малейшего шума опрокинул и опустил наземь. Открылся проход, достаточный для двух человек.

Он жил в этом городе, жил здесь когда-то…

– Я знаю… о вашей профессии новой: вы стали – поэтом.

Охотник За Скальпами первым вылез наверх. Одним прыжком очутился возле него Ягуар, с пистолетами в руках, готовясь размозжить ему голову при первом же его подозрительном движении. Через полминуты он убедился, что у старика нет ни малейшего намерения учинить предательство. Он устыдился своих подозрений и спрятал оружие.

И он, поднимаясь со стула, сказал:

– Умоляю… Прошу, заклинаю!.. Не надо, не надо об этом!

Белый Охотник За Скальпами говорил правду: они очутились в заброшенном коррале, который оказался совершенно пустым.

Когда-то я написал «Трубу», и она у меня провалилась. Не получился у меня роман, совсем не таким получился, каким хотел его видеть. Местами роман мой был вычурным, местами был он аляповатым, трогательным был местами, местами – наивным, а в целом… Что – в целом?… Громоздкий, разваливающийся на куски… Я никому не показывал свой роман. Я никуда не носил его. Никого не просил высказать мнение. Когда писал, делился с другими замыслом, это верно, но как точку поставил – ни слова. Конечно же, если бы я снёс «Трубу» в издательство, её, вероятно, отдали бы кому-нибудь, по тогдашнему обычаю, на рецензию, и мой рецензент, должно быть, отметил бы в служебном порядке что-нибудь в меру удачное, образ той же трубы, например – высоченной, кирпичной, той, одинокой, что стоит в Первомайске между вокзалом и кладбищем, – но потом бы вполне справедливо стал по косточкам «Трубу» промывать. Ладно. Всё сам понял. Никогда не забуду ту жуткую ночь: закончен мой труд, а я лежу на диване, лежу и читаю. Лежу и читаю, читаю – мрачнею. Я чуть не заплакал, как дошёл до конца. Тут же я встал, взял «Трубу» и засунул её за шкаф, чтобы в жизни больше не видеть. И что же? Годы идут, а я её помню, живёт-таки во мне эта «Труба», – чай не так просто освободиться от прошлого.

Ягуар приблизился к двери, за которой слышались шаги и бряцание оружия, и увидел, что дверь едва держалась. Сшибить ее не представляло никакого труда.

А недавно за передвижением мебели «Труба» была найдена, достана и вновь перечитана. Сознаюсь: испытал я к ней сложные чувства. Ну, что недостатки, это с одной стороны, а с другой стороны, жалко мне стало мою «Трубу», и чисто по-человечески жалко. Дело тут не в затратах и не в потерях (одной лишь бумаги чемодан исписан), о том как раз не скорблю, – дело в том, что она у меня, «Труба», как дитя ущербное, а потому куда ни пойди – всё любимое.

— Да, — тихо проговорил он, — вы сдержали свое слово.

И вспомнилось мне в связи с этим то золотое время, когда я писал свой роман и всем недописанный пересказывал, делился охотно своими замыслами со всеми, кто спрашивал, и все хвалили меня, предрекали удачу: «Как хорошо ты, как изобретательно ты придумал, – мне говорили, – получится прекрасная вещь». Ну так что ж, я и сам знаю такое: тебе перескажут чего – во, думаешь, – а как начнёшь читать – хоть святых выноси…

Но старик уже не слушал его. Словно что-то приковало глаза его к двери корраля; он упорно смотрел на нее и дрожал всем своим телом.

Ну и чем же нам привлекательны конечные результаты? Стоят ли результаты замыслов? Надо ли так уж землю рыть, чтобы добраться до результата? Что это за самоцель такая – результат?… Вот пишет сочинитель роман, а у него не идёт, не получается… А он мучается, мучается, мучается, – ну брось, не мучайся, не сочиняй, брось, поставь многоточие, напиши просто: дальше я хотел рассказать то-то и то-то, да ничего у меня не выходит. И читатель поймёт, он, читатель, только благодарен будет писателю за то, что тот его мучиться вместе с собой не заставил, не заставил пот нюхать. Не дописывать, а допересказывать недописанное – вот, по-моему, что не только экономично, но и более честно. Я уж не буду примеры приводить, как наши классики одни других посокращать мечтали, это общеизвестно, – но, право, читаешь, бывает, текущую-то нашу-то литературу-то – руки чешутся.

Не стараясь узнать, что могло привести старика в такое волнение, Ягуар подбежал к люку и нагнулся вниз. Джон Дэвис уже ждал его на последней ступеньке.

Вот к чему я клоню. Я хочу пересказать свою «Трубу». Вот на что я решился. Я буду пересказывать «Трубу» свою своими словами, как пересказывают вечером в воскресенье серию, показанную в субботу (раньше было такое). Я опущу описания природы, сокращу всякие рассуждения и философствования, уберу целые сюжетные линии, уменьшу число героев. Это будет не новая редакция «Трубы», а добросовестный и несравненно короткий пересказ громоздкого, неудобоваримого и всё ж любимого мною произведения.

— Ну что? — спросил он Ягуара.

Герой, он, увы, стихотворец. Опять стихотворец. Я понимаю, читать о стихотворцах занятие по нынешним временам малопривлекательное, говорят, нонче и стихи почти никто не читает, но, когда роман создавался, читало стихи несравненно больше людей – во всяком случае, чем писало. А сколько писали стихи, одному только богу известно.

Наш герой уже тогда уловил тенденцию, а потому всю первую главу он методично оправдывается. Хочется ему на снисхождение надеяться. Ему, сердечному, совестно, не столь распространённой профессии представителю (выпустил книгу – профессионал), – привлекать к своей персоне столько внимания (роман был написан от первого лица). Но чем же поэты хуже других, рассуждает герой в духе своего времени. Вот министры – и замы всё тех же министров – много их в нашей стране? (Страна тогда СССР называлась.) Много, много, разумеется, много, но меньше, как ни крути, чем поэтов, – а ведь пишут о них и романы, и драмы (потом перестали…), и фильмы один за другим снимают, – и всё ничего, всё в порядке вещей, или взять проституток (поэтов тогда было больше, чем проституток), и о них написаны книги… Почему же о поэтах – предосудительно? То ли дело в Исландии, там, как известно, 90 % мужчин стихи сочиняют – о ком ни придумай роман, получится о поэте.

— Все как следует, влезайте все, только без шума.

О поэте и месте поэта в строительстве того, что строим (а потом ломать будем), долго рассуждает герой, и как-то трудно понять, с иронией то или без, обстоятельно у героя настолько выходит. Но про это я всё опускаю. Ограничусь биографической справкой.

Четыреста техасцев один за другим выскочили из-под земли. Они показались бы порождением ада, если бы в ту минуту их мог увидеть посторонний глаз.

Стас Клементьев. Как правило, в рифму. Сборник «Дождь после снега», 2 а. л., и дюжина публикации в «центральной печати». Лет ему столько, что он ещё всё «молодой» по принятым в те годы стандартам. Был женат. Место рождения – Первомайск. Окончил строительный институт в Ленинграде (так раньше назывался Санкт-Петербург), так что пассаж о строительстве был, пожалуй, уместен.

В общем, строитель, а не только поэт. Роман о строителе.

По мере своего появления наверху, они молча выстраивались в ряды. Когда все вышли, Ягуар положил плиту на старое место и обратился к своим повстанцам со следующими тихо, но ясно произнесенными словами:

Август. У Клементьева – отпуск.

— Друзья! Всякое отступление отрезано, нам осталось теперь или умереть, или победить!

Клементьев сидит в столовой и обедает. Таково содержание второй главы. Он только что приехал в свой Первомайск, в котором не был сто лет, если не считать остановки проездом четыре года назад, когда возвращался из Днепропетровска.

Техасцы не отвечали, но в их взорах загорелась такая решимость и отвага, что и без слов стало понятно, что они не отступят ни перед чем.

Теперь Клементьев сидит в столовой и ест салат из огурцов, как сказано, свежих, на очереди баклажаны с минтаем. Он глядит в окно, вспоминая, а вспоминается ему всякая всячина. Вспоминается ему, например, как много лет назад строили они вот этот самый гараж, что стоит напротив столовой, перейти только улицу – двухэтажный гараж для леспромхозовских тягачей, на втором этаже – слесарные мастерские. Работал юный Клементьев на бетономешалке – просеивал песок через сетку от старой кровати, носил в пожарном ведре из пожарного водоёма воду, выплёскивая по дороге не видевших жизни ещё головастиков, и громко командовал приезжим студентам, сколько бросать носилок цемента, и смело нажимал поочерёдно то на синюю, то на красную кнопки. После работы, чтобы бетон не застыл на лопастях агрегата, он дубасил по ним увесистой кувалдой, и тлел закат над покрытой битумом крышей, и в болоте жила за каптёркой ондатра. Он закончил только что школу, он был влюблён о Денисову Дашу, кареглазую хохотунью, дочь директора шерсточесальной конторы, сбитого тем же летом поездом на переезде. Денисова Даша, если зубы болели, умела заговорить на целых сорок минут, умела дурить языком, когда целовались. А здесь, в этой столовой, тогдашнем буфете, им продавали пирожки неслыханной дешевизны – с повидлом, пять копеек за штуку; в понедельник же стоил один пирожок три всего лишь копейки, потому что ужасно был чёрствый, но было и это удобно, даже очень удобно – хранить такой пирожок в зацементированном кармане брюк, чего нельзя сказать о пятничных, мягких, пятикопеечных пирожках с тем же самым повидлом, грозящим размазаться по штанине. А ещё сюда привозили пиво, и было пива больше, чем молока, в Первомайске. Глафира, выдававшая себя за цыганку, черпаком разливала пиво из огромной дубовой бочки и тут же мыла нестандартные кружки с отбитыми ручками в эмалированном тазу, на котором было написано красным: ПОСУДА.

Страшное напряжение охватило весь отряд в тот момент, когда Белый Охотник За Скальпами налег на дверь корраля.

— Вперед! — закричал Ягуар.

Всякую всячину вспоминает Клементьев, уроженец города Первомайска, он сюда и приехал затем, чтобы вспомнить, что позабылось, обдумать, а если и рифмы найдутся, найти, как в начале романа – «жалко» / «мешалка», а в нашем случае – в начале нашего изложения. Большую часть мемуаров я опускаю, потому что занимают они без малого пятнадцать страниц – юношеское увлечение автора, не буду говорить кем. (Об истинных размерах «Трубы» я предусмотрительно не заикался, чтобы не смутить зря читателя.)

Техасцы двинулись за своим предводителем. Это было какое-то неудержимое, стихийное стремление, все сокрушающее на своем пути.

Во второй же главе (чего ради многое городилось) вводится впервые мотив припоминания, не субъектом которого (припоминания), но объектом становится наш герой, и это, я думаю, моя неплохая находка. Персонажи один за другим (чему объяснение будет в конце) силятся вспомнить, где могли повстречаться с героем, – то ли вчера, то ли позавчера, то ли на прошлой неделе…

В противоположность техасцам, которые дали захватить себя врасплох, мексиканцы не спали. Согласно приказанию полковника, отданному при выступлении, весь гарнизон собрался в боевом порядке в патио асиенды, готовый по первому же сигналу идти на подкрепление.

– Удивительно знакомое лицо, – первой из них замечает незнакомая женщина, просто незнакомая женщина, потому и безликая, что помещена сюда за столик, лишь бы отвлечь от тарелки героя. – Мы с вами где-то встречались.

– Ась? – поднимает Клементьев голову от баклажана.

Но, во всяком случае, они никак не могли ожидать нападения с той стороны, откуда оно было произведено. Суеверным мексиканцам действительно показалось, что на них нападает отряд демонов. Их изумление, ужас и последовавшее за этим смятение не поддавались никакому описанию.

– На прошлой неделе…

– На прошлой неделе я был далеко.

Техасцы поняли, какое впечатление они произвели, и пользуясь им, секли и рубили направо и налево, стараясь не дать врагу опомниться.

– Вы приезжий?

Но мексиканцы тоже скоро сообразили всю выгоду своего положения: неприятель не мог развернуться в узком пространстве и не мог окружить их. Они очистили середину двора, сплотились вокруг своих офицеров, которые ободряли их и словом и примером, и решились достойно исполнить свой долг. Битва вместе с этим вступила в новую фазу и продолжалась с новым ожесточением.

– Приезжий, – отвечает Клементьев.

В это время полковник Мелендес, возвращавшийся с вылазки, ворвался в патио со своим отрядом. Победа готова была и здесь склониться на сторону мексиканцев, но, к несчастью, полковник пришел слишком поздно. Техасцы успели сбить мексиканцев с их позиций. Отряд, оставшийся в крепости, понес слишком чувствительные потери, а солдаты, прибывшие с полковником, были страшно утомлены предыдущим делом и, несмотря на всю отвагу, не могли оказать надлежащего сопротивления нападавшим, превосходившим их числом, свежим и ожесточенным свыше всякой меры.

Глава третья. Наш герой показывает себя человеком весьма практичным. Выясняется, что он обладает особым документом – грамотой, столь же охранной, сколько и филькиной. С грамотой этой, отпечатанной на бланке одного молодёжного журнала, желанным автором которого Клементьев является, он является в райком, так сказать, комсомола, не сказать больше: партии. Интересует его, однако, только одна дверь – в ту комнату, где сидит человек, представляющий бюро пропаганды творчества тогда ещё советских писателей, или и. о. того человека, или просто ответственный за работу с редкими справками, знающий толк в «современной поэзии», или – ладно – не знающий, но уполномоченный ставить подпись. У Клементьева есть путёвки. Некоторое число путёвок на платные выступления. Вот он и пришёл.

В конце концов они вынуждены были сдаться.

Всё, что вокруг, – опускаю.

Полковник Мелендес во второй раз стал пленником Ягуара, но и на этот раз он был побежден не столько своим счастливым соперником, сколько несчастным стечением обстоятельств.

Он говорит что – то опускаю, и всё опускаю, что ему отвечают.

Первой заботой Ягуара, как только он стал властелином крепости, было восстановление поколебавшегося было за эти несколько часов порядка. Самые суровые меры были им приняты к прекращению начавшихся грабежа и насилий над женщинами.

Отдел культуры.

Условия, которые молодой предводитель техасцев наложил на побежденных, были теми же, что он предлагал им ранее, при начале осады.

«Тот, из журнала» вырастает перед глазами уже осведомлённой о нём Галины Андреевны. Галина Андреевна – зав. этим отделом. Она обещает содействие. Если надо. Мало ли, вдруг. Правда, как бы абстрактное всё же содействие, поскольку, понятно, цель приезда его в Первомайск не очень понятна, и это немного многоопытную руководительницу настораживает. «Ах, отдохнуть», – догадывается Галина Андреевна, всё ещё подозревая в Клементьеве близкое проверяющему. «Активно отдохнуть, активно», – отвечает герой. Противоположность желаний обеих сторон – что-то выведать и ничего не сказать – придаёт разговору оттенок умеренной бестолковости.

Но тут появляется главный редактор районной газеты.

Мексиканцы смотрели на инсургентов самое большее как на полудикарей, поэтому они были приятно удивлены их мягкостью и обходительностью и не колеблясь обязались свято исполнять условия сдачи. С восходом солнца гарнизон, защищавший асиенду, должен был удалиться из нее.

– Нет уж, от нас вам уйти не удастся, – радостно потирает руки главный редактор, чья, кстати, фамилия почему-то Колёсико (хорошо, не Коробочка). – Вот как зовут меня, весь я кручусь, весь я в работе, – и, под руку взяв, уводит Колёсико в «Майское утро» героя.

Лишнее всё опускаю.

Едва только были окончены между обоими предводителями предварительные переговоры по сдаче крепости, как в строении, в котором помещались женщины, поднялся душераздирающий крик. В этот же самый момент на пороге строения показался Белый Охотник За Скальпами, о котором совершенно позабыли в пылу битвы.

«Надежды на свежие силы…» – «Дайте подборку в „МУ“…» – «Вот бы ещё бы проблемное что…» – «Это вы можете?…»

Он нес, перекинув через плечо, женскую фигуру, длинные волосы которой волочились по земле. Правой рукой он держал за ствол карабин и с неестественной силой отбивался прикладом от целой толпы наступавших на него людей, пытавшихся преградить ему путь и вырвать у него его добычу.

«Можем, а как же? Как же, не можем? Нам ли не мочь?»

Старик был страшен, глаза его налились кровью, изо рта вылетала пена, он скрежетал зубами, слышались его глухие проклятия, и он, как кровожадный тигр, отступал шаг за шагом, с отчаянием защищая свою добычу.

— Дочь моя! — воскликнул Транкиль и с воплем бросился к ужасному старику.

И вот он меня посадил, рассказывает дальше Клементьев, на стул. И чтобы я не сомневался в масштабности проблем, вручил мне подшивку газет за полгода. Я медленно перелистывал страницы… (Это всё опускаем.) «Доколе?» – статья. Автор «Доколе?» громит ПМК-шных начальников, те – либералы, а рабочие пьют. Крепко досталось и тем и другим. «Верю, наступит тот день, когда переоборудуют в гостиницу городской медвытрезвитель». Подпись: Н. Краснощёков.

Это была действительно Кармела. Она была бледна, как полотно, и казалась мертвой.

– Да ведь это же Николай Кондратьевич! – воскликнул я (продолжает рассказывать Стас Клементьев).

Полковник и Ягуар также узнали несчастную девушку и, словно сговорившись, сразу кинулись к ней на помощь.

– Да, верно, – ответил главный редактор.

– А стихи он свои печатает?