— Я тоже тебя не люблю, Фрида. Но я люблю нашу дочь, и это нас связывает на всю жизнь.
— Меня ничего с тобой не связывает! Ты тюфяк, обычный, простой тюфяк. Все, чего ты добился в жизни, — это удачно женился на мне. Вернее, это я тебя на себе женила. Чтобы всегда быть рядом с Марком, идиот!
— Фрида, успокойся!
— А я и не волнуюсь. Уходи, я не хочу тебя видеть!
Он набрал телефон Гранца.
— Адольф Францевич, Фрида пришла в себя, и у нее опять истерика. Если можно, приезжайте, мне нужно срочно уехать.
Конечно, он идиот, и Марк тут совсем ни при чем. Он не раз ему намекал, что его жена ведет себя иногда как продажная девка, но Лева не хотел этого видеть и знать. Берег так называемое семейное счастье. Вот только сейчас ему никак нельзя опоздать, и он набрал номер телефона, по которому просили позвонить в случае, если кто-то знает родственников девочки Тани.
— А вы кто? — поинтересовался задорный девичий голос.
— Мне кажется, я знал мать девочки, — уверенно сказал Лева.
— Тогда приезжайте в кафе «Мороженое». Мы с Таней здесь. — И девушка продиктовала адрес.
Кафе было рядом, только вот парковаться негде — машина на машине. Лев покружился немного и нашел место. А почему они с дочерью не ходят в кафе просто так, поесть сладкого и поболтать ни о чем? Фрида предпочитает отдыхать за рубежом, а ребенка сплавлять гувернантке.
— Здравствуйте, девушки. — Он узнал Таню, которую показывали по телевизору.
— Здравствуйте, меня зовут Юля, а это Танечка. — Юля растерялась, потому что мужчина очень походил на Марка Бельстона. — А вас, извините, уже выписали? Вы ведь Марк Александрович?
— Нет-нет, я его брат. Брат-близнец. И зовут меня Лев. Лев Александрович Бельстон.
— Ой, вы меня напугали, — облегченно рассмеялась Юля. — А то я просто глазам своим не поверила: генеральный директор «Грин-авиа» собственной персоной!
— Я тоже работаю в «Грин-авиа». Главным инженером.
— А мы знаем этого дяденьку? — поинтересовалась Таня.
— Сейчас узнаем. — Юлька развеселилась. Она не может отвязаться от проблем с Марком Бельстоном, а оказывается, Бельстонов двое! Нескучный выдался день!
— Лев Александрович. — Она перешла на официальный тон. — Вы сказали, что знаете родственников Тани. Вы видели сюжет по телевизору?
— Да, я телевизор смотрел.
— Вы знаете, были звонки после материала, я буду проверять их, но пока все на ниточке — на веревочке.
— Я не на веревочке. Я фотографию видел.
— Мамину фотографию? Это моя любимая мама! — Девочка вытащила снимок и положила на стол.
— Это Мария Семенова, а рядом стою я, Лева Бельстон. Маша окончила первый курс пединститута, и мы встретились на каникулах. Нас сфотографировал ее однокурсник.
— А вы знали Танину маму?
— Я не просто знал. — Лев помолчал. Мороженое в девичьей чашке таяло и становилось белой лужицей. Юля смотрела на него с интересом, а Таня вертела головой.
— Ешьте мороженое, девчонки. — Ему нужно было собраться с духом, хотя и так все понятно. Девчонка смотрела на него его же глазами, как две капли воды похожими, это придумать нельзя.
— Мы любили друг друга. Я любил Машу Семенову. Мы встречались, но потом как-то все не заладилось, мы начали ссориться, и Маша исчезла, просто растворилась, не звонила и не приходила. Мне казалось, что она не дает мне развернуться, расправить крылья. Ведь я себя считал птицей высокого полета. Мы больше не виделись. Я женился, у меня семья и дочка Маша, названная в честь моей первой любви.
— Печальная история, — тихо сказала Юлька. Этот Бельстон начинал ей нравиться.
— Нормальная история, таких тысячи. Я помнил о Маше всегда. Знаете, как она меня называла? Ежик.
— Каааак? — Юлька была готова подпрыгнуть на стуле.
— Ежик. У меня стрижка тогда такая модная была, вот и повелось — ежик да ежик.
В письмах, которые Юля нашла на столе у Марка Бельстона, девушка тоже писала про ежика.
— В общем, так. — Он выдохнул. — Я думаю, что Таня — моя дочь, моя и Машина.
За столом повисла тишина. Юлька на мгновение растерялась, потому что она ожидала кого угодно: внучатую бабушку, троюродную тетю, семиюродного дядю, но чтобы отца Бельстона — никогда!
— У меня нет папы, — уверенно возразила Таня. — Мама всегда говорила, что папы нет.
— Ну, это ведь доказать еще надо, Лев Александрович. Сделать тест ДНК, и всякое такое.
— Я думаю, что у нас для этого достаточно времени.
Но что-то царапало, задевало и коробило Юлину душу, создавало дисгармонию, которая не позволяла радоваться мужскому признанию. Головоломка в ее сознании щелкнула и разлетелась на множество цветных мозаик кубика-рубика, а потом внезапно соединилась в одну четкую цветную цепочку.
— Лев Александрович, вы меня не сочтите за сумасшедшую!
— Не волнуйтесь, я сам себя таковым сейчас ощущаю, значит, мы в одном пространстве находимся.
Юля движением фокусника вытащила из сумки письма, найденные на столе Марка Бельстона.
— Я не знаю, почему судьба посмеялась надо мной, но еще несколько дней назад я не знала о существовании вас и вашего брата. Я журналист и приехала в ваш город на фестиваль прессы. Я вам потом расскажу, где их взяла. — Она протянула ему письма.
— Что это?
— Письма, которым уже много лет. Я ничего из них не поняла, может, поймете вы. Там есть кодовое слово «ежик», хотя все это может быть странным стечением обстоятельств.
Мужчина, ничего не понимая, пожал плечами, взял старые бумаги и начал читать. Таня не сводила с него глаз, только прошептала:
— Юля, он ведь не может быть моим папой?
— Где вы это взяли, девушка? — спросил Лев через минуту.
— Вы не поверите, на столе вашего брата, спустя пару минут после того, как на него напали.
— Вы знаете Марка?!
— В том-то и дело, что нет! Я приехала в ваш город от своей газеты на пресс-фестиваль. В первый же день работы фестиваля меня нашла член жюри Зинаида Ивановна и передала, что ваш брат, Марк Александрович Бельстон, председатель нашего жюри, просит меня зайти к нему в кабинет.
— И что?
— Да, в общем-то в ее просьбе ничего подозрительного не было. Я зашла к нему в кабинет, а он там сидит с проломленной головой. Вот и все.
— Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда…
Глава 33. Адольф Гранц
Он вдруг начал чувствовать свой возраст, хотя для этого было достаточно заглянуть в паспорт и обалдеть: почти семьдесят! Гранц не грустил в очередной свой день рождения и без сожаления смотрел на себя в зеркало: он еще активен, подвижен, энергичен и уже мудр. Мудрость — считал Адольф Гранц — главное приобретение возраста. Как бы молодежь ни выпендривалась, нет у нее опыта и знаний, которые содержатся в его голове, поэтому он еще даст им фору, поэтому с ним считаются и его уважают. В душе ему по-прежнему было тридцать, только опыт горьких потерь и обид напоминал о прожитых годах, и только последнее время у него саднило сердце, поднималось от переживаний давление.
Адольф Гранц всегда ощущал себя старше сверстников. По рассказам отца, их семью и сотни других немецких семей депортировали из Поволжья в Сибирь. Слово «депортация», услышанное от отца, мальчику казалось страшным и злым, схожим с «убийством», а по сути, оказалось, так оно и было для многих немцев. Местное население относилось к ссыльным по-разному: кто-то жалел и помогал, кто-то оскорблял и называл фашистами. У отца погибли все родственники, семья перебивалась с воды на хлеб, и только истинно немецкое упорство, работоспособность и настойчивость помогли им выжить в далекой сибирской деревне.
Адольф Гранц родился за год до начала войны. Уже в детском возрасте он хлебнул обид за свое «гитлеровское» имя.
— Зачем ты меня так назвал, папа? — как-то после очередной драки с обидчиками спросил он отца.
— Не говори глупости! Адольф переводится с древнегерманского языка как благородный волк. А это очень красиво.
Своего немногословного отца он безмерно уважал. Отец много работал, он был хорошим плотником, и заказов от деревенских было хоть отбавляй. Мама всегда занималась хозяйством и единственным сыном.
— Ты обязательно учи родной язык, немецкий, никому заинтересованности не показывай, но учи, — просил отец, с трудом уже изъяснявшийся по-немецки. Однажды мальчик увидел, как он с интересом читает школьный учебник по истории.
— Хочу знать, чем там все закончилось, — сказал отец, перехватив его взгляд. Адольф не очень понял: то ли отца интересовала сегодняшняя жизнь его далекой Германии, то ли сражения Великой Отечественной войны, но лишних вопросов он задавать был не приучен — раз отцу интересно, пусть читает его учебники.
Отец заболел внезапно — упал с крыши строящегося дома и занемог. Вечером он позвал сына и протянул ему свернутый конверт.
— Вот, сохрани. Может, когда найдешь его.
— Кого, папа?
— Это адрес моего младшего брата Мартина Гранца. Он живет в Кёльне. Я хранил этот адрес с риском для жизни. Родные корни терять нельзя.
Ночью отца не стало. Мать скончалась через три дня — ее, мертвую, нашли в коровнике. Адольф Гранц остался один на всем белом свете, и только старый замусоленный конверт хранил данные о какой-то другой, нереальной жизни.
Адольф Гранц был незаметным студентом — замкнутым, погруженным в учебу. В то время, как все общежитские парни гуляли с девчонками, он не проявлял никакой инициативы, а корпел над учебниками. Учеба давалась ему легко, и вечерами, засыпая на жесткой подушке в обшарпанной комнате общаги, он мечтал о другой жизни — яркой, как радуга после проливного дождя.
Заветный немецкий адрес он хранил в надежном месте и настойчиво учил язык.
Однажды в весеннюю сессию на экзамене по системному анализу он неудачно вытянул билет — тему он разобрал плохо. Преподаватель дисциплины, кандидат технических наук Илана Наумовна, еврейка в возрасте, только вздохнула:
— Гранц, вам придется пересдать предмет.
Так получилось, что пересдавать системный анализ он пришел к ней домой — такая редкая практика существовала среди студентов. Женщина чихала и все время куталась в шаль.
— Вы простите, у меня инфлюэнция.
Такого слова молодой Гранц еще не знал.
— Обычная простуда, — добавила она. — Давайте вашу зачетку.
Он сдал заветный экзамен, принял приглашение остаться на чай, и они разговорились, как старые знакомые. Ей было тридцать лет — не то чтобы далекий от него возраст, но она выглядела гораздо старше: темная полоска усиков над губой, пигментные пятна на лице. Адольф словно увидел себя со стороны: он, молодой, голодный, хорошо сложенный, никак не гармонировал с ней, некрасивой теткой с дурацкими усиками, над которыми посмеивались все студенты. Да, до модели ей не дотянуть. А впрочем, что могут дать эти молоденькие девчонки, кроме быстрого секса? Кому из них, надменных и любующихся собой, он будет нужен — без квартиры, машины, денег, положения? Здесь, в ее четырехкомнатной квартире, он ощутил достаток и еще то, что женщина хотела его — ее пальцы вдруг задержались на его руке немного дольше, когда она подавала кружку. Он вдруг почувствовал, что это и есть его шанс круто изменить свою жизнь, крепко прижал ее к груди и поцеловал.
Чай давно остыл, а он сквозь ресницы рассматривал ее располневшее тело, красные прожилки на ногах и ощущал удивительное спокойствие от произошедшего. Он слушал ее рассказ о жизни, об умершем муже-профессоре, о том, как много в ней нерастраченной доброты и ласки, и об остатке жизни, которую она готова посвятить ему. Адольф Гранц переехал к ней через неделю, и они тихо расписались.
— Не надо, чтобы в институте об этом знали, по крайней мере, пока, — попросил он.
Она заискивающе согласилась, потому что поверить не могла, что у нее появился молодой муж, которого она готова холить и лелеять.
У Иланы Наумовны было достаточно связей и денег, чтобы устроить его в престижную авиакомпанию и заняться его карьерой. Она любила мужа так нежно и так беззаветно, преданно, что его порой это раздражало. Вместе они практически нигде не появлялись, домой к себе никого не приглашали, и когда через три года Илана родила двойняшек-дочерей, знакомые только руками разводили:
— Вот что значит молодая кровь! Даже эту еврейку заставил родить.
Илана Гранц ушла с работы, забросила системный анализ и всецело посвятила себя любимому мужу и дочерям. Адольфу нравилось, когда женщина подчинялась правилу трех «К» — «Kinder, Küche, Kirche»: «Дети, Кухня, Церковь». Привыкший к постоянным лишениям и ограничениям, он чувствовал себя центром вселенной. Усики по настоянию мужа Илана давно удалила.
Гранц не отказывал себе в роскоши, купил дорогую машину, мог позволить дорогих женщин и изрядно опустошил денежные запасы умершего профессора. Но удивительно: приобретя статус женатого мужчины, он внешне начал быстро стареть, для Иланы же время словно остановилось. Казалось — она забрала его молодость и с удовольствием поделилась с ним своим опытом.
По карьерной лестнице он продвигался хорошо, благо всегда помогали связи жены и ее удивительное национальное чутье. Илана давала советы редко, но каждый из них был на вес золота. Про заветный конверт он никогда не забывал и однажды, прилетев в Германию, начал искать в Кёльне Мартина Гранца. Адрес, который он хранил, был недалеко от его гостиницы. В серый дом он звонил долго, и когда ему открыли, так же долго объяснялся на дурном немецком. Как потом Адольф понял, Мартин Гранц здесь действительно жил, но сейчас «Er ruht auf dem Friedhof» — покоится на кладбище. Родственников у него не осталось. Адольф Гранц не предполагал, что это известие будет иметь для него такой разрушающий эффект: он плакал, как мальчишка. У него исчезла мечта, другая реальность, и он был зол на весь мир. Спокойный и взвешенный прежде, он стал нервным и напряженным. Ему не помогали многочисленные встречи с женщинами, коньяк и другие увеселения, его душа хотела драйва, накала и простора. Откуда-то вылезла застарелая генетическая обида «на них», которые согнали представителей лучшей нации — немцев — на эту холодную территорию. У него был единственный шанс, тайно взращенный и глубоко спрятанный, изменить бесстрастную нынешнюю жизнь на настоящую. Теперь этого шанса не осталось.
То ли от охватившего его отчаяния, то ли от приступа ненависти ко всему, что его окружает, он ввязался в одну аферу, которая вначале казалась беспроигрышной, а потом затрещала по всем швам. Об этом этапе своей жизни Гранц не любил вспоминать, он вычеркнул те годы из своей биографии. Как всегда, его спасли Илана и девочки. Он давно уже — благочестивый и важный отец семейства, обожаемый муж, любящий отец и любимый дедушка.
Нет, он не восторгался выбором дочерей, сами близнецы и выбрали близнецов. Оно того стоило? Ради такого счастья они с женой недосыпали ночей и мечтали, как удачно выйдут их дочери замуж? А тут еще Фрида, чертова кукла, яростная и неукротимая, придумала любовь к Марку, мужу сестры. Он не позволит выносить «сор из избы», никто не должен знать ни о попытке самоубийства, ни о страданиях его дочери по чужому мужу! Если надо, он найдет хороших психиатров и поместит дочь в клинику. Лев недавно звонил, и они с Иланой сейчас поедут к Фриде, где предстоит серьезный разговор, и если он поймет, что девочка не сделала никаких выводов, — дорога одна: в психиатрическую лечебницу. Свое негодование по поводу зятька, находящегося в больнице, он еле сдерживал. Мальчик, вероятно, решил, что можно облапошить старого Гранца, и перевел его же деньги в офшоры. Гранц умеет ждать, Марк должен прийти в себя и все рассказать. А еще Соня, ее истерика по поводу беременной любовницы мужа… Илана об этом еще не знает. Он не позволит делать из своей семьи посмешище! Только вот времени у Адольфа Гранца совсем нет.
Глава 34. Анна и Лиза Красновские
Анна застыла, как восковая фигура. Зря она послушалась Лизу, да и свое сердце тоже, — не надо было идти в больницу! Его жена права, это дело их семьи. Лиза вопросительно посмотрела на сестру.
— Она просто презирает меня. Зря мы сюда пришли, — печально сказала Аня.
— Ничего, ей тоже жизнь медом не покажется!
— Ты что-нибудь ей сказала?
— Ничего особенного!
— Лиза, ты что-нибудь ей про меня лишнее сказала?!
— Ничего особенного, пусть не выделывается! А то «раскудрявилась, распушилась», мы да мы… Надо было за своим мужем лучше смотреть!
— Лиза, я делаю глупость за глупостью. Наверное, мне надо, во-первых, уволиться из компании, а во-вторых, уехать из города. Зачем тут Санта-Барбару разводить?
— Ты уже развела, поздно! — раздраженно возразила сестра.
— Я ребенка завела для себя, понимаешь, для себя! Женский век — он так короток, а возрасток у меня уже…
— А куда ты собралась уезжать, Анечка?! Мама здесь, я здесь, кто ребенка будет помогать поднимать? Олигарх твой Стонбель? Или как его, Бельстон! Любимый Марк? Его вон как семья охраняет, как церберы, муха не пролетит! А ты, интересно, ребенка собралась на свою зарплату воспитывать или все-таки на алименты рассчитываешь? Пусть он раскошелится, тогда с его жены-мерзавки собьется спесь!
— Ты все-таки рассказала его жене?
— А чего мне бояться?! Пусть теперь эта Сонька боится, что ее дорогой муженек к другой уйдет, пусть повертится, как уж на сковородке!
— Лиза, я прошу тебя уйти. — Аня расплакалась. — Мне и так плохо, а ты, вместо того чтобы поддержать меня, болтаешь лишнее его жене!
— Ах, это я теперь во всем виновата! Это вместо спасибо, сестренка? Как машину взорвали, так ко мне! Тогда делай как знаешь! Только сестра-то у тебя одна, а эти, — Лиза погрозила кулачком куда-то наверх, — эти пусть знают!
Лиза демонстративно выразительно посмотрела на сестру.
— Все! На меня можешь больше не рассчитывать. — Она развернулась и направилась к выходу.
Анна так и осталась стоять около больничных дверей. Ей хотелось сейчас просто побыть одной. Может, действительно собраться и уехать куда глаза глядят? А то слишком много значат мужчины в ее жизни, а она как-то умудряется растворяться в них без остатка. Неправильно это. Нельзя увязать в отношениях, забывать про себя, но никак не получалось у нее оставаться загадкой и тайной для мужчины, она вон всегда на виду. Телефон с восстановленной симкой загудел в сумке. Анна подумала, что это Лиза. — Она обычно отходчива, но голос был другой.
— Аня, это Юля Сорнева, ваша вечерняя гостья. Звоню узнать, как вы.
— Плохо, Юля. — Сама не ожидая, Анна навзрыд заплакала. — Плохо, мне очень плохо!
— Аня, вы где находитесь? Я сейчас приеду.
Через пятнадцать минут около больницы остановилось такси, на котором приехала Юлька. Анна так и стояла у входа в больницу.
— Что случилось, Аня? — спросила Юля.
— Ничего особенного. Мне просто указали мое место.
Лицо у девушки было словно каменным, ни одна мышца не дрогнула, словно маска. Да и в самом обличье присутствовал только серо-белый цвет, как будто вся энергия выплеснулась и растворилась в окружающем пространстве.
«Спасать надо девушку», — сказала себе Юлька, правда, сегодня из нее спасатель никакой. Мало того, она пропустила на фестивале мастер-класс, да еще не могла прийти в себя от встречи со Львом Бельстоном, от его откровенного рассказа. Танечка пока пристроена на ночь опекой — не будет же она ссориться с городскими социальными службами, которые после выхода новостей развернули бурную деятельность! Да и девочка как-то спокойно отнеслась к тому, что пока поживет на нейтральной территории, главное — нашелся отец, который готов пройти все необходимые формальности и забрать дочь к себе.
Юлька не могла не приехать к Анне, потому что совсем недавно по-журналистски бесцеремонно вторглась в ее личную жизнь. Она теперь не может бросить девушку — по крайней мере, поддержать ее обязана. Юле не очень нравились женские истории о любовницах, женатых мужчинах. Лично у нее таких историй не было, но она представила, как неловко чувствовала бы себя на Анином месте. Впрочем, Юлька никому не судья и не прокурор, пусть каждый разбирается со своей жизнью сам. Сейчас ей нужно отвлечь Аню от тяжелых и неприятных мыслей.
— Давай пойдем в соседний супермаркет, там, в кафешке, всегда бывает горячий шоколад. Как ты смотришь на то, чтобы добавить себе калорий за счет поедания шоколада?
Анна кивнула и молча пошла за Юлей. Горячий шоколад для девичьей души — настоящее лекарство. Тут Юльку озарило, и она начала рассказывать о Таниной истории — без фамилий и привязки к местности. Пусть Аня отвлечется от своих грустных мыслей и порадуется за маленькую беглянку, что ее история закончилась хорошо. Вот только про то, что к этому имеет отношение Лев Бельстон, Анне знать не обязательно, слишком болезненна для нее сейчас эта фамилия. Она и так сама не своя.
— Хорошо, что отец нашелся, а так бы непонятно, что дальше с девочкой приключилось, — произнесла Аня. — Столько сегодня всего произошло! Мне надо все обдумать.
— Знаешь, в жизни у каждого бывают периоды, когда нужно остановиться и оглянуться.
— Значит, и у меня время пришло. Мне надо уже домой. — Аня засобиралась.
— Давай уж я тебя провожу.
Они дошли до подъезда молча, и каждая думала о своем: Аня — о том, как жить дальше, а Юлька — о девочке Тане и непредвиденном появлении в ее жизни отца Бельстона. Вот только стоит ли об этом писать?
«Стоит, — ответила она себе, — только вот имена изменю. Нельзя журналисту такими историями пробрасываться».
Юля проводила глазами Аню, которая зашла в подъезд, и тут увидела, что держит в руках чужую сумку.
— Ну, учудила! Аня, твоя сумка! — крикнула Юля в глубину подъезда.
Никто не отвечал. Юля подождала несколько минут и зашла внутрь. От увиденной картины она оторопела: мужчина вводил девушке, лежащей без сознания на лестничной клетке, лекарство. Шприц у него в руках блестел иглой, как жалом.
— Немедленно оставьте ее в покое! Что вы делаете?!
Юлька накинулась на мужчину и ударила его по спине. Он оттолкнул ее и выбежал из подъезда.
— Аня, Анечка! Да что же это такое! Что он ей вколол?! Люди, на помощь! — Юлька стучала в двери на площадке, но никто не открывал. Она достала свой телефон и вызвала «Скорую». Ее зубы выбивали дробь, а пальцы тряслись и плохо попадали на нужные кнопки телефона.
Машина скорой помощи приехала быстро, и только теперь двери на лестничной площадке начали открываться, и из них стали выглядывать любопытные соседи.
— Что случилось?
Юльке хотелось крикнуть: «Вы бездушные люди!» Но она только сжала кулачки и спросила доктора:
— Я могу поехать с вами?
— Вы ей кем приходитесь?
— Родственницей.
— Можно. Не переживайте, пульс прощупывается. Ее оглушили ударом по голове, а потом сделали укол. Сейчас разберемся, что там вашей подруге вкололи.
Он посмотрел на ампулу.
— Она беременная?
— Я не знаю, — честно сказала Юлька.
— Это окситоцин, препарат, вызывающий сокращение матки. Похоже, ей ввели «лошадиную дозу» препарата. В милицию наш диспетчер уже сообщил.
Юлька поняла, что ей нужно немедленно позвонить Аванесову и рассказать о происшествии. Как все усложняется с каждым днем!
Значит, Анна Красновская ждала ребенка от Марка Бельстона. Господи, какая запутанная история, хоть кино снимай! У одного Бельстона любовница беременная, другой решил через много лет признать дочь, о существовании которой не подозревал. Ей было сейчас до слез жалко Анну, просто как женщину, которая, наверное, очень хотела, но не смогла стать счастливой.
«Скорая» развернулась у больницы.
— Вы можете подождать. Надо надеяться, — сказал врач.
А ей ничего больше и не остается, только надеяться, ждать, звонить, — все остальное решается где-то наверху.
Глава 35. Интегральные переплеты отношений
Лев успокоился. У него было такое чувство, словно он обрел то, что много лет назад потерял. Может, это было ощущение счастья, когда его ждали и любили, когда терпели любые его чудачества, когда ему не надо было притворяться. Значит, Маши больше нет, она умерла, и никто больше, шутя, не назовет его ежиком. Он держал в руках письма из юности, которые нашли его таким чудом, что не верилось. Сердце сжималось от боли. Лева вглядывался в знакомые до боли строчки — он хорошо помнил Машкин каллиграфический почерк. Только вот почему журналист Юля нашла эти письма у Марка на рабочем столе? Как они оказались у брата? Почему он ничего не сказал о них Леве? Если письма пришли на адрес родителей, то мама вполне могла отдать их Марку, чтобы он передал письма Леве. Брат всегда недолюбливал Машку Семенову, Льву это известно. Скорее всего Марк вскрыл его личную почту и распорядился его судьбой, как считал нужным, — письма не отдал.
— Болван, боже мой, какой я болван!
Но сейчас будет все по-другому. Он принял важные жизненные решения, и никто уже не уговорит его изменить намерения. После всех формальностей и проведения экспертизы ДНК, а он ее непременно сделает, чтобы доказать очевидное себе и всем родственникам, он заберет Таню к себе. Вернее, они будут жить с дочерью вдвоем, он купит квартиру и уйдет от Фриды, он больше не хочет быть с ней.
— Я не хочу с ней жить, — произнес он вслух, и ему стало легче на душе.
Конечно, Фрида закатит ему очередную истерику, будет шантажировать дочерью Машей, но он уже к этому готов, а если готов, значит, вытерпит. Он видел и старался не замечать, что дочка все время раздражает Фриду — она постоянно делала ребенку замечания, то и дело повышала голос.
— Твоя дочь сегодня не в настроении. — Это самая частая фраза, которую он слышит от Фриды.
Папаша Гранц должен найти ей хорошего врача. Лева, наверное, был ей не лучшим мужем, плохим любовником. Он видел, какие страстные взгляды кидала его жена на Марка, произнося глупую, как ему казалось, фразу: «Хорошие мужья на деревьях не растут».
Он бы согласился, что «хороший муж» — понятие абстрактное, и что хорошо для одной девушки, то совсем не подходит для другой.
Лев Бельстон совсем не подходит для Фриды Гранц. Только почему осознание этого пришло к нему слишком поздно, и причина тому — старые Машины письма? Жаль, что Марк сейчас ничего не может ему объяснить. О чем он хотел поговорить с Юлией Сорневой — журналисткой, которую раньше не знал? Похоже, интегральные тригонометрические функции, с помощью которых рассчитывается подъемная сила крыла самолета, меркнут по сравнению с переплетением человеческих отношений, которые могут раскрыться своим потенциалом на разных уровнях: уровне тела, ума, сердца и духа.
Лева все теперь переживет, потому что, словно из юности, беспечной и неповторимой, вдруг пришла энергия силы, и он сделал шаг ей навстречу. Он словно вернулся к какой-то начальной точке своего бытия и сфокусировал в себе всю мощь, как лазерный луч.
Сейчас ему нужно думать не о себе, а о Марке, надо любой ценой спасать брата. Медики разводят руками, но транспортировать его в столичную клинику просто опасно. Вдруг в его сознании мелькнул непрошеный образ то ли колдуна, то ли экстрасенса Атросима.
«А почему нет?» — спросил себя Лева. Марк когда-то ему говорил, что Атросим «вливает в него» позитивную энергию.
Чтобы вывести брата из комы, все средства хороши. Лев недолго думая набрал телефон Атросима.
— Это Лев Бельстон, здравствуйте. — Он кратко изложил последние события. — Вы могли бы прямо сегодня прилететь? Марк в коме. Я оплачу все ваши расходы.
Экстрасенс, казалось, не удивился звонку, такие люди чувствуют беду на расстоянии.
— Я предупреждал Марка об опасности, но он только отмахнулся. Я буду.
Лева совсем успокоился — чудной Атросим скоро прилетит и поможет, обязательно поможет Марку, а сейчас он сам поедет в больницу, потому что знает и чувствует: он нужен брату.
В палате он встретил заплаканную Соню.
— Марку стало хуже?
— Не хуже, не лучше. Ничего не изменилось. Он так и не приходил в себя. Мне страшно, Лева.
Между Софьей и Левой была какая-то особая связь. Соне иногда казалось, что она с ним более близка, чем со своей сестрой-близняшкой Фридой. Молодые люди всегда относились друг к другу с симпатией, никогда не ссорились и на многие семейные проблемы смотрели одинаково, словно между ними существовала особенная природная связь.
— Соня, я ведь брат, мы родились в один час. Я точно знаю, что Марк поправится. В тот день, когда на него напали, у меня дико разболелась голова, и я даже сразу не понял почему. Сейчас иногда тоже возникает боль, но быстро затихает.
Лев подошел к Марку и дотронулся до его руки.
— Давай, Марк, выкарабкивайся. Набирайся моей энергии. — Он тихонько погладил его руку. — Это я, Лева, здесь твоя жена Соня. Все переживают за тебя. Давай, братец, давай!
Ему даже на секунду показалось, что Марк слышит его, — губы больного шевельнулись, неуловимо задрожала рука. Лев подумал, что еще немного, и Марк приподнимется на локте, пристально взглянет на Леву и скажет:
— Ну что ты опять там, брат, замешкался?
Но в палате стояла тишина.
Соня смотрела на Левку с тревогой.
— Как там Фрида? Мне папа звонил, — осторожно проговорила она.
— Ты же знаешь, у Фриды взбалмошный характер.
— Это не повод резать вены, Лева. Она действительно хотела свести счеты с жизнью?
— Не думаю, скорее напугать всех нас. Она слишком себя любит. Ей нужен врач.
— Ты думаешь, она просто хочет испугать всех, кто ею дорожит? Знаешь, когда я была маленькая, мне иногда очень хотелось умереть, но не взаправду, а понарошку. Мне так хотелось посмотреть, как все будут жалеть меня и плакать! Такие глупые детские фантазии…
— Сонька, как тебе такое в голову могло прийти? Нет, я не хочу, чтобы моя дочь росла без матери, — сказал он, вспоминая Таньку. — Ребенок должен расти при матери и отце. Когда у нас с Марком умерли родители, мне помогло то, что у меня уже была семья, родилась Машка. Человеку нельзя без корней, без семьи. Ты знаешь, мне сложно с Фридой.
— Догадываюсь. Всем с ней сложно.
Соня подумала, что никогда не расскажет Леве о Фридиных претензиях к Марку. Она справится с этим сама, она умеет защищаться.
— Я все чаще думаю, что нам надо с ней расстаться.
— Ты с ума сошел, Левка! Тогда она точно что-нибудь еще выкинет! — Но подумала Соня совсем другое: если Лев оставит Фриду, то Марк для ее сестры станет лакомой мишенью. — Лева, умоляю тебя, не сейчас, только не сейчас! Пусть Марк поправится, я прошу тебя, пусть сначала поправится Марк! Обещай мне!
— Хорощо, Соня, успокойся. Ты так нервничаешь, словно произошло что-то еще.
— Произошло. К нему тут днем приходила женщина, вероятно, любовница.
Он перехватил тревожный Сонин взгляд.
— Ты не думай, Марк на такую подлость не способен. Женщины сами обращают на него внимание, считают, что он успешный, красивый, умный.
— И семьи у него нет.
— Семья у него есть, и он тебя никогда не оставит, — твердо сказал Лева. Он хотел было рассказать ей о Тане, но Соне об этом пока знать рано, впрочем, он расскажет ей первой, только вот поправится Марк.
— Все будет хорошо, Соня. Мой брат — крепкий парень.
— Лева, почему на Марка напали? Это связано с вашей работой? Его ведь пытались убить! Левка, ему сейчас очень плохо, он на грани жизни и смерти, а мы все делаем вид, что у него «легкое сотрясение» и он решил «немного полежать в коме»…
— Соня, на работе всегда проблем полно, но чтобы такого, за что убить, — нет. Марк, конечно, бывает авантюрным, но как без риска в бизнесе? Адольф Францевич всегда рядом. — Лев вспомнил утреннюю сцену и гнев папаши Гранца.
— Нет, Соня, нет у нас таких рабочих проблем.
— Лева, но у тебя ведь есть какая-то версия, ты же сам говоришь, что ты близнец, значит, и чутье у тебя особое. Что могло случиться с Марком? Может, это женщина? — Соня про себя произнесла запретное: «Фрида?»
Лев подумал, что у него и правда, получается, нет версий, одно предположение есть, но оно такое слабенькое, как далекий огонек в степи. Но вслух сказал совсем другое:
— Ну что ты заладила?! Какая женщина, Соня?! Марк работает по двадцать четыре часа в сутки, мы берем у банка деньги под большие проценты, деньги нужно возвращать. Пассажиры возмущаются, что авиатарифы запредельные, и хотят, чтобы мы перевозили их бесплатно. Стюардессы бастуют, потому что им задерживают зарплату, — такой народный гнев и протест. Тут же возбуждается прокуратура. Взлетно-посадочную полосу надо ремонтировать, а это опять деньги. Я уж молчу о самом больном — о техническом состоянии самолетов и ценах на топливо.
— Не обижайся, Лева. Я все выдержу, только бы Марк поправился. Врач сказал, что с ним надо разговаривать, я вот ему истории рассказываю — про дочку, про ее успехи на танцах, а он вроде как слышит.
— Соня, ты меня извини, что я без твоего согласия принял решение, но посчитал это важным для брата. Через полчаса садится наш самолет с Атросимом Ивановым на борту. Мне надо его встретить. Я пригласил его посмотреть Марка. Может, это как раз тот случай, когда медицина бессильна, а магия придет на помощь.
— Я видела этого странного человека, Лева, — лишь бы этот визит Марку не навредил.
— Я с врачом переговорил, он только удивился. Сказал, что нынче шарлатанов много расплодилось, а мудрость и знания целителей и костоправов практически утеряны. Медики не любят экстрасенсов. Я заплатил врачу денег, поэтому Атросима Иванова сюда пустят.
— Ты думаешь, он не шарлатан?
Лева вспомнил диагностику самолетов и рассказы Марка.
— Нет, этот — не шарлатан!
Соня осталась ждать мужчин у кровати мужа. Ей иногда казалось, что Марк все слышит, просто решил над всеми подшутить. Отец сегодня выслушал Сонины рыданья и резко оборвал:
— Я знаю, о ком идет речь. Не думал, что зятек так далеко зайдет. Тебе не о чем беспокоиться, девочка.
— Папа, ты разве не понял, она беременна, папа!
— Соня, я не глухой, и мне не надо повторять по десять раз! Я все понимаю с первого раза. Любовница твоего мужа беременна, утверждает, что от него. Не обращай внимания, это того не стоит, мало ли кто что придумать может.
— Но это правда, папа!
— Это неправда, Соня! Скажи себе, что это ложь, и успокойся.
После разговора с отцом ей стало легче. Она бы сама сейчас изо всех сил ударила Марка — за свои страдания и унижения, даже за то, что любовница посмела прийти к нему сюда. Конечно, ей он нужен здоровый, а вот такой, лежащий на больничной койке в коме, — только жене. Кто же пытался убить ее мужа? Ей показалось, что Лева что-то об этом знает, но он всегда так горячо защищает и поддерживает своего брата, что вряд ли чем-нибудь с ней поделится. А Соня всегда думала, что Левка ей самый близкий друг, но он прежде всего брат Марка, брат-близнец, его половина, его отражение.
Глава 36. Где искать Охрина?
Василий Охрин был объявлен в розыск. Руслан Аванесов по опыту знал, что если преступник объявлен в розыск, то его непременно найдут, — если не сейчас, то через какое-то время. Разыскиваемому сейчас можно жить по принципу «жил-дрожал» или лучше отбыть наказание. Следователь помнил случай, когда мошенница, находившаяся в розыске, купила липовое свидетельство о смерти, но потом все равно тайное стало явным. У каждого преступления свой срок давности, так что, может, Охрину и до конца жизни скакать придется.
Основная рабочая версия следствия состояла в том, что после возвращения из тюрьмы Василий Охрин стал исполнителем заказа на убийство Марка Бельстона. Очень вероятен тот факт, что Охрин встречался со своим свояком Петром Кошкиным. Он уговорил его принять участие в сомнительном мероприятии, установить взрывное устройство в машину Анны Красновской. Во-первых, у Кошкина были навыки минирования и опыт работы с взрывными устройствами, во-вторых, много пьющего человека, теряющего нормальный облик, всегда можно уговорить на легкий заработок. Личность Кошкина, который был на месте происшествия, установлена юной свидетельницей.
Обыск квартиры Кошкиных пока результатов не дал: стаканы, из которых выпивали гость и хозяин, были чисто вымыты, а отпечатки на дверных и кухонных ручках тщательно стерты. Рассказ Татьяны Ивановны про какие-то обкусанные хлебные корочки, которые так похоже обгрызал ее брат, были уликами косвенными. А косвенные улики, как известно, устанавливают промежуточные доказательные факты, тогда как главной задачей следствия является установление объективной истины.
Почему Охрин избавился от Кошкина? Петр стал болтать лишнее? Шантажировал родственника? Или Кошкина задушил случайный собутыльник? Почему? Кто вывез труп Кошкина на свалку?
На эти вопросы у Аванесова пока не было ответов, и он знал: чтобы найти их, ему понадобится изрядная выдержка.
Василия Охрина искали — его фотографию показывали по телевидению, она была у каждого участкового, как говорили его молодые коллеги, — «торчала из каждого утюга». Но так иногда бывает в ходе следствия, что появляются бдительные граждане преклонного возраста и сообщают информацию, крайне важную для следствия. Пенсионерка Павлова как раз и была такой активной бабушкой, которая не поленилась прийти в полицию. Подобных старушек Аванесов любил: им до всего было дело — кто из соседей куда идет, что несет, о чем говорит.
Алевтина Ефремовна Павлова просто попадала под классическое описание таких бабулек — она давно была на пенсии, но не потеряла живости ума и интерес к окружающей жизни.
— Видела я этого, что с фотографии, около нашего дома стоял, у соседнего подъезда. Было это вечером третьего дня. Тогда еще его фотографию по телевизору не показывали.
— А вы что вечером на улице делали? — поинтересовался оперативник.
— Я с Кузей гуляю каждый вечер.
— С внуком?
— Кузя — это моя собачка, дворовой породы. Мы с ней вместе век доживаем.
— А как вы в темноте лицо его разглядели?
— У нас не так темно во дворе, а он под фонарем стоял.
— Просто стоял?
— Нет, не просто. По телефону разговаривал.
— Может, вам удалось услышать хотя бы обрывок разговора, — о чем шла речь?
— Да у него с речью не очень, мат один. Я хотела ему замечание сделать, но он так угрюмо посмотрел на меня, что я передумала, и мы с Кузей пошли дальше.
— То есть вы не слышали, что он по телефону говорил?
— Какой вы непонятливый! — возмутилась Алефтина Ефимовна. — Я слышала, как он ругался матом. Когда мы с Кузей возвращались назад, его уже не было.
— То есть можно предположить, что он поднялся в какую-то квартиру в вашем доме?
— Ну, не знаю, я его больше около дома не видела, но дом большой, может, к кому и поднялся.
— Адрес у вашего дома есть? — спросил Аванесов.
— Улица Мира, дом семь.
— Это высотка у базара?
— Она самая.
Бабушку долго благодарили за неоценимую помощь полиции, терпеливо выслушали истории о ее ушедшей молодости.
Потом Аванесову позвонили из технического отдела.
— Пробили телефонный номер вашего Кошкина.
— Он теперь наш общий, — огрызнулся Аванесов.
— Несколько звонков жены и последние три звонка за день до его исчезновения с какой-то неизвестной симки. Скорее всего купили по дешевке на базаре, позвонили и выкинули.
— То есть установить личность звонившего проблематично?
— Практически невозможно.
Ну что ж, еще одна возможная подсказка исчезла. Но появился дом на Мира, высотка у базара. Татьяна Кошкина при первой встрече говорила, что когда-то ее брат жил в этом районе с женщиной. Предстоит обход всех квартир высотки, а это огромная работа, и одним днем не управиться. А вдруг это окажется бесполезным? Конечно, лучше надеяться на удачу: в этом доме Охрин снимает квартиру, с женщиной или один. А может, его вообще в этом доме нет, и он случайно остановился у подъезда поговорить по телефону и кого-то от души выматерить?
«Да, работа наваливается на тебя, как девятый вал на хрупкую шлюпку», — сказал себе Аванесов. Одни неприятности, а нервное напряжение может легко поспорить с напряжением в сети. Как говорил его любимый Хемингуэй, от всех неприятностей, от всех бед можно найти одно исцеление — в работе. Что ж, он еще раз, пожалуй, поговорит с Татьяной Кошкиной и попросит вспомнить какие-нибудь детали того периода, когда ее брат «жил то ли с Олей, то ли с Полей».
Его сотовый телефон зазвенел так пронзительно, что он ответил без промедления.
— Руслан, это Юля, Юля Сорнева, журналистка приезжая, ну, та, которая Бельстона обнаружила.
— Юля, зачем вы так долго представляетесь? Что-нибудь случилось? — Он понял, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Что она опять там себе придумала? Куда угодила в этот раз?
— Это Юля Сорнева, — повторила она снова.
— Что случилось, не тяни! — громко крикнул он в телефонную трубку. — Беда с этими журналистами!
— Я в больнице с Аней Красновской, на нее напали, лекарство ввели. Врачи «Скорой» должны были в полицию позвонить, а я вот решила вам.
— У тебя удивительная способность наскребать проблемы! Просто ходишь и собираешь их в кулек, журналист Юля Сорнева!
— Мой главный редактор мне так всегда и говорит, — согласилась Юля.
— Адрес больницы! Давай адрес!
Юля продиктовала адрес. Аванесов вызвал служебную машину, к Татьяне Кошкиной он поедет чуть позже, а если ребята что-то накопают, то ее помощь может и не понадобиться.
Кому помешала девчонка? Она опасна только в одном качестве — как любовница Марка Бельстона, которая много знает, которая обнаружила или украла какие-то компрометирующие семью документы и, например, пытается их всех шантажировать. Например, что Марк Бельстон — совсем не Марк, а немецкий шпион, продающий самолеты американцам. Версии были слабоватые, если не сказать анекдотичные, но смеяться Руслану совсем не хотелось.
Неблагодарное это дело. Возможно, она хотела получать определенные денежные суммы? У нее в руках оказались бумаги, опасные для Бельстонов? Иногда любовницы бывают коварные, а олигархи теряют всякую связь с реальностью.
Считается, что любовницы, конечно, особы аморальные, но у мужчин на этот счет существует какая-то своя правда. Руслан знавал своих друзей, которые бросали жен из-за любовниц, и все в один голос твердили о новой любви, яркости отношений и сильной энергетике. Мужья всегда должны женам, и список обязанностей постоянно растет. От этих навязанных долгов однажды начинает болеть голова, и самое главное — опустошаться душа. В это время и может появиться разлучница, которая вернет мужчине ощущение его собственной ценности, наполнит душу мечтами и желаниями, повысит самооценку. Она будет завоевывать, очаровывать, добиваться, а он вновь почувствует себя желанным и любимым.
Нет, не тянула Сорнева на роль любовницы Бельстона. Аванесов начал нервничать, когда подъезжал к больнице. Он увидел ее издалека.
Юля Сорнева сидела в длинном больничном коридоре, в белом халате с нелепыми завязками, которые торчали во все стороны. Руслан сел рядом.
— Что случилось? Спокойно и по порядку.
— Я уже рассказала свою историю полицейскому, который меня опрашивал.
— Тебе, Сорнева, почему дома не сиделось? Материала для газеты мало? Решила у нас тут оторваться?
— Злой вы, я не специально.
— Рассказывай, не стесняйся.
Юля рассказала все последовательно: про звонок Анне, про то, что девушка чувствовала себя несчастной, про прогулку, и подъезд, и про все остальное.
— Как выглядел нападавший? Ты можешь его опознать?
— Я постараюсь.