От: Бео
Пока мы с Чайманом жили в Сан-Франциско, мне иногда казалось, что мы с ним — как бактерия и грибок в закваске — образуем крохотное самодостаточное сообщество.
(В рамках этой аналогии я — бактерия, а Чайман — грибок. Не говори ему, что я так сказал.)
Чайман теперь почти не выходит из своей комнаты: он без передышки работает над своим альбомом. Он говорил об этом года два, но когда мы уехали из Сан-Франциско, что-то изменилось. Он занялся этим всерьез. Он следит за всеми крутыми исполнителями — ума не приложу, откуда он их всех берет, — и говорит: «От мазгской музыки их унесет». Он берет старые записи, режет их и редактирует. И конечно, добавляет бит. Он обожает бит.
А бактерия сама по себе.
Розовый свет
Я вошла в длинное узкое помещение с приглушенным светом — как в школе ночью. Простой бетонный вестибюль, сплошь двери по обе стороны. Из дверей в вестибюль заплывали снопы розового света. Казалось, будто из спортзала вытекает толпа выпускников, только тут было много спортзалов, и в каждом — выпускной бал, проходящий в полной тишине. На гладком полу краской сделали разметку, но краска растрескалась; ее указаниям уже очень давно никто не следовал.
Это место напоминало пустой космический корабль, а ведь есть правило: не входи в пустой космический корабль, пока не узнаешь, куда делась его команда.
Но на полу были указатели и посвежее. От самой двери тянулась косая дорожка, отмеченная желтым скотчем, а параллельно ей были расставлены чистые деревянные столы, закрепленные на металлических рамах и уставленные кухонной утварью и лабораторным оборудованием. На некоторых рядами стояли горелки, похожие на коптильни на гусеничном ходу. Тихонько жужжала вентиляция.
Да где же команда?
Все выглядело просто и немного топорно, но не стремно.
Я увидела следы ботинок на мокром полу. Вдоль маршрута, отмеченного желтым скотчем, тянулись провода, прикрытые пластиковыми коробами. Это была импровизированная конструкция, но не совсем безумная. Здесь было электричество. Здесь явно был план.
Я сошла с дороги из желтого скотча, чтобы исследовать одну из дверей с розовым бальным светом. В глубине оказалось квадратное помещение размером примерно с мою квартиру, на дальней стене той же облупившейся краской было написано «А3». По обеим сторонам комнаты на высоких полках стояли подносы с густой зеленью, залитые светом цвета фуксии. Что это было? Салат? Кейл? В этом странном свете зелень казалась черной. Следующий портал вел в комнату «А4», где росла брокколи. Или цветная капуста? Нет, брокколи.
Когда я обернулась обратно к вестибюлю, моим глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть. Я слышала гул кондиционера, стрекотание невидимых электроприборов и бормотание. Голоса и смех.
Я вернулась на дорогу из желтого скотча, прошагала мимо других дверей и многочисленных комнат с обеих сторон, миновала шеренгу огромных жужжащих морозилок со стеклянными крышками. Дорога шла прямо между ними, как в магазине в отделе заморозки. Морозилки были полны упаковок и коробочек, на каждой — рукописная этикетка. Я поежилась.
Дорога резко свернула, огибая кучу огромных цветочных горшков, где росли деревья с темными густыми листьями — ветви их ломились от лимонов. Прямо над ними в потолке было мутное застекленное отверстие, впускавшее слабый солнечный свет.
А по другую сторону внезапной лимонной рощицы я обнаружила команду космического корабля — несколько десятков человек сидели за очень длинным столом, болтали и ели. Они передавали блюда соседям или втыкали вилки в еду, а на их запястьях и предплечьях сияли татуировки. Мужчины и женщины, в основном молодые, но попадались и седые, и лысые.
Примерно в середине стола поднялась фигура. Это была королева подземного мира в своей черной кожаной куртке, Лили Беласко.
— Пекарь, — воскликнула она.
Несколько человек обернулись и дружелюбно посмотрели на меня. Беласко кивнула мне, и я подошла, держа перед собой ключ-кость, как какой-нибудь амулет.
— Вы меня сюда пригласили, — сказала я. Это прозвучало как напоминание и, может, отчасти как обвинение.
Беласко сделала жест рукой, и мужчина с женщиной, сидевшие напротив нее, покорно раздвинулись, давая мне место. Я втиснулась между ними. Толстопузый круглощекий мужчина принялся накладывать еду на тарелку, а крошечная, как эльф, женщина потянулась к бутылке без этикетки и налила в банку для варенья темного пива.
— Это Лоис, — сказала Беласко всем в зоне слышимости, — очень талантливый пекарь.
Воцарилась тишина. Я подумала, что тут, возможно, все находящиеся в зоне слышимости — очень талантливые пекари. Беласко продолжала:
— А еще она делает роботов.
Женщина-эльф приподняла бровь, вдали послышался уважительный шепот.
— Лоис, это Гораций (круглощекий), он руководил книжным магазином в Ферри-билдинг, пока не присоединился к нам в качестве… В качестве кого, Гораций? Архивиста?
— Библиотекаря, — аккуратно сказал Гораций.
— И Орли (эльф), она продает сыр.
Я посмотрела в тарелку, которую сочинил для меня Гораций: бурый рис, зеленый лук, кунжут, какая-то блестящая зелень и завиток, который при ближайшем рассмотрении оказался… осьминогом. Я никогда раньше не ела осьминога. Я посмотрела на Лили Беласко.
— Что это за место?
Она отмахнулась от моего вопроса.
— Вначале поешь. Грейси как раз показывала нам свое новое приобретение.
Она повернулась к женщине, сидевшей рядом с ней, веснушчатой и ширококостной. Женщина прикрывала ладонью банку, которая стояла на столе перед ней.
— Чернобыльский мед, — сказала Грейси.
— Да нет, конечно, — усмехнулась Беласко.
Грейси кивнула.
— Он чистый, — объяснила она. — Пчелы убирают радиоактивность. Всю. Почти всю.
Она открыла банку и предложила мне попробовать. Беласко окунула туда ложку и подняла ее, оставив след, который, казалось, слегка светился. Она положила ложку в рот, посмаковала. Ее глаза засияли.
— Попробуйте, — сказала она, обращаясь ко всем за столом. — Давайте попробуйте.
Эльф Орли сунула ложку в банку. Гораций тоже окунул ложку, попробовал мед и издал довольный рокот, который по скамейке докатился до моих бедер.
Грейси подтолкнула банку ко мне.
— Давай, пекарь, попробуй.
Ее жест казался заботой, но в глазах блеснул вызов.
В каждой сказке о подземном мире есть правило: ничего не ешь! Не пробуй еду, пока не поймешь, что происходит и на что ты соглашаешься.
Я посмотрела на людей, сидящих за столом, и на блюда, курсирующие туда-сюда, влекомые течениями дружбы. На улыбающиеся лица и на серьезные, освещенные тусклым верхним светом, с розовыми отсветами из порталов по обе стороны вестибюля. Лили Беласко сидела напротив, ее темные глаза смотрели на меня. Вот так далеко я зашла.
Я зачерпнула меда.
От: Бео
В Сан-Франциско была одна старуха, русская, сестра квартирной хозяйки Шехри в Брюсселе — она жила там давным-давно, когда нас с Чайманом еще не было (пишу это и смеюсь: так начинается у мазгов каждая история — «один мой квартирный хозяин». Мазги — закоренелые квартиросъемщики). Так вот, эта женщина владела кучей зданий на Клемент-стрит. Она предложила нам квартиру, но там не было духовки, только плита, и когда мы попросили другую, она сказала: «От вас сплошные проблемы!» Но не смогла нам отказать, потому что много лет назад Шехри сделала что-то хорошее ее сестре.
Эта история очень в мазгском стиле, довольно-таки позорная.
Но зато нам с Чайманом все-таки досталась квартира с духовкой. Не очень большая, но мне там было хорошо — это туда ты звонила мне все это время.
Фаустофен
— Мэрроу-Фэйр — это новый вид фермерского рынка, — объяснила Лили Беласко. Пикник подошел к концу, и все, кто отведал чернобыльского меда, выглядели вполне нормально. Я шла вслед за Лили по дороге из желтого скотча — туда, откуда пришла. — Это эксперимент, место для новых идей, новых инструментов, новой еды.
— А кстати, что это за место? — спросила я.
— А, да. Раньше, когда морская база еще работала, здесь был склад вооружения. Тебе тут нравится, правда же? Здание такое длинное и узкое, как отражение Ферри-билдинг в воде.
Как Ферри-билдинг из подземного царства. Да, я понимала, чем это место привлекло Лили Беласко. Как Ферри-билдинг над землей, только под землей!
— Раньше здесь хранили ракеты, — продолжала она. — Поднимали их вот сюда, — она указала в небо, — и грузили, наверное, в самолеты, да? Не волнуйся, пол уже не радиоактивный.
Для места, где больше нет радиации, тут был какой-то странный свет.
— Это теплицы. Тут везде розовые светодиодные лампы! По-видимому, растения лучше поглощают этот сегмент спектра. Можешь спросить Кеньятту, он тебе больше расскажет.
Мы шли мимо разных торговых точек, и Лили то и дело указывала то на одну, то на другую.
— В этой кофейне рулит Наз Калил, первый бариста «Гринлайт Кофе». Вон там делают новый вид смузи, приглядись, прежде чем пробовать. Вон там, за углом — печенье из сверчков. Чувствуешь запах? Ммм…
Мы подошли к двери, через которую я вошла сюда, огни лимонной рощи остались позади. Я увидела голое сумрачное рабочее место.
— Вот мы и пришли, ты и твой робот будете тут.
Это было какое-то недоразумение.
— У меня нет робота. Я просто работаю с роботами.
Беласко нажала на выключатель на стене, и над столом засияли флуоресцентные лампы. Здесь все было так же, как на остальных рабочих местах, — стол, несколько подвесных полок, раковина, а кроме того рядом стоял стол для пинг-понга без сетки, один складной стул (сейчас он был сложен) и, наконец, слоноподобная хлебная печь, серая и суровая, размером с небольшой автомобиль.
Беласко открыто взглянула на меня.
— Для Рынка в Заливе нужно три вещи. Классный кофе, странный мед и хлеб на закваске. Наз с нами с самого начала, он поджаривает зерна кофе лазером. Грейси достает для меня мед. А ты могла бы стать моим пекарем. Но, как я уже сказала, здесь мне нужны новые инструменты, — она улыбнулась. — Мне нужен хлеб от робота.
— У меня. Нет. Робота.
Она невинно посмотрела на меня.
— Ну так добудь.
— А почему я не могу просто спокойно печь хлеб сама?
— Хочешь так — отправляйся в Колму. Здесь я хочу устроить совсем другое. Новые идеи не всегда… Ты видела муку из сверчков? Она выглядит как обычная мука. Если рассказать про нее, людям становится интересно, но чем ближе к открытию, тем больше мне хочется найти что-то, чтобы было просто «вау» — с первого взгляда. За «вау» будешь отвечать ты, пекарь.
Мне никогда раньше не предлагали отвечать за «вау».
— Достань робота, и это место твое. Эксклюзивная франшиза. У нас закрытые просмотры по утрам в среду. Смотри, ты прямо у двери, у тебя все расхватают. Достань робота.
Стоило мне задуматься над этой задачей, как мое недовольство рассосалось — так бывало уже сотни раз в «Кроули» и в «Дженерал Декстерити». Может, это как раз и есть мое слабое место: если задание предполагало хоть какие-то усилия, ощущение несправедливости сразу же испарялось, и я просто спокойно сидела за работой, пока она не заканчивалась. Наверное, меня этому научили в школе.
На поверхности слоноподобной печи на тонкой металлической плашке было выгравировано название производителя — «Фаустофен», Мюнхен. Я поискала его на «Глобал Глютен» (здесь был удивительно быстрый вайфай, сеть под названием «крестоцветные») и выяснила, что печь от «Фаустофен» считается нудным, но добротным орудием труда для промышленного производства.
Да, Фаустофена явно было недостаточно для «вау».
Я немного порыскала вокруг и обнаружила кладовку с запасами, в числе которых были мука и соль, причем не простая, а кристаллическая, «Даймонд Кристал», благодаря чему я тут же почувствовала свою принадлежность к кругу избранных. Я смешала муку с водой, подкормила закваску и посмотрела, как она шипит и пузырится. Было уже поздно, почти полночь, но спать совершенно не хотелось: меня подстегивало любопытство. Насчет «вау» мы что-нибудь придумаем.
Я замешала тесто и оставила его отдыхать.
Я стояла и смотрела на Фаустофена. Все инструкции были на немецком, но вряд ли же там что-то сложное? Оказалось, да, сложного хоть отбавляй. Десять минут я потратила только на то, чтобы понять, как зажечь Фаустофена. Когда мне это наконец удалось, в недрах печи раздался глухой звук, и я отпрыгнула назад.
Выкладывая тесто, я старалась отслеживать каждое действие своих рук. Я представляла, что я — робот из «Дженерал Декстерити». Я даже тихонько, как робот, урчала.
Из глубины коридора вдруг запахло рыбой и морем. Послышалось позвякивание стекла, вдали стал подниматься пар. Показалась удивительной красоты женщина в коротком медицинском халате, темнокожая, с еще более темными кругами под глазами. Она медленно шла по дороге из желтого скотча, неся в руке кружку, из которой шел пар, и шевелила губами, иногда с легкой улыбкой. Затем она вдруг быстро развернулась и кинулась обратно, к своему рабочему месту. Это чувство было мне знакомо.
В ожидании, пока поднимется тесто, я отправилась назад, к лимонной роще и кофейне. Наз, бариста, лавировал между россыпью кофейных зерен, которые медленно поджаривал лазер — запах уже начинал подниматься, — и ноутбуком, на экране которого виднелся длинный плейлист.
— Какие пожелания? — спросил он.
И только тут я осознала: вот он, местный саундтрек. Звуки эмбиента нарастали и ослабевали, словно далекие туманные горны на страже Золотых Ворот.
Или это все-таки были горны?
— Ее зовут Микроклимат, — объяснил Наз. — Она записывает туманные горны вблизи и издалека, с другого берега, а потом играет со звуком, добавляет голоса, барабаны, вот это все.
Так, значит, Наз здесь выбирает музыку.
— Акустика тут… — начал было он, но слов ему не хватило, и он просто в восхищении покачал головой.
Я взяла капучино и села на складной стул возле стола для пинг-понга. Благодаря акустике бункера до меня доносился не только плейлист Наза, но и звуки из других частей помещения. Тихое гудение, резкий скрип, бормотание и — иногда — смех. Здесь царило рабочее настроение, оно просачивалось сквозь щели.
Тесто поднялось, и я слепила буханку. По-хорошему, надо было бы дать ей постоять, но я не могла больше ждать. Я зашвырнула буханку на верхний противень Фаустофена и отдала этой громадине приказание печь.
Фаустофен, помимо регулятора температуры, был оснащен еще и контролем влажности, а я никогда раньше не пыталась проконтролировать влажность внутри печи. Я выставила ее наугад, решив посмотреть «Глобал Глютен» как-нибудь потом, и стала смотреть сквозь мутное стекло, как печется моя одинокая буханка. Я чувствовала, что мой опыт вышел на новый уровень: процесс, раньше скрытый от глаз, защищенный стенами толщиной в три кирпича, внезапно и решительно стал видимым.
Наз, наверное, переключил альбом: туманный горн умолк, его сменили электронные барабаны — их медленный ритм терялся в ширине и глубине зала, расплывался рокочущим стуком. Я представила себе подъемные краны в Оклендском порту — как они поднимают в воздух тяжеленные ноги и перешагивают через лежащий внизу аэродром.
В недрах Фаустофена моя буханка надулась. Корочка потемнела и потрескалась. На ней появилась рожица — на сей раз она улыбалась еле-еле.
Я огляделась. Мне нравилось это место — прямо у дверей. Мне нравился складной стул. Мне нравился стол для пинг-понга. Мне нравился розовый свет, крутой саундтрек и блуждающие по зданию духи.
Вряд ли достать робота будет так уж трудно.
От: Бео
Ты спрашиваешь про закваску.
У мазгов много историй о том, как она у нас появилась, и все они друг другу противоречат. Каждая семья хранит свою собственную закваску, всегда в керамическом сосуде, как тот, что я тебе дал. Иногда эти сосуды очень старые, но мой был новый, я купил его в Дейли-Сити.
Здесь в Эдинбурге, в маленьком мазгском районе, когда я гуляю с утра, из каждого окна до меня доносится пение закваски.
Модернизация
Я сказала Питеру, что мне нужна рукаробот, чтобы научить ее печь хлеб.
— Я не ем хлеб, — напомнил мне Питер.
Похоже, он говорил это на автомате.
— Я и не знал, что руки такое умеют, — сказал он.
— Они и не умеют. Но я что-нибудь придумаю.
Он сжал губы, и его челюсти задвигались. Это было его особое выражение лица — «мы над этим работаем». Оно означало, что он думает, как тебе помочь.
— Руки распределяет ЦОЗ, их всегда не хватает. Но если ты правда думаешь, что сумеешь… Хм. Это будет прорыв, правда же? Правда. Мы могли бы подкинуть эту идею Андрею.
Несмотря на свою сверхчеловеческую энергию и загруженность, наш гендир был вполне доступен для простых смертных. Он обедал в столовой вместе со всеми и каждый день садился за стол с новой тусовкой. Можно было легко определить, с кем он сидит: за этим столом всегда смеялись чуть громче, чем надо.
Мы с Питером пришли к самому началу обеда, взяли подносы и стали медленно курсировать между разными частями столовой — от салатов к смузи и вафлям. Мы кружили, как ястребы, ожидая, пока появится Андрей. Кружения Питера смотрелись довольно подозрительно: у него на подносе была лишь сиротливая упаковка Суспензии.
Как только появился Андрей, Питер подал сигнал, и я стала следить за Андреем. Он очень долго заполнял свой поднос — на каждом шагу останавливался, чтобы кого-нибудь поприветствовать, дать ценные указания или выслушать чей-нибудь отчет. Я никогда еще не видела его так близко. Пройдя по столовой, он оставил за собой шлейф бурных эмоций — на лицах вспыхивали улыбки, проявлялись гримасы. Он был как ходячий амфетамин. Мы с Питером притормозили возле паэльи. Мой пульс участился.
Наконец Андрей выбрал место за полупустым столом.
— Давай, давай! — скомандовал Питер.
Мы ринулись к столу — Питер ловко лавировал между декстрами, я врезалась в людей, — чтобы успеть занять последние свободные места за столом Андрея. На них же нацелилась пара хладнокровных призраков. Я зыркнула на них и издала предостерегающее шипение.
— Питер! — воскликнул Андрей. — И Лоис! — он оглядел стол. — Вы все знаете Питера и Лоис? Питер — глава Контроля, а Лоис занимается проприоцепцией. Очень крутая тема.
Андрей знал все имена и должности. Все! Поговаривали, что для запоминания он использует карточки.
Мы с Питером планировали начать с трехпятиминутного смол тока и лишь после этого перейти к делу, но глядя на группу декстров, к которой мы подсели, я внезапно осознала, что у всех за этим столом ровно такой же план. Кроме нас, в столовой были и другие ястребы.
— Яйца! — выпалила я.
Андрей приподнял бровь.
— Я хочу решить задачу с яйцами, — сказала я. — В смысле, с готовкой. Точнее, с выпечкой.
Андрей подцепил из тарелки с салатом завиток фенхеля и принялся задумчиво его жевать.
Питер изящным жестом надорвал язычок упаковки Суспензии.
Остальные декстры злобно косились на нас.
— Мы уже давно над этим работаем, — сказал Андрей.
— Да, но я знаю базу кодов Контроля и представляю себе задачу.
— Интегрированный подход, — вмешался Питер.
Я кивнула (мы это отрепетировали).
— Задачи и Контроль одновременно.
Тут Питер не сдержался.
— Но если получится, запишем в заслуги Контроля.
Мы уже готовы были воспроизвести весь сценарий: дальше по плану шла апелляция к опыту «Сканк Воркс», заранее условленное восхваление моего вклада в общее дело, — но ничего из этого не потребовалось. Андрей кивнул, достал телефон и набрал короткое сообщение.
— Хорошо, тебе выдадут отремонтированную руку. Теперь это твоя работа, Лоис. Питер, проследишь?
Питер утвердительно причмокнул.
— Отлично! Тогда за работу.
Я поблагодарила Андрея и сказала, что теперь пойду сяду еще куда-нибудь, чтобы все-таки поесть. Андрей рассмеялся (все рассмеялись вслед за ним, чуть громче, чем надо) и помахал мне.
Несколько часов спустя я перешла Таунсенд-стрит и зашла в ЦОЗ — навстречу своему роботу. Я прошла сквозь ряды рук, посмотрела, как они поднимают коробки и роняют стеклянные бутылки. Я прошла все здание насквозь, до рабочей зоны, расположенной у задней стены, где стояло несколько рук, все с красными стикерами с надписью «отремонтировано».
Рядом с ними за небольшим столиком сидела женщина — Дебора Палмер-Грилл, королева тренировочного этажа.
ДПГ прищурилась.
— Так, значит, ты собралась решить задачу с яйцами.
Я медленно кивнула.
— Мы тут много яиц поразбивали.
— Я попробую что-нибудь другое.
— Больше, чем ты можешь себе представить. Полные мусорные баки скорлупы. Полные!
— Я принесу вам буханку хлеба, — сказала я, демонстрируя больше уверенности, чем у меня было на самом деле. — Идеальную буханку, которую испечет вот этот… чувак, — я похлопала по ближайшей руке.
— Не этот, — сказала ДПГ, — он же новый. Тебе вон тот, дальний, — это Витрувианец‐три, ему уже год. Тебе надо заполнить эту анкету. Эту руку использовали в Центре по контролю заболеваемости, так что на твоем месте я бы хорошенько ее вытерла.
Рука прибыла ко мне на летное поле на грузовом поддоне, обернутая в пластик, как мумия в бинты. Курьер, который ее привез, ждал нас снаружи, и когда мы вышли из башни, на лице его блеснуло явное облегчение. Лили Беласко сама повезла руку дальше — она сидела за рулем автопогрузчика и хихикала.
От: Бео
Это странно — что закваска поет?
Когда я был маленький, мне это не казалось странным. Сейчас мне двадцать три (а тебе сколько лет?), и да, я понимаю, что обычные закваски так себя не ведут. Но я по-прежнему не считаю, что это самое необычное в нашей закваске (я не пытаюсь уйти от ответа, это правда).
Каждый раз, кормя закваску, я чувствую трепет: твоя закваска, моя, моей матери и ее матери — это все одно, и ему очень много лет. Бессмертие удивительнее пения, если хочешь знать мое мнение.
А Леопольд говорит, это просто какая-то странная фигня с пузырьками углекислого газа.
А еще Чайман дал мне официальное разрешение поделиться его новым треком — прикрепляю его.
Соборы
Ознакомительный период в Мэрроу-Фэйр оказался менее основательным процессом, чем я ожидала, учитывая, что мне дали место в бывшем оружейном складе чуть ниже уровня моря. Лили Беласко показала мне, где туалеты и запасные выходы — в нескольких направлениях, но не во всех, а затем вложила мне в руку фонарик. Она объяснила, что склад соединен с другими заброшенными зданиями, и не все из них отмечены на карте.
— Но радиации уже нигде нет, — уточнила она. — Честно.
Я решила сориентироваться сама. Главный вестибюль был хребтом Мэрроу-Фэйр, а лимонная роща под стеклянной крышей — ее центральной чакрой. Дальше из вестибюля открывались проходы и коридоры, уводящие из розового света в темноту. В ходе их исследования я обнаружила:
— камеру, где в полиэтиленовых пакетиках, полных черной грязи, буйно росли плотные скопления грибов с широкополыми шляпками;
— сверчковую ферму! Самих сверчков я не видела, но услышала оглушительный стрекот в темноте. Я развернулась и ретировалась;
— одинокое лимонное дерево, заброшенное и засохшее;
— приставную лестницу, ведущую в люк на крыше. Сунув туда голову, я нос к носу столкнулась с одной из коз, которые паслись на летном поле. Коза посмотрела на меня скептически (козы всегда на всех косо смотрят);
— исполинских размеров транспортную рампу, такую широкую, что по ней мог свободно проехать любой грузовик или что-то в этом роде с (ядерным?) оружием. Я поднялась по рампе и оказалась на задворках ангара «Алгебра», переливающегося в свете лампочек. Пивовары перекатывали кеги на подставках и перешучивались насчет последней игры «Голден Стейт Уорриорз».
Я прошла сквозь пивоварню, вышла обратно на летное поле и снова увидела коз, на сей раз вдалеке.
Я спустилась обратно, пересекла весь главный вестибюль и уперлась в гладкую бетонную стену — еще одна серая дверь с трафаретным рисунком, открывающаяся ключом-косточкой, — «НИ СПЕРЕДИ НИ СЗАДИ». Дверь вывела меня к сияющей воде, ночному небу и крошечному бетонному пирсу, возле которого стояла широкопузая лодка, а внутри — знакомые лица. На ней я вернулась в Сан-Франциско — лодка шла расслабленно и неторопливо, — а капитан рассказал, что каждый день курсирует между МэрроуФэйр и Сан-Франциско. Он выдал мне листок бумаги с расписанием, его именем — Карл и названием лодки — «Омебуши».
Первый рейс в расписании — в шесть утра из Эмеривилла.
— Это самый ранний? — спросила я.
— А вам надо раньше?
Я сказала, что, возможно, да.
Он отрывисто кивнул.
— Значит, нам с Буши придется поработать побольше. Я скажу Беласко.
Еще я встретила своего круглолицего соседа с пикника. Его полное имя было Гораций Портасио, он был библиотекарем Мэрроу-Фэйр, а также отвечал за еженедельную новостную рассылку.
На козырном месте, прямо у лимонных деревьев, через дорогу из желтого скотча, он устроил свою собственную рощу из темных книжных шкафов, а за ними — гору картонных коробок, наполненных тысячами меню из разных ресторанов — от выдающихся до никому не известных. Всегда, когда я проходила мимо коллекции Горация, кто-нибудь увлеченно листал меню, зарываясь в коробки с ожесточением диджея, выбирающего пластинку.
Я представилась еще раз и объяснила, что теперь официально здесь работаю. Гораций поднял палец (минуточку!), исчез в недрах книгохранилища, а затем появился снова, с шаткой стопкой книг в руках. Как он собрал ее с такой скоростью — в голове не укладывалось. Может, у него были заранее заготовлены тематические подборки для каждого? Он сел и принялся раскладывать книги.
— Вот тут у нас репродукция брошюры, которую издала гильдия пекарей, Лондон, примерно, хм, тысяча шестисотый год, очень мило. И «История еды». Она довольно современная, — с явным сожалением сказал он, — но там хороший кусок про выпечку. А тут у нас… А, точно… — он бухнул на стол целую папку. — Тут у нас записки Эдварда Брауна о «Книге Хлеба Тассаджара». Красивый почерк, правда? Только не вытаскивай отдельные страницы. Ну и конечно, тебе стоит прочесть Ибн Бутлана. Вот здесь его классический труд, «Такуинум Санитатис», напечатан около тысяча пятисотого. Там есть место, где он ратует за цельнозерновую муку, и я склонен подчиняться. Ну и конечно… — Гораций пролистал «Такуинум Санитатис» в поисках нужной страницы, нашел и повернул книгу ко мне. — Вот это, — сияя, сказал он, — первое печатное изображение моркови.
Книга выглядела очень старой, и мне не хотелось ее брать.
— Возьми-возьми, — воскликнул он. — Это же просто основополагающий документ.
Я глянула на текст под картинкой.
— Но я не читаю по-латыни.
Гораций умерил пыл.
— Ладно, эту можешь оставить, но остальные возьми.
На следующий день я приплыла из Сан-Франциско на «Омебуши», открыла дверь ключом-костью, загрузила транк в память своего отремонтированного Витрувианца‐3 и следующие шесть часов провела, обучая его замешивать тесто.
Я положила руки ему на локти и руководила его движениями. Это было фрагментирование задачи. Стоило мне остановиться и сказать «вот так», как Витрувианец издавал тихий одобрительный гудок и запоминал не только само движение, но и контекст — картинку на камерах, температуру и давление на сенсорных датчиках. Завершая последовательность, я отступала назад и говорила Витрувианцу: «Теперь ты».
Таким образом Витрувианец старой модели, в память которого я загрузила главную ветвь разработки, повторил все ужасы моих первых подходов к выпечке.
Вот только он был пять футов ростом и соответствующей силы, так что все мои ошибки приобрели куда больший размах. Например, миска пролетела через весь стол к стене, оставив за собой белый мучной след.
Но в итоге я все-таки научила его смешивать ингредиенты, и мы перешли к замесу теста.
Витрувианец принялся запускать куски теста в воздух, как артиллерийские снаряды. Он был сильный, так что улетали куски далеко. Один из них чудом не врезался в барную стойку в кофейне, а еще один мне так и не удалось найти.
Я решила, что пока мы остановимся на смешивании компонентов.
Когда утром следующей среды Мэрроу-Фэйр распахнула двери, наплыв посетителей был огромный. Они что, все ждали открытия на летном поле, толкаясь среди коз? Между восемью и девятью утра космический корабль превратился в… фермерский рынок на космическом корабле. Клиенты в массе своей выглядели очень богатыми. Клетчатые костюмы у богачей из мира IT, сумочки из мягкой кожи у тех, чье богатство постарше.
Все это напоминало частную экскурсию по какому-нибудь музею, организованную специально для его богатых меценатов. Посетители, не торопясь и тихонько переговариваясь, заходили через главную дверь поодиночке, парами или маленькими группами. Я пока не сумела научить Витрувианца хоть чему-нибудь стоящему, поэтому мое рабочее место стояло в темноте и тишине, и все проходили мимо.
Ко мне подошел Гораций.
— Пройдемся? — предложил он. — Всегда интересно посмотреть, что предлагают другие.
Мы прошли мимо Грейси с ее чернобыльским медом, мимо продавца пещерных грибов; неподалеку мужчина и женщина процеживали смузи, в котором плавало… что-то живое. Орли, эльф с пикника, стояла у прилавка, заваленного сырами — призрачно-бледными, коричневыми, будто кожаными, с голубыми, зелеными и даже малиновыми прожилками. Самые большие головы она порезала на куски под разным углом, и получившиеся куски казались крупными мягкими самоцветами. Еще один мужчина продавал бейглы автоматически оптимизированной формы — их наружная часть была гладкая, как компьютерная модель. Продавец, парень чуть младше меня, выглядел сомнительно.
Рядом еще один мужчина продавал рыброгозубов, которые всю жизнь жили в трубах с водой, протянувшихся по коридорам склада. Его сосед чистил рыбу и прямо на месте жарил такос, заворачивая рыбу в тортильи из сверчковой муки и накладывая туда же салат из капусты, выращенной под розовыми лампами. Мы с Горацием взяли по паре тако и сошлись на том, что сочетание просто безупречное. Мы добрались до станции, где пекли из сверчковой муки, и Гораций поприветствовал ее владелицу.
— Анита! Это Лоис, мегапекарь. У нее работает робот.
А мне он сказал:
— Попробуй Анитино печенье.
Печенье было светло-коричневое, с темными зернышками.
— В Испании есть наскальные рисунки, которым тридцать тысяч лет, они изображают сбор и потребление насекомых.
Он сунул печенье в рот.
Когда мы отошли от сверчкового стенда, я спросила:
— А кто все эти покупатели? Что если кто-то из них сейчас скажет: «Да, конечно, Анита, я, пожалуй, возьму дюжину коробок сверчкового печенья…»
Гораций придвинулся поближе, он явно был рад посекретничать.
— Думаю, тут у нас сегодня представители лучших ресторанов мира — из Сан-Франциско, из Нью-Йорка, Лондона и Токио. Кто лучше них оценит наш прогресс? Все, что найдут у нас, они привезут на ужин в свои рестораны. Может, они еще и мистеру Мэрроу отчитываются.
Мы дошли до лимонной рощи. Там покупатели окружили молодую женщину. Это ее я видела в первый вечер — она тогда шла по пустому вестибюлю с кружкой кофе и отсутствующим взглядом.
— …максимально питательный продукт, — говорила она. Бейджик у нее на халате сообщал, что зовут ее доктор Джайна Митра.
Женщина передавала по кругу тарелку, на которой лежало несколько кусков чего-то, на вид совершенно несъедобного. Каждый брусок, завернутый в серебристо-зеленую бумагу, был белый, как личинка. На вид они напоминали призрачные батончики из воздушного риса.
Покупатели стали расходиться, тихонько переговариваясь. Джайна Митра, слегка прикусив губу, проводила их взглядом.
— Здравствуйте, доктор Митра, — сказал Гораций. — Это Лоис, у нее есть робот.
Джайна Митра поздоровалась, все еще следя взглядом за удаляющими покупателями, и рассеянно предложила нам попробовать ее продукт.
Я взяла один брусок и изучающе понюхала его. Он пах грязью, но не в плохом смысле.
— Вы сказали, это максимально питательный продукт. Это что-то вроде Суспензии?
Взгляд Джайны Митры оживился.
— Нет, — сказала она с натянутой улыбкой. — Это Лембас, он гораздо лучше. А вы пробовали Суспензию?
Когда я рассказала, что некоторое время только ею и питалась, доктор Митра явно была удивлена.
— Лембас — это совсем другое. Я объясню, но вначале, пожалуйста, попробуйте.
Я откусила кусочек, ожидая скользкого химического оттенка, знакомого мне по вкусу Суспензии. Но Лембас оказался на вкус теплым и понятным. Его можно было бы сравнить с гигантским картофельным крокетом, но Лембас был лучше. Его структура выдерживала идеальный баланс между пористой и хрустящей. Я съела брусок целиком.
Джайна Митра улыбнулась.
— Вам нравится?
На вкус Лембас был отличный, да и текстура поначалу была высший класс, но, оказавшись у меня во рту, он как будто бы слишком быстро стал смешиваться с моей слюной. Я почувствовала, как он прилипает к зубам.
— Да, — сказала я, — вкушно, но шлегка липковато.
— Угу, — согласно пробурчал Гораций. Ему никак не удавалось разжать зубы.
— Это все новые энзимы, — мрачно сказала Джайна Митра. — Я запишу.
Она метнулась за стойку, напечатала что-то на ноутбуке и вернулась к нам.
— А шо это?.. Погодите, — я провела языком вдоль зубов. — Что это за вкус?
Взгляд Джайны Митры посуровел.
— Ничего. Это не должно быть симуляцией. Я думаю, вкус еды должен отражать ее суть, правда? А по сути это суперпитательная суспензия из клетчатки, изготовленная in situ комменсальным сообществом микроорганизмов.
Джайна Митра очень меня впечатлила.
— Она содержит все необходимые нам витамины, минералы и питательные вещества. И все в нужных пропорциях. Массу белка. Гору клетчатки. Гору.
Гораций вновь обрел дар речи.
— Доктор Митра, вы наследник Пастера! — воскликнул он. — Повелительница микроорганизмов! Да это бы впечатлило самого Бруно Латура! Кстати, у меня есть одна его книга, которую вам необходимо прочесть…
Джайна Митра повернулась к машине, стоявшей за ней, занимая большую часть ее рабочего места: гигантский стальной цилиндр с сияющим логотипом на груди, от которого тянулся узел трубок и проводов. Одна широкая трубка вела к большой бежевой коробке — выглядела та очень скромно и непритязательно, всем своим видом как бы говоря «кто, я?», как это часто бывает с биотех-примочками.
— Это мой биореактор, — сказала Джайна Митра, и в ее голосе ясно прозвучала гордость — и на слове «мой», и на слове «биореактор». Она посмотрела на меня, готовясь все разъяснить. — Как вы, возможно, знаете, Суспензия собирается из нескольких органических прекурсоров. Грубо говоря, их просто закидывают в блендер, — по ее голосу было ясно, что она не одобряет простого смешивания. — А мои Лембас-батончики производятся в цельном виде микроорганизмами.
Я указала на ее блестящий цилиндр.
— Прямо вот в этом баке?
— В реакторе. Да. В нем я выращиваю культуры, и в нем же они производят батончики.
Она открыла один из огромных ящиков, заполненный подносами с чем-то вроде неглубоких формочек для маффинов. На каждом подносе зрел Лембас-батончик: легкая пористая мякоть высилась, как строительные леса, а края влажно поблескивали.
— Форма напоминает мне бретонский пирог, — задумчиво сказал Гораций. — Почти такая же изысканная, как у куинь-амана.
— А мне они напоминают микробные соборы, — сказала Джайна Митра.
Я подумала, не следует ли из этой метафоры, что сама Джайна Митра — создатель всего сущего.
— А почему бы не оставить их жидкими, как Суспензия? — спросила я.
У нее была целая гора ответов:
— Не те ощущения во рту. Страдает гигиена полости рта. Исследования рынка показывают, что жидкие суперфуды ассоциируются у людей с безрадостными литературными антиутопиями.
Это был хороший аргумент.
— И я не предлагаю людям есть Лембас целый день, каждый день, — сказала она. — Это просто быстрый перекус, можно съесть в машине. А еще он решает проблему голода: как только мне удастся стабилизировать колонию микроорганизмов, мы сможем производить его буквально везде. Поверьте, у меня нет цели заменить Лембасом все это, — она обвела рукой Мэрроу-Фэйр. — Я хочу заменить им фастфуд и всякую гадость, которую люди едят, когда терпение заканчивается.
— Например, сэндвичи из Старбакса, — уныло сказала я.
— Да будут прокляты эти сэндвичи! — буркнул Гораций.
Джайна Митра снова подвинула блюдо к нам.
— Еще по одному?
Я провела языком по зубам и нащупала обломки микробных соборов, застрявшие между ними.
— Спасибо, мне пока хватит.
— Приходите попробовать следующую партию, — сказала она. — Я разберусь с этими новыми энзимами. Все почти готово. Почти-почти готово.
От: Бео
Прямо сейчас я готовлю острый суп, твой любимый. Чайман перетащил комп на кухню (Шехри сказала ему, что он превращается во фриковатого анахорета), сгорбился над столом и сочиняет. До меня доносится «тынц-тынц» из его наушников. А что до моей матери, она лепит домашнюю вермишель и что-то напевает.
С этого все всегда и начинается. У нас с Чайманом есть про это шутка. На нее вдруг находит — и через минуту она уже поет во весь голос, просто не может с собой совладать. Сейчас она напевает свою любимую песню про переезды и отъезды, печальную, но в то же время счастливую.
Она очень, очень в мазгском духе.
Лоис, фотография, которую ты прислала — робот с миксером, — вдохновила меня! Я стал чересчур самодовольным, мне нужно больше экспериментировать! Для начала я сегодня взял немного закваски и подмешал ей в еду щепотку перца чили.
Она тут же умерла!
Кстати, мои запасы перца чили скудеют.
Но я не сдамся! Если ты тоже настроена на эксперименты, мы могли бы сравнивать результаты. Кстати, советую тебе брать для закваски муку получше. Я знаю, что в Америке сложно найти хорошую муку, но разница будет огромная.
Эта новая темнота
В следующую среду я была готова. Стоило первым покупателям войти, как их взгляды упирались в Витрувианца, и они начинали одобрительно перешептываться. Останавливались немногие: на Мэрроу-Фэйр было много угощений постраннее хлеба из закваски. Но вот что они хотели увидеть. Вот где они хотели быть.