Я зажёг. Мы как будто помолодели, морщины сгладились, сошла одутловатость с лица Антонины Яковлевны, жена моя при свете свечи поблёскивала глазами.

– Ещё не известно, чем всё обернётся, ещё повоюем, – весело произнёс Александр Антонович, оптимистически улыбаясь освещённой половиной лица.

Он походил сейчас, на снявшего капюшон пилигрима. Было что-то в нём средневековое.

– Да, – вздохнула Антонина Яковлевна, – у вас хоть ребёнок есть, лишняя свеча полагается.

Моя жена возразила:

– На детский талон, Антонина Яковлевна, свечку, знаете, какую дают? Во какую, – она показала мизинец. – Да вы ж в распределителе работаете, как же не знаете?

– А при чём здесь распределитель? – насторожилась Антонина Яковлевна.

Я поспешил сменить тему.

– Вы не слышали? Сегодня передали в новостях, женщину какую-то забрали на космический корабль и за два часа излечили её от сахарного диабета. Где-то под Саратовом. Или под Смоленском, не помню.

– Таких случаев много, – поднося к губам чашку, важно произнёс Александр Антонович.

– Самое ужасное, – сказала жена, – что наши учёные, наши медики сделают вид, что ничего не знают, что ничего не случилось. Они всё отрицают.

– Не все, не все, – успокоил Александр Антонович. – Я слышал, создан уже Межрегиональный комитет по распределению гуманитарной помощи от сочувствующих гуманоидов.

– МКРГПСГ, – не удержался я, чтобы не показать свою информированность.

– Это не про нас, – сказала жена.

– Не говорите, – согласилась Антонина Яковлевна, – я просто не представляю, как жить дальше. Кстати, пользуетесь ли вы словокодом?

– А вы?

– Да, конечно.

– Из журнала «Грани науки»?

– По-моему, оттуда, я точно не знаю. Да, Саша? Ты принёс из института? Как от вас табачищем несёт…

Александр Антонович солидно вымолвил:

– Самый популярный код. В институте им все у нас пользуются. От директора до гардеробщика.

– Надо же, – удивилась жена. Разговор ей, по-видимому, нравился.

– А вы разве нет?

– Нет, нам этот словокод неизвестен.

– Быть не может!

Антонина Яковлевна решила нас просветить.

– Вы просто обязаны знать. Это ж единственный путь к спасению. Я вам настоятельно рекомендую. Всё элементарно. Слушайте. Каждую ночь перед сном садитесь на стул, выпрямляете спину, руки на колени и медленно, не торопясь, считаете до одиннадцати, потом в обратную сторону. Глаза закрыты. – Антонина Яковлевна показала, как надо сидеть, выпрямившись и закрыв глаза, вместо глаз у неё появились глазницы. – Вот так. Потом с интервалом в одну секунду произносите гласные латинского и согласные русского алфавитов и затем трижды говорите следующий текст: «paч – бда – браг – бда – фдамп – фдамп – фап». На последнем звуке вы должны почувствовать прилив положительной космической энергии.

Антонина Яковлевна открыла глаза.

– Я должна вас расстроить, – сказала жена. – Это ложный код. И об этом не раз уже сообщалось.

– Читали, читали, – не стала спорить Антонина Яковлевна. – И программу «Взор» тоже смотрели, всё знаем. Но кому известен истинный?

Жена ответила:

– Мне.

Я вздрогнул.

– Вам? – Александр Антонович привстал даже. – Вы хотите сказать, что знаете истинный слово-код?

Напрасно я подавал знаки жене, при свете свечи она не могла увидеть моих ужимок.

– Неужели вы знаете? – Александр Антонович не скрывал волнения.

– А не попить ли нам ещё кипяточку? – Я зло уставился на супругу: не перестаю удивляться её болтливости.

– Да, представьте себе, я знаю истинный словокод, – отвечала жена да ещё и с вызовом. – Этот словокод сообщил нам один наш знакомый, юрист по образованию, человек, которому можно доверять во всех отношениях. Ну а он узнал словокод от своего отца, в прошлом профессора филологии, автора многих трудов, историка, преклонных уже лет человека, очень преклонных лет человека… Да, ему-то и был передан словокод, причём непосредственно от гуманоида, с которым он пробыл более суток в жёстком телепатическом контакте.

– Так, так, – торопил Александр Антонович.

Я кашлянул. Но напрасно, жена и не думала останавливаться.

– Тут многое зависит от позы, особенно от положения рук, а именно от ориентации локтей, они ведь главные приёмники космической энергии. Но если вы развернёте руки вот так, – глупая, она показала как, – то локти будут работать в режиме передачи. Вот тогда и надо произносить текст словокода. Вы говорите: «гопо мопо шаду сивопи…»

Я громко закашлял. Спохватившись, жена замолчала.

– Гопо мопо, – повторила Антонина Яковлевна. – Ну а дальше-то как? Дальше-то как?

Александр Антонович:

– Шаду сивопи…

– Ну а дальше-то, дальше? – не унималась Антонина Яковлевна, она схватила мою жену за руку.

Я сказал:

– Шутка. Зачем ты так плохо шутишь, – и, встав из-за стола, подошёл к плите.

Вода в баке ещё не остыла. Я спросил гостей:

– Не хотите ли ещё кипяточку?

– Оставьте ребёнку, – сердито ответила Антонина Яковлевна.

– И ребёнку хватит, и всем. Назавтра у меня целое ведро стоит.

– Ну разве что только полчашечки, – уступчиво проговорил Александр Антонович. – У вас руки дрожат, разольёте.

– Ха! – Иначе ответить я не нашёлся, впрочем, руки дрожали как раз у него.

Я промолчал.

Мы долго молчали. Смотрели на пляшущий огонёк. Александр Антонович пил из чашечки маленькими глотками. Пламя свечи вытянулось и задрожало.

– У вас есть ножницы? – спросила Антонина Яковлевна.

– Ножницы? – переспросила жена.

– Ребята. – Александр Антонович поставил чашку на блюдце. – Как вам не совестно. Разве это по-товарищески? Так не честно, нехорошо, нельзя так. Вы должны нам всё рассказать. Всё.

– Но я уже всё рассказала.

– Неправда.

– Зачем нам говорить неправду? – обиделась жена. – Зачем нам обманывать?

Она перегнула кухонным ножом коптящий фитилёк надвое, кончик утонул в расплавленном парафине, замерцал исчезающий огонёк, но не погас, успел зацепиться, ожил.

– Я знаю зачем, – сказал Александр Антонович. – Вы думаете, я не знаю? Нет, знаю. Всё правильно. Вас можно понять.

– И как же вы нас поняли, интересно?

– Да так и понял. Их возможности вовсе не беспредельны. Вот и весь разговор. Число каналов ограничено. Тысяча, две… может, сотня… А может, и вообще единицы. Так что лишним места не будет. Число посвящённых, милые мои, не должно превышать допустимое. Или я не прав?

Я сказал:

– Давайте не будем об этом.

Антонина Яковлевна сделала вид, что собирается.

– Нам пора.

Жена моя засуетилась, отговаривая, – мол, застелено уже, мол, ночь, посмотрите, скоро час комендантский. Антонина Яковлевна, расстёгивая и застёгивая сумочку, говорила, что у них пропуск, а пройтись ночью по городу четыре версты – это одно удовольствие. «Так вас бандиты застрелят». – «У Александра Антоновича есть пистолет».

Разумеется, никуда они не ушли. Остались как миленькие. А когда жена моя увела их показать, куда им укладываться, и я остался один, опять, как и вчера, и позавчера, и год назад, отвратительно заскрежетало за стенкой, – это старая бабка, соседка, двигала по полу ночной горшок металлической кочергой, – от скрежета у меня побежали мурашки по коже.

Я один сидел в темноте. На душе было скверно. Я досадовал на жену за тот бессмысленный разговор, за то, что жена моя выскочка, не думает, что говорит, не понимает элементарных вещей, за причуды её бабьи, за её затею отметить мой день рождения. Боже, как я не люблю свой день рождения! Я не вижу разницы между днём рожденья и поминками. День рожденья – это поминки по жизни, прожитой до этого дня. Зачем ежегодно отмечать свои же поминки? Помянуть день рождения вместе со всей жизнью всего логичнее, когда жизнь кончится. Но моя жена так не думает.

Появилась в дверях со свечкой.

Спросил её:

– Ну как же ты так?

Вместо ответа она сказала про бабку:

– Жива, значит. Скрежещет… – И добавила, удаляясь: – Я безумно устала.

Слышал: проверяет, закрыта ли дверь на щеколду.

… Все спят в нашем доме.

Дочь моя, подтянув колени к лицу, спит на боку. Прячет нос. Одеяло сбилось в ногах. Я её накрываю. Я пытаюсь представить, видит ли она какой-нибудь сон. Кто ей снится и что? Я разгибаюсь, выпрямляю спину. Локти я разворачиваю так, чтобы они смотрели у меня в противоположные углы комнаты. Я говорю шёпотом: «Гопо мопо…» – молчу, прислушиваясь, и, убеждаясь, что можно, «шаду…» – продолжаю – «сивопи…» – и уже громко:

– Апля оря итуриси шуб протази. Дыр бул щыл…

Меня словно бьёт током. Космическая энергия проникает в меня. Я чувствую что-то… желанную тяжесть в ногах, мне хочется лечь. Повернувшись к окну, смотрю с благоговением в тёмную бездну космоса. Тучи… если б не тучи…

Стреляют.

Два выстрела со стороны проспекта Свободы. Топот ног под окном. Удаляющиеся голоса. И ещё один выстрел, но уже далеко, за пятым сектором.

И опять – тишина. Всё стихло.

Я целую дочку в лоб и ухожу спать.

1992

Гуманистический идеал антропофагии

Хотелось бы ошибиться, но я почти убеждён, что в скором времени одной из основных проблем цивилизации будет антропофагия, причём в её различных версиях – как поедания собственных клонов, специально выращенных для индивидуального потребления, так и своих ближних, точнее сказать, близких себе людей. Вспомним о процессе над «роттенбургским людоедом» Майвесом. Германский программист съел американского инженера, акт людоедства состоялся по взаимной договорённости, при полном сердечном согласии, и был заснят на плёнку. Жертва и людоед нашли друг друга по Интернету. Будущий людоед вёл переписку с двумя сотнями потенциальных клиентов, некоторых он отверг. По сообщениям прессы того времени, в одной лишь Германии круг людоедов и их добровольных жертв составлял семьсот человек, и он постоянно расширялся. Но вот что интересно: формулировки, казалось бы, впервые прозвучавшие на процессе и так поразившие весь мир, почти дословно повторяют текст, напечатанный задолго до роттенбургских событий в газете петербургских писателей «Литератор». Номер был подписан в печать 31 января 1992 года, за день до этого я принёс материал в редакцию, художник Юрий Александров тут же нарисовал картинку: одиннадцать человек, просвещённые антропофаги, с вилками и ножами разделывают своего товарища – двенадцатого; ровно через двенадцать лет, день в день, в Германии прозвучал приговор людоеду, и, надо заметить, относительно мягкий, – суд принял во внимание добровольность жертвы. Понятно, что цель нашей тогдашней публикации состояла не в том, чтобы инициировать движение, а в том, чтобы обозначить синдром. Вот «Манифест гуманистической антропофагии», опубликованный в феврале 1992 года. Дело не в приоритете, а в актуальности документа.

Манифест, принятый на учредительном съезде Союза антропофагов-гуманистов (САГ) [31]

Сразу же внесём ясность: всё, о чём пойдёт ниже речь, не имеет ни малейшего отношения к продовольственному вопросу. Проблема, поднимаемая нашим движением, не может и не должна решаться с позиции прагматизма. Всякие рассуждения о какой-либо практической выгоде мы отвергаем категорически. Мы – эстеты. Но, будучи эстетами, мы восприимчивы и к вопросам этики, особенно в той её части, где речь идёт о свободе выбора.

Да, именно так: Декларация прав человека и общечеловеческие представления о культуре питания – вот те киты, на которых держится гуманистическая антропофагия.

1. Ясность перспективы

Как бы ни были примечательны процессы, протекающие в новой геополитической структуре, сколь бы ни были существенны события, свидетелями которых нам доводится быть, несравненно важнее происшедшее в умах людей, в сознании общества, решительно ставшего на путь оздоровления.

Изменения в этой сфере поистине грандиозны. То, что вчера казалось нам чёрным, сегодня видится не иначе как белым. То, что вчера было гонимо как зло, ныне предстаёт в своей первозданной доброкачественности. Недавно третируемое как извращенство – сегодня предмет престижа.

Общество избавляется от предрассудков. Нет сомнений, что и последний, самый живучий и самый нелепый из них, будет успешно изжит. И тогда никто не побоится сказать о себе:

– Я уважаю принципы гуманистической антропофагии.

– Я сочувствую просвещённому людоедству.

– Я сам людоед и горжусь этим!

2. Анатомия предрассудка

Почему же, спрашивается, так живуч этот позорный предрассудок? Отчего при одном лишь невинном намёке на технику антропофагии лицо иного собеседника искажается гримасой брезгливости? Причины тому: невежество, духовная слепота, косность мышления, нежелание прислушаться к голосу разума. За что не любят у нас антропофагов?

Во-первых, раздражённо отвечают всезнающие оппоненты, за то вас не любим, что человек-де по природе своей непитателен. Но вам-то откуда известно, господа вегетарианцы? Вы разве пробовали? Если нет, то поверьте хотя бы на слово тем, кто более компетентен в этом вопросе. Здесь не о чем спорить.

Говорят, во-вторых, что безнравственно употреблять ближнего. Так уж и безнравственно? Не потому ли безнравственно, что мнит себя очень уж нравственным, так сказать, культурное общество? Но представьте себе, что некто, покоряя ваше культурное общество своей безграничной просвещённостью, доказывает с помощью неоспоримых аргументов, что нравственно, очень нравственно (пусть при определённых условиях) съесть ближнего, – и общество с ним соглашается. Как-то вы тогда запоёте?

В-третьих, боятся насилия. Напрасный страх. Мы против насилия. Быть или не быть съеденным – право выбора каждого. Людоедство без берегов – не наш лозунг. Гуманистическая антропофагия – это комплекс жёстких самоограничений, она предполагает взаимные обязательства между съедаемым и съедающим, их духовную близость.

3. Наше кредо

Но кто же захочет быть съеденным? – спросят профаны.

Многие, многие захотят.

Но не многие удостоятся такой чести.

Мы не всеядны.

Прежде всего, должны огорчить склонных к суициду. Нам не нужны случайные люди. Нет, мы не можем помочь вам, разве что только заразим своим жизнелюбием.

Напрасно тянутся к нам самовлюблённые нимфоманы, искатели лёгкой славы, корыстолюбцы. Наши желудки для них надёжно закрыты.

Есть мы будем идейных друзей. И только.

Мы не принимаем жертв. Но мы ценим жертвенность как одержимость. Мы ценим жертвенность как страсть, как высшее проявление преданности идее, как безотчётный порыв, навсегда утоляющий нестерпимую тоску по, казалось бы, недостигаемой близости родственных душ (но нет, достигаемой!), как предельное выражение полноты бытия, понятой любящим сердцем, потому что только любовь (а не злоба, не ненависть), только любовь вдохновляет чуткого антропофага и только на любовь, на голос любви отвечает он возбуждением аппетита.

4. Мы ждём понимания

Мы реалисты. Мы отдаём себе отчёт в живучести предубеждений.

Но прозрение неизбежно. Близок день, когда слово «людоед» перестанет шокировать. Антропофаг сойдёт в ваш дом желанным гостем. Он будет наставником ваших детей. Он будет вашим советчиком и утешителем.

Газетные интервью с людоедами станут обычным явлением – таким же, как ныне беседы с писателями, биржевиками, гомосексуалистами, депутатами парламента, их жёнами.

Мы не претендуем на всё экранное время, но кто же выключит телевизор, когда на экране появится людоед?

Мы будем любить друг друга. Мы будем жить друг для друга.

5. Вопросы практики

Серьёзная угроза гуманистической антропофагии видится нам со стороны эпигонов. Мы не хотим профанации. Вульгаризаторы учения должны быть решительно осуждены.

Чистоту взгляда, незыблемость принципов, культуру приёмов мы лишь тогда сохраним, когда сумеем создать творческую дееспособную организацию. Мы не скрываем: наше движение – элитарное.

Право быть антропофагом в законодательном порядке следует закрепить только за членами творческого союза. Только выдержавший экзамен на человеколюбие и интеллигентность может приступить к практической работе.

Сеть службы знакомств и местных клубов обеспечит нам прилив новых творческих сил.

Замечательно время, в которое мы живём!

Как прекрасен окружающий мир!

Как хочется жить, любить и работать!

Антропофаг! Если ты действительно человеколюбец, посмотри внимательно на людей, улыбнись им, вдохни полной грудью!

1992

Хомут

Пастораль

С хомутом Борис Васильевич опростоволосился – зря купил. Вместо пятого четвёртый, а ведь знал, знал, не тот размер, мал будет. Ан нет, купил-таки по наущению жены своей Елизаветы Петровны хомут, она одна во всём виновата.

Елизавета Петровна тогда, как вошли в магазин, первым делом – в посудный отдел, и чуть было чайник не приобрела заварной в собственность – элегантный такой, кобальтовый, с тремя такими золотниками на боку, такой в Ленинграде не купишь, – да уж лучше б она чайник этот купила, чем тот не тот хомут. Но, поставив на место чайник, стала обходить Елизавета Петровна стеллажи с хозтоварами; мухобойку, замок, мышеловку, ковёр, пылесос, бельевые зажимки, будильник – всё ей надо руками потрогать.

Борис Васильевич стоял, задумчивый, против злополучного хомута, к стене прислонённого, – всё смотрел, прикидывал, подойдёт или мал будет. В рюкзаке у него старые клешни лежали, так сказать, деревянное основание хомутовое, образец, – взял с собой для примерки. Елизавета Петровна подошла:

– Погляди, Боря, какой хомут. Покупай.

– Сам вижу, – буркнул Борис Васильевич.

Достав из рюкзака деревяху, пошёл к продавцу.

– Я правильно обращаюсь, Григорий Иваныч, да?

– Иваныч, – сказал продавец.

– Раз Иваныч, то вот что. Из Дубков я приехал, с женой. Привет привёз.

– Кому?

– Да вот Григорию Иванычу.

– Ну, спасибо, – обрадовался продавец, – небось, от Филимоновны привет?

– Так точно.

– Как она, Филимоновна? Пухнут ноги?

– Ничего, за малиной ходила.

– Смотри-ка, Филимоновна!..

– А так ничего…

– Да.

– А как же?

– Да.

– Она молодцом… Передай, говорит, привет Григорию Иванычу…

– Да.

– Ну вот.

– А Петруха-то умер…

Вздохнул Борис Васильевич:

– Умер Петруха. Завтра сороковины будут.

Елизавета Петровна подошла:

– Боря, давай шланг купим.

Борис Васильевич даже не посмотрел в её сторону.

– Тут казус какой. Он лошадь хотел, а денег не было.

Григорий Иванович:

– Да, – сказал.

– Я тысячу дал ему в долг до осени… Сколько было… Он лошадь купил, а сам умер.

– Вот ведь, Петруха.

– Филимоновне лошадь, сам понимаешь, а попробуй, продай, сразу и не продашь. И я без денег. Так что ничего не поделаешь. Родственники при ехали хоронить, говорят потом, бери, чтобы я себе её брал, им не надо, ты деньги, говорят, заплатил, твоя лошадь, вот, бери, значит, себе…

– И что – взял?

– А что делать? Взял.

– Герой, – похвалил Григорий Иванович. – Вот это герой, это я понимаю… Подожди только… Когда ж ты в Дубки-то приехал?

– В прошлом году дом купили.

– У кого?

– У Тимофея Игнатыча.

– Чеснокова? Он же дачникам продал…

– А я и есть дачник.

– Да-а-ачник, – пропел почти Григорий Иванович.

– Тут как… – вмешалась Елизавета Петровна. – Мы с Борей на пенсию ушли, дом купили. Мы же с Борей в институте работали, Боря инженер ведущий, а я… ну, неважно… Кроликов развели… Огород… Боря о пчёлах мечтает… У нас прописка временная, зимой – в город, к детям, а весной, летом, осенью – только тут, в Дубках. Эту зиму тоже тут проведём, раз лошадь купили. Тут хорошо, природа, воздух, озеро, мы давно хотели… Боренька, шланг посмотри, пожалуйста, у нас нет…

– Не надо.

– Сено косить будем. Директор совхоза участок даёт. Обживаемся… Нам нравится.

– Так что, да, – подытожил Борис Васильевич, – подойди, говорит, к Григорию Иванычу, он поможет…

– Поможет, – сказал Григорий Иванович. – Отчего же не поможет?… Я всегда помогу. Ты-то что, ты хомут, что ли, хочешь? – спросил.

– Хомут, – вздохнул Борис Васильевич.

Но напрасно он весь этот разговор затеял. Никакой возможности помочь Борису Васильевичу хомут выбрать у Григория Ивановича не было, потому что не было хомутов, кроме одного, ни одного в магазине.

И вот подошли они втроём к тому единственному, к стене прислонённому, и стали вместе его разглядывать. Борис Васильевич положил на пол хомут и положил на него деревянное основание старого, им для примерки захваченное, – несоответствие размеров огорчило Бориса Васильевича. «Ну куда ж, – сказал продавец, извиняясь как бы, – четвёртый размер, где ж пятый взять?» – «Плохо ведь, – сказал Борис Васильевич, – никуда не годится». – «Да вот только четвёртый». – «А я думал и другие будут». – «Да», – сказал продавец. «Нет, – сказал Борис Васильевич. – Значит, ладно… В другой, значит, раз». Тут опять Елизавета Петровна вмешалась: «Покупай, Боря, изнутри подпилим немного – и пойдёт». Посмотрел Борис Васильевич на Григория Ивановича, тот молчит. «Покупай, покупай, потом и этого не купишь». Молчит Григорий Иванович. «Ну бери же». И вот как бывает – взял Борис Васильевич да и взял хомут, купил, заплатил тридцать четыре рубля. Зачем?

Вышли они с Елизаветой Петровной на улицу – настроение скверное, хомут тяжёлый, до автобуса три часа ещё ждать. Елизавета Петровна говорит:

– Ну, мы как договаривались? Я пойду Лене звонить (Лена – их дочь, в Ленинграде живёт), а потом в церковь на кладбище.

– Иди, – говорит Борис Васильевич. – Только на автобус не опаздывай.

И расходятся они в разные стороны.



Идёт Елизавета Петровна на узел переговорный и несёт в сумке почки свиные, только что купленные, а Борис Васильевич в сторону автобусного вокзала идёт и хомут не того размера несёт, на себя про себя досадуя. Не нравится ему, как он с Григорием Ивановичем встретился, и что инженера в нём Елизавета Петровна выдала, тоже не нравится. А с другой стороны – инженер – ничего не поделаешь. Ну, инженер, ну, дачник. Что ж теперь? Ничего теперь. Всё как есть, так и есть. Инженер.

Ах, Борис Васильевич, как устал он там, на работе, как пенсии ждал… Одна аттестация чего стоила.

Тут не грех о телепатии вспомнить, есть чему подивиться: Елизавета ж Петровна, на почту идя, тоже ведь про свою переаттестацию думала. Вспомнила она, как она в Москву приезжала – к высшему своему руководству (их институт при Москве значится). Компетентная комиссия её по работе спрашивала, Елизавета Петровна отвечала, что знала, а знала она много, потому что была хорошим специалистом. Слушали её, слушали, а потом говорят: «Очень хорошо, Елизавета Пет ровна, только вам всё равно скоро на пенсию, давайте мы вам какое-нибудь замечание запишем». – «Какое?» – спрашивает Елизавета Пет ровна. «А что вы недостаточно много работаете с иностранной литературой». Елизавета Петровна говорит: «Пишите».

А Григорий Иванович, как ушли покупатели хомута, неутешно расстроился. Вроде и план выполнил, да нет на душе удовлетворения: не за тем к нему из Дубков они ехали. Спрашивается: почему ж хомутов нужных размеров нет? А были. Были хомуты, и пятого целых две штуки размера. Но приехал тут из Ленинграда субъект один и один сначала купил, а потом другой на другой день. Если б на дело ещё – о чём тогда речь? Тогда б хорошо, – но в том-то и дело, что не на дело – на украшение ведь хомуты пошли, на баловство. Они в Ленинграде бар открыли пивной, прости господи, кабак, а там лошадиная морда висит на стене деревянная, а ей хомут полагается. Вот он и увёз хомут, что получше, а на другой день снова за хомутом. «Ты чего? – спрашивает Григорий Иванович. – Одного тебе мало?» – «Не довёз», – говорит. У него тот, оказывается, как от Московского отошёл вокзала, сразу же иностранцы на Невском купили, туристы, им хомут – сувенир, они и переплатить готовы. И тогда Григорий Иванович второй хомут ему продал, и стало жалко ему и второго и первого, что не на дело пошли, а на баловство глупое, а теперь люди, кому надо, страдают… не то покупают… шутка ли лошадь купить?… Лошадь – это не шутка…



– Лена, смотри, ничего от меня не скрывай. Ничего не скрываешь? Ты ничего от меня не скрываешь?

Провалилась монетка.

– Мама, всё хорошо, всё нормально.

– Костя твой защитился?

– Нет ещё. Не волнуйся. Как папа?

– Папа что… Как всегда. Ты принимаешь глюконат кальция?

– Лактат принимаю. Вы правда лошадь купили?

– И не вздумай курить. И кофе не пей. Ты не куришь?

– Нет, не курю.

– Нет, ты куришь.

– Нет, не курю.

– Купили, купили. Вот хомут… (Провалилась монетка.) С хомутами проблема… Ты больше гуляй!

– Так отец у нас конюх теперь?

– Что ты, Леночка, что ты… Она такая послушная, жаль не видела, хлеб из рук берёт… представляешь?… Дашь кусочек, прямо с руки…

– Не разводитесь больше?

– Ты же знаешь отца. Каждый день.

– Ну, хоть ты будь умнее.

– А Костя?

– А Костя уехал.

– Куда?

– На Гражданку.

– Зачем на Гражданку?

– Ничего, не волнуйся.

– Что ты, Леночка, ой…

Провалилась монетка.

– Не волнуйся.

– Ой, Лена.



– Вы, кажется, не поняли меня, – сказал Борис Васильевич. – Я хочу прочитать вам лекцию.

Барышня покосилась на Бориса Васильевича, на то, как он одет, особенно на сапоги и шаровары (а хомут он в коридоре оставил – за стендом «Наш труд – перестройке»).

– Мне?

– Нет, не вам лично, а вообще. Вы тоже приходите. Работникам исполкома в первую очередь…

– Это вы тут мне о чём? – насторожилась барышня.

– А всё о том же, – сказал Борис Васильевич с вызовом. – Всё о том, как до дела дойдёт, одно безобразие, в самом деле… Как же так можно, в самом деле?… Про экологию в смысле этого… что ждёт. Вот о чём.

– Вы откуда? – спросила барышня.

– Из Дубков. Я про водоросли, конкретно, сине-зелёные… Я ведь слежу, я не то что, я ведь слежу за прессой, у меня вырезки, выписки, могу обзор. Смотрите! Мы идём к катастрофе. А вы не видите. Вы ничего не видите. Вы власть или не власть? Посмотрите, что с озером сделали!..

– Что? – громко и строго спросил, входя в комнату, как будет понятно, Николай Сергеевич.

– А ничего! – откровенно сдерзил Николаю Сергеевичу Борис Васильевич, ещё не зная, что тот Николай Сергеевич. – А ничего. Ничего хорошего, вот чего! Всё плохо, всё! Фосфаты, там, удобрения, там, с полей, комплекс, там, ваш свиноводческий… Всё! А вы говорите, рыбы нет, оттого и нет, что вода цветёт, токсин вырабатывается…

Да! Вы и не знаете, а я знаю… Я про гаффскую болезнь[32] могу, я знаю…

– Он, Николай Сергеевич, – сказала барышня, – хочет лекцию прочесть.

– Зачем? – удивился Николай Сергеевич.

– Не могу молчать, – сказал Борис Васильевич. – Дайте мне аудиторию, Николай Сергеевич.

– Но вы же не член общества «Знание».

– Откуда вы знаете?

– Да я вижу.

– Не видите вы ничего, – снова сдерзил Борис Васильевич. – Ничего вообще вы не видите. Что вы видите? Я инженер. Я с гироскопами работал. Я тридцать лет в НИИ просидел! Я на пенсии! Я в Дубках живу, зачем вы природу губите? Видите!.. Я ведь всё вижу, а вы не видите…

– Николай Сергеевич, до вас дозвонился Самойлов?

– Да. Спасибо. Где-то папка лежала смотра-конкурса…

– Пожалуйста.

– Говорю вам: соберите мне аудиторию…

– Объяснил же Николай Сергеевич, вы не член…

– И сводку по удою молока… второй вариант.

– Пожалуйста.

– Спасибо. – Николай Сергеевич вон из комнаты вышел.

– Не член общества «Знание», – повторила барышня. – И потом, – сказала она конфиденциально, – кто вам платить будет? Расшумелись. У нас денег нет.

– Я бесплатно готов.

– Знаем, знаем, бесплатно. Главный врач санитарный… ещё неизвестно, что он скажет. Вы конспект напишите, а мы посмотрим.

– Я не буду конспект. Я тезисы.

– Хорошо, в сентябре.

– Нет, в июле.

– Это как же в июле? Сколько дней осталось?

– Я в среду приеду.

– Лучше в пятницу.

– В четверг.

– Ну, посмотрим, посмотрим…

– Я бы вам и сегодня прочёл, но скоро автобус…

– Посмотрим.



А церковь та называлась Покровской. Она была единственной уцелевшей и самой маленькой из пяти, которые были когда-то в городе. Было странно Елизавете Петровне, что так внутри непросторно – чуть пошире их комнаты в ленинградской квартире, было много икон, лампады горели, и была табличка справа на возвышении: «Спаси Вас Господи! Нельзя заходить за гробницу». Елизавета Петровна остановилась как вкопанная.

Кроме неё в церкви были ещё трое – женщина и мальчик лет десяти, и что-то им нараспев говорящий, нараспев что-то им читающий, творящий что-то поп… что ли, так?… как же назвать-то его?… священник… – молодой, с бородой… – Елизавета Петровна должна была к нему обратиться… Батюшка!

Внезапно она испугалась, что она тут вроде как лишняя и чему-то мешает, и, чтобы не мешать тут ничему, она вышла на воздух.

Галки шумели наверху, Елизавета Петровна идёт, а внизу плита вросла в землю около церковной стены: купец первой гильдии Померанцев. Купец Померанцев хотел, чтобы поближе к храму, а теперь все ходят по нему – так подступили ограды, что и не пройти иначе; хотел к храму поближе, а теперь вот надгробие само стало частью дороги… Елизавета Петровна шла, проходила и, как иногда бывает, вычитала почти машинально (как тут бывает) из большего меньшее, галки кричали над головой, кладбище было в общем ухоженным, столичные гораздо хуже содержат…

Перед одной остановилась могилой: крест набок, – а похоронен здесь Афанасий Фёдорович Барсуков, умер он 21 октября 1977 года, родился – вот это и остановило Елизавету Петровну – в 1927 году 17 января, в тот самый, значит, год и в то самое число, что и Борис Васильевич. Совпадении дат, будто в самом деле здесь лежал двойник её мужа, очень взволновало Елизавету Петровну, – и будто в самом деле дата смерти могла бы что-нибудь значить, Елизавета Петровна попыталась вспомнить, что делали они и где они были 21 октября 1977 года, но год этот целиком, не только день или месяц, год целиком, словно его и не было, выпал из памяти. «Другой раз и не пойму, о чём кино показывают», – проходил кто-то мимо. «А ты внимательней смотри, ты невнимательно смотришь, ты думай…» Елизавета Петровна отошла от ограды.

Когда она возвратилась назад к церкви, то увидела на дверях большой амбарный замок; женщина и мальчик уже спустились вниз по тропинке, но ещё не вышли за ворота кладбища, а стояли против деревянного щита, похожего на пожарный, и она читала, что к нему прикреплено было, а мальчик её, тот играл. Елизавета Петровна, прежде чем к батюшке обратиться, хотела как-нибудь узнать, как за упокой подают, она подошла к женщине спросить, но не успела, потому что тут и сам батюшка откуда-то вышел и тоже подошёл.

– Хорошо, вы не ушли. Идёмте, я вас поцерковать забыл, – если верно Елизавета Петровна слово расслышала (а ведь не правильно – факт!).

Но женщина тоже не знала, что это такое, она так и спросила: