– Чего задумалась? Давай к нам, – позвала Папиллома.

Драпеза с трудом оторвалась от созерцания прелестей незнакомки и сделала пару шагов. Какая-то коза приблудная пихнула её в подреберье, но сразу же извинилась.

Пеппа устроилась на хорошем месте, в правом углу. Там был загончик, где лежала Пржевальская и какая-то незнакомая пони, блондинка в голубой балаклаве. Лежать рядом с ней почему-то не хотелось. Молли подбилась под бочок Пржевальской и расслабилась.

На сцене суетилась приглашённая на разогрев пинк-панкушка Нюка – молодая кобылка в огромных фиолетовых очках, с гривой, раскрашенной в хаки с апельсином. Увы, корни волос предательски бурели, выдавая пошленькую натуральную масть. Она наигрывала на ксилофоне и контркультурненько блажила.

Ах вы, козее племя!Чтоб вам – сучее вымя!Но придет моё время,Прогремит моё имя! –

кидала она в зал, предусмотрительно устремив взгляд в потолок, чтобы никто из высокопородных гостий не принял ничего этого всерьёз, на свой счёт и уж тем более – себе в ущерб.

Прозвенит моё стремя,И спадёт моё бремя,Я зажгу своё пламя,Подыму своё знамя,Оросит моё темяСветозарное семя…

– Стремя ей за это не дадут точно, – прокомментировала Молли.

– Пожалуй, – сказала незнакомая поняша таким тоном, будто Стременем жаловала она лично.

Из толпы послышался свист и топот копыт. Похоже, публика была того же мнения.

– Какая грубятина, – вздохнула Папиллома. – Кстати, Молли, ты новый мой роман читала? Живенько ведь, правда?

Драпеза отвела глаза и сделала вид, что необычайно увлечена вялыми шевеленьями в зале.

Папиллома Пржевальская, Моллина подруга юности, в последние годы стала очень известной писательницей. Впрочем, сама Пеппа предпочитала неброское «популярная авторка», а недоброжелатели – «известная графоманка». Доля правды в этом была. Пеппины романчики были известны как эталон дурновкусия. Зато читали их не только в Эквестрии, но и по всей Стране Дураков и даже в Директории. Посвящены они были бесконечным похождениям некоей Жюстины Сэлфи-Сью, сиротки-нимфетки с ангельской внешностью. В раннем детстве её выкрали мутанты и держали где-то в Зоне, творя с ней всякие непотребства. С той поры она подросла и от мучителей бежала – но домой никак не могла вернуться: безжалостная Папиллома протащила свою героиню по всем известным доменам и нескольким выдуманным. И везде её подвергали насилию, физическому и моральному. Обычно Жюстине удавалось-таки разжалобить или заняшить мучителей, но в последний момент её снова похищали – ну или случалось что-нибудь ещё. Благо, Сэлфи-Сью в романах не старела, не росла и, главное, не теряла ни совершенной красоты, ни беспредельной наивности. При этом Пржевальская отличалась невероятной продуктивностью: романчики буквально сыпались из неё. Относительно недавно вышла сорок девятая книжка про Жюстину. На сей раз злые хемули продали бедняжку в Московию на утехи полярных медведей. Книжечка была похабной даже по меркам Папилломы. Молли читала и перечитывала её со стыдом и отвращением, в особенности пятнадцатую главу. Но, конечно, признаваться в том, что она суёт нос в такую бяку, Драпеза не собиралась. И уж тем более – самой Пеппе.

– А как тебе та сцена с медведем, который любил молочко с кровью? – щебетала литераторша. – Помнишь, в пятнадцатой главе? Я, когда писала, как раз о тебе вспоминала…

Молли стало жарко под шкурой. Она отвернулась и снова вперилась в пространство. И увидела в зале Гермиону.

Фру-Фру была одна. Совсем одна. Это Драпеза поняла сразу же, с первого взгляда. А по тому, как она крутила головой и тянула шею, было ясно: она пришла сюда затем, чтобы кого-то найти. И эта кто-то была, увы-увы, вовсе не Молли Драпеза.

Сначала Молли Гвин показалось, что она приняла удар достойно. Отвернувшись, она переспросила у Папилломы, о чём будет следующая книжка. Та с некоторым удивлением напомнила подруге, что как раз об этом она говорила последние пару минут. Молли извинилась, сослалась на шум и рассеянность и демонстративно повернула ухо к Пржевальской.

– Пятидесятый роман – юбилейный, я хочу удивить читателей, – возбуждённо рассказывала Пеппа, слегка подхрипывая и глотая слюну. – Представь, Жюстина всё-таки возвращается в Эквестрию! Добирается до Понивилля! И уже здесь, в Понивилле, её похищают…

Гермиона последний раз обвела взглядом зал, повернулась и нырнула в толпу, направляясь к бару.

В этот самый момент Молли наконец прочувствовала – всем телом, всем сердцем, всем сознанием, – что Гермиона её бросила. Даже не бросила, это всё-таки какое-то решение, какое-то действие, какое-то переживание. Просто забыла. Если вообще когда-нибудь помнила.

О да, о да, Гермиона никогда не любила Молли Гвин! Не было того вечера в Красном зале, не было той ночи в её доме, не было этих сладких криков наутро, не было совместных выпасов, ночёвок в сене… Ничего не было. Во всяком случае, для Фру-Фру. Была тётя Молли, мамина подруга, с которой однажды случилось что-то вроде небольшого романчика. Так, без особых отношений. Это как донашивать за мамой попонку, которая маме разонравилась…

Пока Драпеза растравляла свежую сердечную рану, обстановка в клубе переменилась. Нюша допела последнюю песню – дурацкую, как и все прочие – и ушла. На бис её не звали.

Два чернопёрых страуса-эму вынесли из-за кулис барабан на подставке и гроздь блестящих тарелок. Мартышки с лирами – блондинка и брюнетка – заняли свои места по краям сцены. И наконец появилась вокалистка Львика.

Все как-то разом затихли.

Молли, упивающаяся собственным горем, сначала не поняла, что в этой девице такого-этакого: просто симпатичная пони светло-золотистой масти. И только когда та властно хлестнула себя хвостом по бёдрам, до Драпезы дошло, что хвост-то у неё не лошадиный, а как у крупного хищника: длинный, гибкий, с пушистой кисточкой на конце.

Львика демонстративно зевнула, показав очень белые клыки, и издала негромкий, но убедительный рык.

– Ребилдинг? – спросила Молли Гвин.

– Да, – подала голос поняша в голубой балаклаве.

– Что, в Директории теперь и с нами работают? – слегка удивилась Драпеза, невольно отвлекаясь от личной драмы.

Незнакомка промолчала.

– Ну хорошо, а зачем? – Молли захотелось прояснить ситуацию.

– Ради голоса, – снизошла до ответа голубая балаклава. – Остальное – так, аксессуары.

Львика рыкнула ещё раз, посильнее. Мартышка сжалась, как от удара, потом протянула длинные руки к лире. В воздухе повисло и затрепетало чистое трезвучие. Вступила вторая лира, появилась пупица с блокфлейтой. В зал потекла какая-то смутная, обещающая мелодия.

– Весну! Весну давай! – закричали в зале.

– Мрмрмр, – ответила Львика и поклонилась.

Мелодия стала чётче, эму подбросил вверх попку и ударил клювищем в барабан. Заныла блок-флейта – сладко, жалобно, слёзно-напевно.

– Застывает спина после тяжести зимней болезни… – вступила Львика, наполняя низким контральто всё пространство, прочь гоня остальные звуки.

– Я кричала, звала… ты пришла… ты пришла… В этой медленной бездне да воскреснет душа… – певица склонила голову и посмотрела в зал.

– Да воскреснет душа… – покорно выдохнули притихшие поняши.

– Рифма так се, – пробормотала Молли, чтобы сбить себе впечатление. Не помогло.

– Прозвенит золотая пчела… а-а-а о-а-ау… – Львика допелась-таки до точной рифмы и закруглила вокализом.

Папиллома шумно высморкалась. Сколько Молли помнила, у Пеппы от душевного волнения всегда закладывало нос.

– Зацветал виноград, изваянья в аллеях синели… – певица добавила в голос этакого горького мёда. Молли Гвин стало мучительно жалко себя. – Небеса опирались на нежные плечи твои… а-а-а оа-ау…

– Без голоса не выше ста тридцати, – сухо заметила незнакомая пони.

Тут Молли внезапно пробило на очень странное чувство – будто у неё за спиной что-то большое и опасное, вроде слона или носорога, которого почему-то нельзя замечать. Ей стало неуютно. По позвоночнику мурашки пробежали, взлохматив прилизанную шкуру.

Очень кстати появился мартыхай с тремя полоскательницами на подносе. Незнакомка в голубом и Пеппа отказались. Молли, наоборот, сделала знак, чтобы её напоили. Она выдула содержимое, – мятную водку с бенедиктином на апельсиновом соке, – не чувствуя вкуса.

– Когда ты, невесомо ступая, подымешься ввысь, – голос Львики размахнулся, взлетел. Молли словно увидела Гермиону, уплывающую от неё в дрожащую синеву, – и наконец-то разрыдалась.

– И копытцем своим золотым ты коснёшься чела… – доносилось до неё как через вату.

Драпеза зашмыгала носом, глотая горькие сопли неразделённого чувства.

– А-а-а о-а-ау… – растаяло в воздухе. Музыка кончилась. Зал выдохнул.

Львика сделала паузу, давая собравшимся прийти в себя и подобрать нюни. После чего ухмыльнулась во весь рот, сверкнув клыками, и лихо свистнула. Страус задолбил в барабан, флейта засвиристела весело и звонко.

– Ну что, копытами подвигаем? – бросила певичка в зал. – Этот! Чмошный! Мир! И-го-го – гоу-гоу!

Колыхнулась толпа, раздалося ответное ржанье.

– Это ещё что? – не поняла Молли.

– Песенка дурацкая. Они ее всегда вторым номером пускают, – ответила Папиллома. – Но девкам нравится. Потрясти попой и всё такое. Не хочешь, кстати?

– Ещё чего, – Драпеза капризно отклячила нижнюю губу. Она страдала. И не хотела, чтобы ей мешали.

Львика заржала и взвилась на дыбы. Сделала уверенный шаг, второй, третий. Драпеза оценила физподготовку певички. Сама она так не могла даже в лучшие годы.

– Чмошный миииир! – радостно закричала Львика, лихо делая стойку на передних и лягая задними воздух.

– Хой! Хой! Гыр-гыр-гыр! – закричали из зала.

Эму отчаянно забарабанил, суча задницей в воздухе. Задребезжали тарелки. Блок-флейта заорала как резаная.

– Мою кровь! Отсосут! Волосатые зверушки! – выкрикивала Львика, играя передними ногами и отбивая ритм задними.

– Хой! Чмошный мииир! – закричал кто-то из зала, перекрывая шум.

– И испить! Поднесут! Обезжопленной пинкушке! – Львика стукнула хвостом по полу.

– Хой! Хой! – орали поняши. Ярко-красная девочка-зажигалка прыгнула на танцпол и затрясла крупом.

– А когда! Та её! Звонко выблюет наружу! Поглядись! Чмошный мир! В эту и скристую лужу! – певичка пританцовывала, пиаффируя в испанском стиле.

– Хой! Хой! Чмошный мир! Чмошный мир! Чмошный миииир! – орал уже весь зал. На танцполе зажигали уже три поньки, вот уже их стало четыре, пять. Даже у Молли зачесались копыта.

– Аудиторию держит, – заметила незнакомая пони тоном врача, диагностировавшего вывих вместо ожидаемого перелома. – Пеппа, останешься и проследишь, чтобы всё было в порядке. Молли, на улицу быстро.

Драпеза оторопела от такого обращения. Недоумевая, повернулась – и тут до неё наконец дошло.

– А-а… а как же… – только и выдавила она из себя.

– В сортир зайди, – милостиво разрешила пони в голубой балаклаве.

Молли вскочила, ломанулась через толпу, расталкивая плечьми потные, разгорячённые тела. На мгновение ей показалось, что она увидела Гермиону – уже пьяненькую, с разъехавшимися глазками, – но она тут же исчезла.

В сортире была небольшая очередь. Ждать было нельзя. Молли под возмущённые крики пристроилась у самого края длинного напольного писсуара и с шумом облегчилась, обрызгав пол и чьи-то ноги. Скандала, однако, не сделалось: при первом же взгляде на Молли становилось ясно, что сейчас поперёк дороги ей лучше не становиться.

– Де-евушка! Вы белочку забыли свою! – крикнула ей в спину гардеробщица. Молли не услышала.

На улице её буквально притянуло к непритязательной белой карете с занавешенными окошечками. Запряжённые першероны стояли навытяжку, только глазами лупали.

– Долго что-то, – упрекнула её пони в голубой балаклаве. Молли поняла, что огорчила, не заслуживает жизни, и попыталась задержать дыхание.

– Не смей, ты мне нужна, – быстро сказала Верховная. – Хотела спросить? Спрашивай.

– Почему я вас не узнала? – выпалила Драпеза.

– Потому что я не хотела, чтобы меня узнавали. И отвела глаза. Ты меня видела, но не понимала, кого видишь.

– И я могла? – пролепетала Молли, леденея от ужаса.

– Проявить неуважение? Нет. Это невозможно. Ты могла не понимать, что это я. Но моя грациозность от этого не исчезает, – последнее Верховная сказала чуть ли не с грустью. – А вообще, ты переволновалась. Пожалуй, тебе стоит поспать, пока не доедем. Спи!

Молли пришла в себя в помещении с высоким потолком. Откуда-то сверху лился розоватый закатный свет. Она лежала на деревянном ложе, тонкие доски чуть прогибались под её тяжестью, и это было приятно.

Взгляд Драпезы упирался в белую стену. На ней, прямо перед глазами, висела картина: беременная хомосапая самка, лежащая под деревом, с мечом в правой руке и трезубцем в левой. Прямо над выпуклым животом с ветки свисало огромное, размером с живот, яйцо, растущее на тонком стебельке.

Слева стоял табурет, на нём тазик с крупной солью, у правого плеча – ведёрко с водой.

Драпеза собралась с мыслями. Она бывала здесь, и не однажды. Это был так называемый малый приёмный зал Мимими Второй. Здесь можно было побеседовать с Верховной, сохраняя при этом более-менее здравый рассудок и нечто вроде свободной воли. Разумеется, ровно до тех пор, пока это угодно Верховной.

Как себя вести, Молли тоже знала. Для начала она попила воды, потом лизнула соль. Язык защипало: соль сама по себе была лёгким противоняшным, а в эту, по слухам, добавляли какой-то «нитропакостный очухан». На вкус это зелье было на редкость омерзительным. И к тому же отравляло вкус любой другой еды – так что о всяких гастрономических радостях на ближайшие пару дней можно было забыть. Драпеза не огорчилась: во-первых, страдания по Гермионе лишили её аппетита, а во-вторых, огромное счастье находиться рядом с Верховной кружило ей голову.

– Как я сюда попала? – не смогла не спросить она.

– Пришла. Своими ногами, – раздалось сзади. Верховная говорила в какое-то устройство, искажавшее звуки. От её собственного, неискажённого голоса даже самые стойкие к няшу пони начинали быстро плыть.

– Я же спала? – не поняла Драпеза.

– Чтобы ходить, не обязательно бодрствовать. Чтобы жить – тоже, – сказала Верховная. – Твой следующий вопрос: зачем ты мне понадобилась? Это ты узнаешь очень скоро. Пока скажу, почему именно ты. Во-первых, ты вовремя подвернулась. Во-вторых, мне нужно закруглить одну кадровую ситуацию. Следующий вопрос, будь добра, задай сама.

Молли собралась с мыслями, ещё раз лизнула горькую соль и попыталась сосредоточиться. Как обычно в присутствии Верховной, мысли в голове не задерживались – их выдувало розовым ветром абсолютной преданности, желания служить беззаветно. Но в данный момент Мимими требовала не этого.

– Что вы там делали? – наконец вспомнила она ту мысль, с которой заснула.

– Правильно, – в голосе Верховной прозвучало что-то вроде одобрения, и Молли возликовала. – В самом деле. Почему я пришла на концерт какой-то певички? Твоё мнение?

Отвечать Драпезе не хотелось, но и промолчать она не могла.

– Вы её любите… – прошептала она, сбиваясь в комочек в ожидании самого страшного – гнева Верховной.

– Да, люблю, – спокойно сказала Верховная. – Но не в том смысле. Львика – моя дочь. Единственная. Другой у меня не будет. Я уже немолода. Да я бы и не стала пытаться. Сейчас поймёшь почему.

Верховная замолчала. Драпеза, чтобы не забалдеть от присутствия Их Грациозности, принялась рассматривать картину на стене. Она чем-то напоминала фразу в приказном тоне на чужом языке. В ней присутствовал какой-то смысл, простой и конкретный, вот только подступиться к нему было неоткуда.

– У моей дочери сто сорок граций, – наконец нарушила молчание Мимими. – Она даже не двухсотка. Только когда поёт… поэтому и поёт. Но сцена – это сцена, а жизнь – это жизнь.

– М-м-м-мда, – только и выдавила из себя Молли Гвин. Сказать было нечего.

– Это значит, – продолжала Мимими, – что её место – средний класс. Очень средний. Любая пуся, любая девочка за двести, вытрет об неё копыта. Если захочет. А желающие найдутся. Особенно когда узнают, что она моя дочь. А это рано или поздно станет известным. Всё всегда становится известным. Причём пострадает не только она, но и весь наш род. Устойчивое воспроизведение высокой няшности поломалось в самом сильном звене, какая жалость… Я могу заткнуть любой рот, но не все рты сразу. На моё правление ляжет тень. И дальше у меня будет две дороги – или свирепствовать, или утираться. То есть – или быть Ночной Кобылой, или хромой уткой. Ни то ни другое меня категорически не устраивает.

Молли не нашлась что ответить.

– Надеюсь, понятно, что ради счастья дочери и чести рода я пойду на всё? – осведомилась Верховная. – Можешь не отвечать. Так вот. Моя дочь не станет жертвой общества и позором семьи. А поскольку в Эквестрии это неизбежно, она не будет жить в Эквестрии.

– Ыг… ы где? – Драпеза от неожиданности икнула.

– Я обдумала этот вопрос. Её место там, где нет дискриминации по няшности. Где она сможет жить достойно и приносить пользу Эквестрии и мне лично. Поэтому меня не устраивает какой-нибудь маленький домен на краю света. Хотя хемули говорят, что лучше быть головой пупицы, чем хвостом злопипундрия. Но – нет. Моя дочь не будет прозябать в глухом углу. Мы пойдём другим путём. И в другом направлении.

То ли Драпеза немного адаптировалась, то ли соль оказала действие, но розовый ветер у неё в голове поутих, и в ней стали задерживаться мысли. Поэтому она догадалась. И даже осмелилась возразить.

– Если другое направление – Директория… – она сделала паузу, возражений не последовало, – то они нас… опасаются, – сказала она. – И как же?

– Мы работаем над этим, – Верховная звучно переступила с ноги на ногу, и Драпеза поняла, что та стоит. Она с трудом подавила порыв вскочить и уступить место.

– В Директории нас и в самом деле опасаются. Ты не представляешь, сколько мне пришлось заплатить за Львикин ребилдинг. Просто потому, что в ихнем ИТИ никто не хотел работать с поняшей. Я решила вопрос деньгами, и то с трудом. Но всё можно изменить, если действовать целеустремлённо. Я веду осторожную политику сближения по многим направлениям. Очень осторожную. Потому что преодолевать… – она задумалась.

– Предвзятость, – Молли не хотела перебивать Великую, она хотела помочь найти подходящее слово.

– Предвзятость? Ох, это было бы прекрасно, – вздохнула Верховная. – С предвзятостью можно бороться разными способами. Например, правдой. Но нет. Они относятся к нам ровно так, как и должны. Тот же губернатор Пендельшванц – очень умное существо без предрассудков. Более того, нашу культуру любят и ценят. Начиная от пуховых одеял и кончая романчиками Папилломы. Но если бы у Директории была возможность высыпать на нас что-нибудь вроде Ясного Перца – они бы это сделали. Потому что мы обладаем технологией управления, которую они не могут воспроизвести. А если бы даже и смогли – все устои и принципы их общества отправились бы прямо к Дочке-Матери. И это далеко не самый худший их кошмар, – последнее слово Мимими подчеркнула голосом.

– Но это же… – начала Молли и заткнулась.

– Ты хотела сказать: «Найтмэр Блэкмун – это легенда»? А ты уверена?

Драпезе стало как-то неуютно. И совсем-совсем неинтересно.

– Если бы ты вошла в Пуси-Раут, – сказала Верховная, – то знала бы о легендах больше. Хотя бы – как Пуси-Раут образовался на самом деле. Каковы его реальные полномочия. И что он должен делать в некоторых ситуациях. Например, в том случае, если я свихнусь от чувства собственного величия и начну вести себя как она… Ладно, Дочь бы с этим, – закруглила Верховная опасную тему. – Я объяснила тебе – зачем. Теперь – что. Мне не нужно, чтобы в Директории нас полюбили. Или даже перестали бояться. Это и невозможно, и не нужно. Мне нужна… назовём это разрядкой напряжённости. Наша цель в том, чтобы они перестали смотреть на нас как на существ, с которыми вообще невозможно иметь дела. И стали терпимы ровно настолько, чтобы пустить к себе жить немножко маленьких разноцветных лошадок. Чтобы в Директории от поняш не шарахались. А для этого нужно кое-что поправить и у нас. Нам нужно стать менее опасными и более открытыми. Чтобы иностранец в Эквестрии больше не воспринимался как электорат, которым можно и нужно овладеть. Кстати, это слово придётся вывести из употребления.

– Почему? – удивилась Молли.

– Некоторые неприятные вещи становятся более приемлемыми, если их переименовать. Хотя бы – вся эта наша терминология, связанная с овладением, няшем и так далее. Папиллома, например, предлагает слово «овладение» запретить. И назвать это «дружбомагией».

– Чего магией? – не поняла Драпеза.

– Магией дружбы, – Мимими коротко ржнула. – Звучит смешно, а значит – не страшно… Причём новое слово нельзя вводить указом. Это должно стать модным. Как и ряд других вещей. Например, межрасовый секс. Это наше сильное место, так что следует быть более открытыми и с этой стороны.

Молли невольно ухмыльнулась: ей вспомнились кое-какие сцены из романчиков Пржевальской.

– Теперь ты поняла, над чем работает Папиллома и её команда? И почему она в Пуси-Рауте? – осведомилась Верховная.

– Да, – вздохнула Драпеза. До неё наконец дошло, что необычайную продуктивность Пеппы можно объяснить не только графоманией.

– Слушай дальше. Я создала структуру, занимающуюся этими вопросами. Она существует официально, даже на виду, но незаметна. Промышленное Совещание. Большинство считает её неудачным бюрократическим экспериментом. Некоторые думают, что это центр промышленного шпионажа. Что она делает на самом деле, ты теперь знаешь. А знаешь ты это потому, что теперь это твоя работа.

– Всё что угодно, но это совсем не моя сфера…

– Погоди, не торопись. Появился шанс отправить Львику в Директорию прямо сейчас. На правах артистки. Все подробности позже, когда войдёшь в курс дела. Так или иначе, у нас мало времени. А Львику надо очень хорошо подготовить. В том числе по темам, которые ты знаешь по работе в Вондере. К сожалению, сама я общаюсь с ней крайне редко. Тесное общение со мной никому не полезно… и ей в особенности.

Молли поняла.

– Итак, твоё первое задание – впихнуть в мою дочь нужные знания. Прежде всего меня интересует логистика и основы финансов. Учти, Львика вздорная и капризная девушка. Которую сейчас интересует только музыка и поэзия. Но ты справишься. Потом – удалённое консультирование и управление средствами для её группы. Связь ненадёжная и небыстрая, так что придётся много думать головой.

– Высочайшая Госпожа, я давно не при делах… – пролепетала Драпеза.

– Ты мне нужна. Пора возвращаться на службу, Молли Гвин, – эти слова Великая сказала уже своим голосом, без искажающего устройства.

– Слушаю и повинуюсь, – выдохнула Молли.

– И ты получишь больше, чем ожидаешь, – Великая подошла ближе, Молли почувствовала что-то вроде невесомой тёплой волны, накрывающей её с головой. – Я вознаграждаю тебя. Ты снова будешь со своей Миррой. Как тогда, в Вондерленде.

– Она меня бросила… – простонала Молли. – Я ей не нужна…

– Я поговорю с Ловицкой, – голос Их Грациозности лился и лился, Драпезе хотелось одного – чтобы это никогда не кончалось. – Она вспомнит тебя, она вернётся к тебе и снова будет твоей, а ты – её. Вы созданы друг для друга. Вы обе просто об этом забыли…

Их Грациозность была близко, очень близко, у Молли сладко кружилась голова. Она не чувствовала своего тела, она не чувствовала уже ничего, она плыла на волне этого голоса. Душа её лежала во рту Верховной.

– Всё хорошо устроилось, маленькая, – шептала Великая, касаясь дыханием шёрстки на лбу, – всё прекрасно устроилось, вспомни, как хорошо тебе было с ней, как вы любили, как любили… Теперь ты снова будешь её, а она твоя. Я назначила её председательницей Совещания, ты будешь заместительницей… Ты ведь так этого хотела… Верь мне, всё будет так, как ты хочешь, а ты хочешь принадлежать ей и служить мне…

…Молли шла по незнакомой улице, не понимая, зачем и куда идёт. Да это было и неважно. Её переполняло счастье, огромное и сияющее. Верховная склонилась к её мольбам, она пообещала вернуть ей Мирру. Её единственную настоящую любовь. Которую она так позорно, так глупо променяла на дешёвые романчики, мусор мелких чувств, рысканье в подворотнях. Особенно стыдно ей было за связь с Гермионой. Бедная девочка. Ничего, утешится, ведь она так молода. Что она знает о нитях, связывающих сердца?

– Я кричала, кричала, звала… ты пришла… – напевала она, бессмысленно пялясь на щит с надписью: «Справлять нужду и выбрасывать мусор категорически воспрещается».

Драпеза всхлипнула. Мысль на табличке показалась ей исполненной глубочайшего смысла.

В голове у неё дул розовый ветер, снося все лишние мысли в ту медленную бездну, в которой воскресала её душа, её жизнь, её любовь. Виноград расцветал, изваянья в аллеях синели, небеса опирались на снежно-белые плечи Великой, которая всё вернула, всё устроила, всё управила. Глупая Молли запуталась, заплутала, а Верховная вывела её на свет, открыла путь, дала перспективу.

– Тётя пьяная, – раздался детский голосок. Драпеза скосила глаз и увидела чугунную ограду, а за ней – крохотную поняшку-жеребёнку со смешной мордочкой. На ограде синела табличка: «Улица Садово-Грефская, дом 2».

Драпеза сообразила, что «Люцерна» должна быть где-то рядом, задрала хвост и понеслась выручать шляпку и бельчонка.

Глава 53, в которой мы совершенно ничего не видим, а из того, что слышим, понимаем далеко не всё

17 дня 11 месяца Тарзана 889 года Тарзана / 17 ноября

137 года от Х.

Страна Дураков, домен шерстяных, крепость Болат-Юрт.

День.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ
Нэ пызди многа. Пызди мала.
Народный пасловиц и пагаворка. Кныга маладова байца. Гиен-Аул: Нахнахыздат, 566 год Тарзана.


– Ыыыыыыыыыыуууууууввям! – Тарзан смачно зевнул и с чвяканьем хлопнул пастью.

Было скучно. Как бывает скучно в хорошей больнице, где не экономят на расходных материалах. Впрочем, экономить на Тарзане никто бы и не посмел. Так что голова лидера была запакована в несколько слоёв туго накрученной марли. Веки в целебной смазке, холодный бинт на глазах, удобный подгузник из свежего сфагнума – всё указывало на персональную палату в хорошем госпитале.

В нём-то Тарзан и находился.

Лежать здесь было почти приятно. Почти – если б не тупая боль в черепе и общее ощущение обступившего пиздеца.

Тарзан втянул ноздрями воздух. Пахло лекарствами, металлом и сыроватой женской шерстью. Видимо, сиделка. Тарзан наморщил лоб под повязкой, пытаясь вспомнить, как же её, скобейду, зовут. Вспомнил.

– Алашат! Аспырын и минэт! Быстра! – гаркнул он, тщательно выдерживая военахский акцент и интонации.

– Сэчас, вощд! – бойко отрапортовала невидимая Алашат, шебурша какой-то коробкой. Аспирин растаял во рту, через кариесные провалы всасываясь в плоть и омывая сплетения нервных волокон с той настойчивой, всепроникающей заботой, какая отличает хорошие обезболивающие. Нервы осторожно расслабились. Тупая боль в голове отступила. Зато внизу приятно набухло.

Тарзан лежал раскинувшись и думал – хорошо, что он не видит лица этой Алашат. Он представил себе заросшую шерстью морду с лошадиной челюстью и почувствовал, что эрекция спадает. Тогда он представил себе палевую догиню, которую его отец подарил ему на пятнадцатилетие. Догиня была глупая, не разговаривала и бегала на четырёх лапах. Зато она была преданной и очень страстной… Нахнах глухо зарычал, выгнулся всем телом и кончил.

– Кххм, – откуда-то со стороны окна раздалось деликатное покашливание. Однако узнаваемое.

– Эта ти, палковнык? – на всякий случай уточнил он.

– Некоторым образом, – отозвался полковник Барсуков.

– Алашат! Сдэлай нам кофэ, дэвочка, ми спэшым, – распорядился Тарзан, как обычно. Полковник любил кофе и всегда спешил.

– Не надо, – остановил его Барсуков. – Алашат, иди. Зайдёшь через… – он задумался, – через две минуты после того, как я выйду, – принял он решение.

– Да, палковнык, – ответила девушка. Раздалось мягкое «туп-туп-туп», скрипнула дверь, звякнул замочек. Стало тихо.

– Здоровья и добра, – вежливо начал полковник и замолчал.

– Ни пука, ни хера, – церемонно отозвался Тарзан. Этого визита он ждал, сценарии возможного разговора продумал и от них от всех отказался. Полковник просто переиграл его, переиграл вчистую. Непонятно было – как.

– Вам хочется знать, почему я живой и здоровый, а вы не вполне? – в голосе полковника не было ни единой саркастической нотки. – Потому что переговорную в башне оборудовал я. А я отношусь к вопросам безопасности серьёзно. Например…

– Рояль? – перебил его Тарзан.

– Именно. Это дохомокостный немецкий инструмент. Собственность офицерского собрания триста второго полка. В составе дивизии «Фельдхеррнхалле». Продукция для армии делалась с дополнительными средствами защиты. В том числе – на случай стрельбы в пианиста. Специальное поле. Отталкивает пули, тесла-разряды, плазменные сгустки и всё такое. Кроме того, в рояль встроены три шокера, пара пулемётов и базука. Немцы ценили музыку, – вздохнул он.

– Из чего подстрелили меня? – спросил Тарзан.

– Это не рояль. Это стол. Пуля срикошетировала, попала в столешницу, стол стал отстреливаться.

– Чем? – уточнил на всякий случай вождь шерстяных.

– Электричеством и плазмой. В вас попал плазмоид. Ерунда, в общем-то. Но неприятная. Хорошо, что у вас толстый череп, – сарказма не прибавилось ни на скрупул, полковник говорил абсолютно серьёзно.

– Почему я об этом не знал? – спросил Тарзан.

– Вы не интересовались, – сказал Барсуков после крохотной паузы.

Шерстяной почесался, обдумывая ответную реплику. Барсук не сказал – «вы не спросили». Это подразумевало бы, что полковник ответил бы. Нейтральное «не интересовался» означало, что он не предпринимал никаких действий, чтобы узнать, как устроена система безопасности переговорного зала.

Тему можно было бы раскачать. Но не сейчас и не в нынешнем его положении. Когда он лежит здесь, полуослепший, беспомощный.

Помолчали. Тарзан быстро прикинул варианты и остановился на том, который пришёл ему в голову первым.

– Я тебя прощаю, – наконец сказал он.

– Аналогично, – ответил полковник.

Тарзан подумал секунды две, устраивает ли его такой ответ – и всё, что из него следует с точки зрения статуса собеседников. Полковник, бывший младшим партнёром, сделал заявку на статус равного. Равного фактически: если бы он хотел формального и публичного признания, то сказал бы «и я тебя прощаю». Но он, видимо, понимал, что Тарзан подобного не стерпит даже в нынешнем состоянии.

Решив, что в сложившейся ситуации на что-то лучшее рассчитывать не приходится, вождь шерстяных промолчал. По понятиям, молчание после слов, не содержащих прямого вопроса, считалось за отсутствие возражений, но за согласие не канало. К тому же нахнахи понятий не признавали, и Барсукову это было отлично известно.

Выждав приличествующее время, Тарзан прочистил горло и спросил:

– Мага жив?

– Жив, – сказал Барсуков почти сразу. – Лежит тут рядом. В сознании. Голова вроде бы в порядке. Небольшие проблемы с левой рукой. Ничего, до свадьбы заживёт, – непонятно закончил он. Барсуков иногда говорил непонятные слова. Тарзан решил не обращать на это внимания.

– Что ты делал, пока меня не было? – фраза была не очень-то изящной, но важно было слово «пока».

– Ничего особенного, – тон полковника был почти прежним, раньшим. Но именно что почти. Поэтому Тарзан решил зафиксировать, что в отношении формальной подчинённости Барсуков остаётся под ним.

– Я не спросил, что особенного ты делал. Я спросил, что ты делал, – сказал он.

– Дисциплинарные процедуры, – было слышно, как полковник пожимает плечьми, хрустя спиною. – Плановая порка личного состава для поднятия боевого духа, все живы, в госпитале четверо… Внеплановая проверка готовности. Выявлен случай сна на посту, наказание как обычно – пресс для черепа и закрутка… Плановая маналула, девять участников, главный – нюфнюф Джямаль. Мы решили сперва поработать с ногами. Фалака с ошпариванием кипятком, дробление костей стопы, сухожилия, пресс для коленных чашечек, сверло, ну и всё прочее. Химический фон – яд утконоса и гозмана, депрессанты, анксиогены, на слизистые действуем пруригенами и резинифератоксином. Сейчас работаю с его мочевым пузырём. Хорошая маналула получается, люблю такое. Думаю, ещё с недельку он протянет.

Тарзан с досадой подумал, что законоучителю, похоже, пиздец. Это не вполне соответствовало его планам. Впрочем, решил он, снявши голову, по волосам не плачут.

– Совещания и встречи… Проведено плановое совещание по вопросам контактов с Директорией. Принято решение перечислить дополнительные средства Обществу содействия культурному сближению…

Тарзан под марлей недовольно шевельнул ноздрями. Барсуков старательно перечислял всякие мелочи. При этом прерывать его было нельзя – иначе получилось бы, что он, Тарзан, напрасно задал вопрос.

– Активки… – продолжал невозмутимый Барсуков. – По состоянию на вчера. Педобир Афедроний Паралитик удостоился видения от Дочки-Матери, которая предсказала экономический кризис в Хемуле и расширение домена поняш. Засинхронили это с новой книжкой Папилломы Пржевальской, действие происходит в Хемуле, а героиня – поняша. Потихоньку то есть нагнетаем. Провели две экспроприации грузов на нейтралке. Хаттифнаттские электроприборы, полимерные трубы и изоляция. Грузы частично уничтожены, частично перепроданы за десятую часть цены. Хемули должны понять, что через нейтралку они больше возить не будут, а будут работать с нами… Нашли Побоева. Он прячется у хаттифнаттов. Готовим группу захвата и канал для переправки.

Уши Тарзана непроизвольно шевельнулись. Штабс-капитана Побоева он когда-то знавал лично. И считал хорошим, годным нахнахом. Единственной виной его было ошибочное происхождение: он приходился внучатым племянником отцу брата тестя сослуживца соседа по казарме приёмного сына генерала Кинг-Конга, который пытался поднять антитарзанский мятеж – а когда дело не выгорело, подлейшим образом перегрыз себе вены в паху и ушёл красиво. Разумеется, все его соратники, сподвижники, родственники, друзья и знакомые давно издохли под пытками. Увы, обычаи шерстяных требовали в таких случаях мести вечной или как минимум вековой. Тарзан считал это пустыми излишествами, но обычаи есть обычаи.

– Ликвидаторов пошли, пусть исполнят на месте, – сказал вождь нахнахов. – Не хочу рисковать кадрами.

– Пожалуй, правильное решение, – сказал Барсуков.

Тарзан снова дёрнулся. Барсуков всегда имел право спорить с распоряжениями Тарзана – приводя контрдоводы, основанные на фактах. Но он не смел давать им оценки. Правда, он не сказал «ваше решение», а оценил его абстрактно, вне зависимости от того, кто его принимал. Это свидетельствовало о тщательности расчёта дозы уважения – или неуважения, смотря с какой стороны смотреть. К тому же полковник не сказал, что исполнит сказанное. Нет, было понятно, что исполнит, куда он денется – но то, что он не подтвердил исполнение, склоняло ситуацию скорее в сторону неуважительную.

– По вещательному проекту, – перешёл наконец Барсуков к единственной по-настоящему важной теме. – Прибыло ещё десять дементоров. Устроен пробный сеанс вещательной программы для рядового состава «Служу Тарзану». Результатами удовлетворён. Я хочу провести несколько пробных сеансов для комсостава крепости.

Тарзан оценил последнюю фразу – до того точно она была выстроена. Барсуков не спросил его позволения, но и не поставил перед фактом. Он даже не сказал «я намерен», что означало бы «я принял решение, а теперь можешь с ним поспорить». Однако он не сказал и «я хотел бы», что означало бы готовность смириться с Тарзановым вето.

– Пока я болею – никаких опытов в этом направлении, – отрезал Тарзан. Он понимал, что где-то должен сказать полковнику «нет», и чем скорее, тем лучше.

– Мы сделаем всё, чтобы вы быстрее поправились, – полковник был совершенно серьёзен. – Но систему нужно разворачивать как можно скорее. У нас возникли неожиданные проблемы. Время не терпит.

– Кого именно ты имеешь в виду под «временем»? – уточнил Тарзан.

– Вы всё-таки хотите обсудить этот вопрос? On vous demandera quand on aura besoin de vous.

Тарзан не понимал по-французски. Но он ориентировался на интонацию, с какой эти слова были произнесены.

– Я вам нужен, – сказал он с уверенностью, которую не чувствовал. – Если нет, меня бы убили.

– Зачем такие ужасы? Есть другие варианты. – Тарзан прямо-таки кожей почувствовал, что полковник улыбается.

Варианты, конечно, были, и Тарзан это отлично знал. Начиная от банальных схем постепенного оттеснения от дел – и кончая деньком-другим в обществе высокограциозной поняши. Насколько вождь шерстяных представлял себе ситуацию, у тех, кто стоял за спиной полковника, было и не такое в запасе. Однако всё это не имело отношения к делу.

– Нет, – сказал Тарзан. – Если бы вам нужен был честный исполнитель… дурак с инициативой… ну или что-то в этом роде – меня бы давно не было. Но вам нужен я. Такой, какой есть. С моей способностью принимать решения. С моим стилем управления. А все эти ваши варианты предполагают, что из меня набьют чучело. Но вам не нужно чучело Тарзана. Вам нужен Тарзан. Поэтому ваше руководство всё-таки будет со мной разговаривать. Не когда-нибудь потом. А сразу же, как снимут бинты. Или когда я их сам сниму.

– Это ультиматум? – спросил полковник. Тарзан промолчал. – Очень жаль. Я думал, ещё поработаем. Вы меня вполне устраивали. Сейчас мы как раз вышли на тот уровень отношений, который был бы для меня наиболее комфортным.

Тарзан под бинтами сдвинул брови и сыграл лицом «я всё сказал». Он был уверен, что Барсуков это каким-то образом почувствует.

– Значит, настаиваете? Что ж. В таком случае поговорим по-людски. Аль ба’аним оль эв’га’виалли.

Тарзан чуть не зарычал от злости. Неспособность к языкам была его слабым местом, его вавва, и полковник позволил себе уколоть его – да что там, ткнуть мордой – именно в это.

Выбора, однако, не было. Настояв на серьёзном разговоре, Тарзан должен был показать собеседнику, что он его достоин. Серьёзные темы и претензии и в самом деле полагалось обсуждать по-людски. Полковник был в своём праве.

Ба’аним – лихорадочно вспоминал Тарзан, нервно прихватив верхнюю губу клыками, – ба’аним. Вещь или дело, определение которого приводится после. Отлично, что там после? Оль – слово со множеством значений. Словарное – «ты должен знать» или «ты должен принять». Ну допустим – поскольку более конкретно полковник высказаться не пожелал. Ладно. Зато последнее слово более чем понятное. И очень неприятное. Если бы Барсуков сказал х’ани – было бы как-то спокойнее.

– Миколь ув’Тарзан шерм’ах машер, – сказал полковник.

– Га’виалли шем Барсуков сина Тарзан эмет цоб’галах, – вождь нахнахов сконструировал наконец фразу-уродину, надеясь, что дальше пойдёт легче.

Раздался неприятный звук – нечто среднее между кашлем и тем особенным звуком, с каким палка ударяет по живому мясу. Так смеялся полковник Барсуков.

– Эмет цоб’галах! – повторил он с удовольствием. – Ба тфитоль.

Тарзан в который уж раз отметил аккуратность полковника. Он не сказал, что ему самому смешно, и не употребил оскорбительного тфиталь, подразумевающего сознательное глумление. Он всего лишь заметил, что это смешно. Хотя, с другой стороны, полковник его всё-таки понял.

– Тарзан героль га’виалли, – начал Тарзан с обычной халвы. – Тарзан баналь домен ув’ га’ллаха сина га’виалли эмаль Ха’наан.

Шерстяной невольно подумал про себя, что слово эбаль тут было бы уместнее – но благоразумно придержал язык.

– Тмоль. Л’оль зай эрув сина га’виалли цагаль шем’Алом, – строго заметил полковник.

Этот наезд Тарзан решил пропустить мимо ушей – и пропустил, хотя слово тмоль по отношению к себе его покоробило.

– Анг’ – начал вождь шерстяных, внутренне холодея: он прекрасно понимал, что всё, сказанное перед этим словом, не считается.

– Тарзан цо’пешим, – он специально употребил это не вполне определённое словцо, усилив его ещё более двусмысленной конструкцией, – Тарзан оль яли эв га’виалли. Ло арка, – он ограничился обрубком фразы, поскольку надеялся, что слова «без посредника» будут понятны и так.

И тут он опять почувствовал – не увидел, а именно почувствовал – взгляд полковника Барсукова. Взгляд, которого бы он точно не выдержал, если бы не лежал замотанный марлей.

– Барсуков, – сказал наконец полковник, – арэт арка. Барсуков каголь Аур’Аркона.

– С-с-скобейда, – еле слышно выдохнул Тарзан.

Сомневаться в словах полковника не приходилось. Во-первых, полковник не имел привычки лгать. Во-вторых, у него не было никаких причин для этого – зато скрывать своё истинное достоинство и дальше имелось достаточно резонов. В-третьих… в-третьих, теперь нужно было подумать о себе.

Вождь нахнахов почувствовал, как прилила кровь к голове. Он до последнего момента исходил из того, что так называемое вещание – это серьёзный, но частный проект. Который, может быть, опекается… – он даже мысленно избежал опасного слова, – но не является сферой их прямых интересов. Но если это не так… В этом случае проблематичной становилась не только дальнейшая судьба Тарзана, но и всего домена в целом.

– Не суетись, – великодушно сказал полковник. – Ты не знал, ах’иль л›оль. Ба им ко’шерк.

Тарзан несколько успокоился.

– Прошу простить меня, старший, – сказал он по-русски. – Я был слеп и не видел.

– Я уже дал понять, что простил, – полковник, похоже, слегка рассердился. – А не видишь ты прежде всего собственных интересов. Теперь я не могу даже делать вид, что тебе служу. Поищи нового руководителя по связям с общественностью.

– Но я могу обратиться к вам хотя бы сейчас, – сказал Тарзан.

– Я тебя уже слушал, – заметил полковник. – Но можешь попробовать ещё раз. Анг’ аль. Аль ув’Тарзан. И можешь больше не терзать мои уши своим галах муркон, – он усмехнулся.

– Тарзан не смеет рядиться с великими, – попробовал было шерстяной обычную халву.

– В последнее время ты только этим и занимаешься, – прервал его полковник. – Не тяни время. Что тебя беспокоит?

– Ха’н пешим ха’ба, – это Тарзан специально сказал по-людски. – И я тоже пекусь о своём народе. Он плохой, этот народ. И его все ненавидят. Но другого у меня нет. Мы вам понадобились, вы помогли. Но я всё чаще думаю: что с нами будет, когда мы перестанем быть нужны. И если га’виалли решат, что…

– Барсуков даль Тарзан анг’ Барсуков ло билэт Тарзан, – прервал его полковник. – Боюсь, на этом наше общение придётся завершить.

– Подождите. Вы же что-то хотели сказать, – попросил Тарзан. – Про наши проблемы.

– Ах да. Проблемы. Пожалуй, тебе стоит об этом знать. Ты в курсе, что вблизи вашей территории движется тораборская разведывательно-диверсионная группа, состоящая из паранормов? Ах да, Мага докладывал.

– Они очень старательно показывали, что не хотят нас беспокоить, – ответил Тарзан.

– Так и есть. Однако один из членов этой группы проник в нашу вещательную сеть. Не физически… но тоже нехорошо получилось. И получил информацию, которой Тора-Бора ни в коем случае не должна обладать.

– Ханаль ха’ба, Тарзан цабрим… – начал было Тарзан, но Барсуков мягко прервал его.

– Во-первых, будь аккуратнее в выражениях. Ханаль ха’ба – это что, ты предлагаешь мне заняться твоей работой? Барсуков брахэт Тарзан, но у меня другие планы. Во-вторых, я уже послал отряд. В нём были хорошие бойцы. Даже, пожалуй, лучшие бойцы. И отличный план действий. Представь себе, тораборец оказался ещё лучше. Меня это беспокоит. Самое неприятное: даже если это была случайность, то теперь он точно знает, что обладает чем-то важным. К счастью, он один.

– Вы же говорили о группе? – не понял Тарзан.

– Они разделились. Ладно, это уже не твоя забота. Так или иначе, у меня тут остались дела. И те, кто на меня работают. Не мешай им. Просто не мешай. Чтобы избежать недоразумений, я оставлю тебе кое-кого для связи. Связь односторонняя: от меня к тебе. Ты будешь слушать, что тебе говорят, и это делать.

– Тарзан даль ам’героль, – ответил нахнах.

– Относительно твоих тревог… Пожалуй, сделаю скидку на твоё тяжёлое детство. Слушай. Я скажу это один раз.

Тарзан каким-то ну очень задним местом почувствовал, что любые слова – даже самые угодливые – могут сбить полковника с настроения. Поэтому он угукнул и затих, боясь даже дышать.

– Представь: у тебя есть першерон. Ты собираешься поехать по своим делам в соседнюю крепость. Будешь ли ты спрашивать першерона, надо тебе туда ехать или не надо? А если он заявит, что тебе туда не надо? Что ты с ним сделаешь?

– Наверное, просто убью, – решил нахнах. – Без маналулы. Сразу.

– Справедливо. Но это не значит, что першерон не может сообщить ничего важного. Например, он знает дорогу и знает себя. И может сказать, что до этого места доберётся только спустя сутки и ночевать придётся в поле, так как места там дикие. Если он это скажет – что ты сделаешь?

– Наваляю по морде, чтобы не ленился, – ответил Тарзан, уже догадываясь, к чему идёт.

– Но не убьёшь. А если он это скажет твоему челядину с конюшни? Не жалуясь, а просто попросив задать ему побольше овса, потому что ему предстоит тяжёлый день? Особенно если ты окажешься рядом? Разумеется, если тебе действительно нужно в другую крепость, это на твоё решение не повлияет. Но если нет? Ты понимаешь меня?

– Благодарю, старший, – Тарзан и в самом деле был благодарен: Барсуков дал понять, что его надежды не беспочвенны.

– И последнее: если тебя захотят услышать, то услышат. Через любые уши. Даже через стену. Всё.

– Простите, старший, ещё… – нахнах понимал, что говорит лишнее, но не мог остановиться. – Личный вопрос.

– Гм? – послышался очень характерный шум – видимо, полковник уже привстал, а тут опять сел. – Я не обещаю ответа.

– Вы приняты в свет разума Арконы, – очень тихо сказал Тарзан. – Скажите: как это – быть среди Них?

Последовала пауза.

– Почему бы и нет… – пробормотал Барсуков. – Пожалуй, я отвечу. Видишь ли, каждый сравнивает себя с равными. Или теми, кто выше. Но не с низшими. С точки зрения лошади её хозяин – высшее существо. А его хозяин может быть последним слугой своего хозяина. С точки зрения этого слуги хозяин – высшее существо. А его хозяин – последний слуга при авторитете. Но и авторитет, которому он служит – всего лишь жалкий правитель ничтожного домена… Так вот, разница между мной и Ими гораздо больше, чем между лошадью и авторитетом. И дело не в статусе. Недостаточно говорить как они, недостаточно жить как они, недостаточно даже думать как они… Шамоль.

– Тарзан шамаль, – пообещал Тарзан, когда за полковником уже закрывалась дверь.

У него оставалось ещё немного времени подумать.

Ну да, разумеется, с запоздалой досадой думал он. С ним разговаривать никто не будет. Но пустить информацию по каналу вверх – не так уж и сложно. Достаточно поговорить с любым, кто за ним присматривает. Хотя бы эта, как её, с лошадиной челюстью? Алашат. Почему бы не поговорить с той же Алашат? Наверняка она работает на кого-то. А если не она, то стены услышат. Его слова о том, что нахнахи понадобятся и после объединения Страны Дураков.

Скрипнула дверь.

– Всё збс, вощдь? – это была Алашат.

– Всё збс, – Тарзан заговорил с нахнахским акцентом. – Иды пака, – он решил, что сейчас ему лучше побыть одному.

– Палковнык вэлэл пэрэдать, – девушка вздохнула, – вот эта.

Раздалось шуршание – как будто рядом с кроватью поставили какой-то небольшой груз – корзинку или коробку.

– Палковнык сказаль, щто это ат нэво, – сказала Алашат. – Я пайду пака.

Что-то стукнуло. Потом мягкое и тёплое коснулось мохнатого живота вождя.

– Ты не будешь мине обижати? – раздался хрустальный девичий голосок. – И завжди будешь годувати?