— Почему?
Нелидова Екатерина Ивановна (12 декабря 1756 — 2 января 18..), воспитанница Смольного института, — фрейлина императрицы Марии Федоровны (с 1777 г.).
Амос указал на надпись на стене.
— Из-за нее.
Вельможи:
Богарт встал рядом.
— Поясните.
Разумовский Алексей Григорьевич (17 марта 1709 — 6 июля 1771), необъявленный супруг императрицы Елизаветы Петровны, — оберегермейстер и генерал-фельдмаршал.
— Они сказали, опять ошибка. Это дом Сайзмора. Я мог прийти сюда только потому, что считал его причастным. Я ошибся. Он — просто еще одна жертва.
Разумовский Кирилл Григорьевич (18 марта 1724 — 9 апреля 1803) — брат предыдущего. Последний гетман Малороссии (1748–1765), президент императорской Академии наук.
— То есть они играют вами. Дергают за поводок на каждом шагу.
Теплов Григорий Николаевич (1719 — 30 марта 1770) — воспитатель и доверенное лицо К. Г. Разумовского. Президент Академии наук. Статс-секретарь Екатерины II.
Декер кивнул.
Шувалов Иван Иванович (1 ноября 1727 — 14 марта 1797) — фаворит императрицы Елизаветы Петровны, основатель Московского университета и императорской Академии художеств.
— Показывают, что они умнее меня. Может, они и вправду умнее…
Трубецкой Никита Юрьевич (12 мая 1700 — 16 октября 1764) — при императрице Елизавете Петровне генерал-прокурор и фельдмаршал.
— Ну, будем от всей души надеяться, что они ошибаются.
Трубецкой Николай Никитич — сын предыдущего, поэт и переводчик.
— Они все время на шаг впереди. «Если он уже сгнил»? К тому времени, когда я сюда добрался, он уже почти разложился.
Херасков Михаил Матвеевич (25 октября 1733 — 27 сентября 1807) — пасынок и воспитанник Н. Ю. Трубецкого. Выдающийся поэт. Куратор Московского университета.
— Ну, у них было много времени, чтобы все спланировать. Вам просто нужно нагнать их. Черепаха и заяц. И у вас за спиной ФБР. Так что вам не придется справляться в одиночку.
Бецкой Иван Иванович (1703 — 31 августа 1795) — внебрачный сын брата Н. Ю. Трубецкого. Основатель Воспитательных домов в Москве и Петербурге. Управляющий Канцелярией от строений. Главный директор Сухопутного шляхетного корпуса. Президент Академии художеств в течение 30 лет.
Они вышли на улицу; уже было раннее утро.
Строганов Александр Сергеевич (1734 — 27 сентября 1811) — президент Академии художеств, председатель Комиссии о построении Казанского собора в Петербурге.
— Итак, семьсот одиннадцать, Дактон, — произнес Богарт. — Ваши старые пенаты, так вы сказали.
— Да.
Воронцов Михаил Илларионович (12 июля 1714 — 15 февраля 1767) — государственный канцлер Российской империи.
— Хорошо, но раз это не Сайзмор, кто же затаил на вас злобу? Кто это может быть?
Дашкова Екатерина Романовна (27 марта 1743 — 4 января 1810), урожденная Воронцова, — племянница и воспитанница предыдущего. Президент Российской Академии и директор императорской Академии наук.
— Я не смог вспомнить никаких проблем с другими врачами или сотрудниками института.
Нарышкин Семен Кириллович (5 апреля 1710 — 27 ноября 1775) — генерал-аншеф, обер-гермейстер, гофмаршал.
Богарт присел на край бетонной веранды и вздохнул.
Безбородко Александр Андреевич (8 марта 1717 — 6 апреля 1799) — статс-секретарь и обер-гофмейстер при Екатерине II, государственный канцлер при Павле I, участник заключения мира в Яссах и окончания третьей русско-турецкой войны.
— Ладно. Кто-то другой? Должно же быть что-то. Иначе зачем указывать вам на это место? Откуда он мог о нем знать, если он не был пациентом или сотрудником?
Прозоровский Александр Александрович (1732–1809) — генерал-фельдмаршал, участник русско-турецких войн, главнокомандующий Москвы (с 1790 г.).
Декер уселся рядом с ним.
Криденер Варвара-Юлия, урожденная баронесса Фитингоф (1764–1825) — известная писательница, проповедница мистических учений, одно время оказывавшая значительное влияние на императора Александра I.
— Он не просто был там. Я должен был сделать нечто — или он так это воспринял, — заставившее его пойти на убийства.
Беркхейм фон Жюльетта, урожденная баронесса Криденер, — ее дочь. Родилась в 1787 году.
— Декер, неуравновешенный разум может воспринять любой поступок как пренебрежение. Вы не пропустили его в дверях. Чихнули на него. Первым ответили на вопрос. Откуда нам знать?
Стахиев Александр Александрович — русский чиновник на дипломатической службе, переводчик литературных произведений.
— Я должен знать. Я единственный, кто может знать.
Мариньи де, маркиз — придворный Людовика XVI, занимавшийся иностранными делами.
— Ну, вы ничего не забываете, так что мне остается верить, что оно выплывет.
Жюбер Анри — его секретарь.
— В этом и проблема. Если оно не выплыло, значит, оно не здесь. — Декер постучал пальцем по голове. — Вещи не приходят ко мне. Я забираюсь в голову и достаю их. Есть разница.
Шешковский Степан Иванович (1724 — 12 мая 1794) — начальник Тайной канцелярии при Екатерине II.
Мнишек Урсула, урожденная графиня Замойская (1760–1806) — супруга литовского коронного гетмана М. Мнишека.
Богарт встал и посмотрел на него.
— Видимо, есть, раз вы мне объяснили. — Он засунул руки в карманы. — Медэксперт установил, что Сайзмор мертв примерно две недели. Не представляю, где в тот момент был Леопольд со своим «другом». Мы собираемся прочесать окрестности, вдруг что-то выяснится.
Писатели:
— Сомневаюсь. Я прокрался на задний двор, когда еще было светло, и вломился в дом. Здоровенный мужик, и никто ничего не заметил.
Сумароков Александр Петрович (1718 — 1 октября 1777) — выдающийся драматург, поэт, директор русского театра.
Богданович Ипполит Федорович (23 декабря 1743 — 6 января 1803) — поэт, автор поэмы «Душенька».
— Ладно, мы все равно этим займемся.
Львов Николай Александрович (1744–1803) — поэт, архитектор, специалист в области горнорудного дела, строительства, металлургии.
— У Сайзмора была работа?
Хемницер Иван Иванович (1744 — 20 марта 1784) — баснописец.
— Сейчас проверяем. Если и была, кто-нибудь должен был сообщить о его исчезновении, когда он не вышел.
Новиков Николай Иванович (26 апреля 1744 — 21 июля 1818) — выдающийся русский просветитель, писатель, критик, издатель.
— Некоторые работы не требуют от вас где-то появляться.
Грибовский Николай Андрианович (1793–1864/65) — участник Отечественной войны 1812 года, переводчик.
— Хорошо, я дам вам знать, что мы найдем.
Ржевский Алексей Андреевич (1737–1804) — поэт, писатель, президент Медицинской коллегии, сенатор.
Богарт ушел. Декер поднялся, дошел до машины Джеймисон и забрался внутрь.
Державин Гавриил Романович (3 июля 1745 — 9 июля 1816) — поэт. Статс-секретарь при Екатерине II, генерал-прокурор при Павле I, министр юстиции при Александре I.
Журналистка сонно посмотрела на него с водительского сидения.
Дидро Дени (1713–1784) — французский философ, энциклопедист, много лет состоял в переписке с Екатериной II.
— Вы могли бы поехать в мотель, — сказал Амос. — Кто-нибудь из ребят Богарта меня подбросил бы.
Чекалевский Петр Петрович (1751–1815) — писатель, теоретик искусства, вице-президент Академии художеств.
Лабзин Александр Федорович (1766–1825) — писатель, издатель мистической литературы, конференц-секретарь Академии художеств.
Попугаев Василий Васильевич (1778 — около 1816) — писатель.
Художники:
Антропов Алексей Петрович (1716–1795) — живописец, состоял в Живописной команде Канцелярии от строений.
Токкэ Луи (1696–1772) — французский живописец, член Парижской Академии.
Лосенко Антон Павлович (1737–1773) — выдающийся исторический живописец, преподаватель Академии художеств.
Она помотала головой и сказала:
Кокоринов Александр Филиппович (1726 — 9 марта 1772) — архитектор, строитель здания петербургской Академии художеств и первый ее директор.
Козлов Гаврила Игнатьевич (1738 — 22 мая 1791) — исторический живописец, адъюнкт-ректор Академии художеств, директор императорской Шпалерной мануфактуры.
— Я все равно не смогла бы уснуть. Так это был Сайзмор?
Остенек (Востоков) Александр Христофорович (1781–1864) — архитектор, известный филолог.
— Да. Мертв около двух недель.
Иванов Иван Алексеевич (1779–1848) — архитектор, живописец и график.
— Когда вы выходили из дома, вы сказали, что послание на стене — очередная издевка.
Репин-Фомин Флор Филиппович (1779 — после 1830) — живописец. Был преподавателем рисования при Харьковском университете.
— Я опять зашел не туда, но должен стараться дальше. Он намекнул, что я не так умен, как мне кажется. И опять назвал меня «братан».
Витберг Александр (Карл) Лаврентьевич (1787–1853) — исторический живописец и архитектор, автор первого неосуществленного проекта храма Христа Спасителя.
— Он действительно манипулирует вами.
От автора
— Похоже на то.
Ветер широкими волнами наплывает на глубины пустынной улицы. Солоноватой накипью оседает на стенах домов. Шелестит в неохватных тополях. Растекается за решетками садов. Ветер словно приподнимает низко опустившуюся пелену неба, жемчужно-серую, в чуть уловимых отсветах водной глади.
Алекс потянулась и зевнула.
Вода… Улица начинается в ее могучем и тугом течении и вдали уходит в свинцовую рябь, вспоротую неустающим и бесшумным движением кораблей. Низко осевшие буксиры с алой перевязью тянущихся к небу труб. Привставший на лапах «Метеор», ядром снаряда проскакивающий под тяжело пригнувшимися арками мостов. Парусник с полуприбранными парусами, в тонкой паутине высоко взметнувшихся рей. Громады втиснувшихся среди домов океанских лайнеров. Чайки на захлестанных пеной обломках досок. Река ли, море ли, напружинившимися потоками хлынувшие в город.
— И что теперь?
— Нам нужно поспать. Нам обоим нужно подумать. Может, придет какая-то мысль.
Улица расступается простором сонной равнины. Мелькание троллейбусов, стремительный росчерк машин, кажется, не в силах оставить след в невозмутимом равнодушии ее тишины.
— Вы вправду думаете, что она может прийти?
— Нет, не думаю.
Сквер в сумеречной тени вековых лип. Игла гранитного обелиска — памяти военных побед слишком давних екатерининских времен. Чугунная чаша фонтана. Стайки воробьев, летящих навстречу одиноким прохожим.
«Потому что вещи не приходят ко мне. Они уже здесь. Или их еще нет».
Через мостовую — бесконечный простор окон и пилястр, перекрывавших кипенной белизной брусничную красоту стен, кажется, без входов, кажется, в застывшем за ними безлюдье. Когда-то знаменитый Меншиковский дворец, когда-то Сухопутный шляхетный корпус.
Дальше дома в одинаковом отсчете этажей, местами отступившие в сады, чаще сомкнувшиеся сплошной стеной. Светло-серые, лиловые, чуть тронутые мягкой желтизной. Они так и назывались — Линия. Не улица — порядок строений, непременно каменных, непременно рисованных архитекторами, как того требовал неумолимый ритуал заново строившегося города. Пилястры, редкие пятна скульптурных вставок и гладь новых стен в безошибочном расчете менявшихся с высотой оконных проемов — щегольская подпись давних строителей.
Глава 45
На перекрестке зелень густеет. Одинокие тополя уступают рядам лип. Раскидистых. Почти черных. Молчаливых. Аллеи застывают вековым бором, чуть припорошенным неярким и пьяным цветом. Сладковатая желтая пыль вьюжит у дверей, скользит в стиснутые стенами проходы, застывает в булыжных буераках домов.
Они выехали на следующий день в долгий путь обратно, в Берлингтон. Декер почти не разговаривал и игнорировал бо́льшую часть вопросов, которые задавала Джеймисон. В конце концов она сдалась и включила радио. Они остановились поесть в гриле для дальнобойщиков у трассы. Алекс завела своего «пескарика» на свободное место среди огромных машин, и они вылезли наружу.
Есть Петербург Достоевского и Некрасова, Петербург Пушкина и Петра I, Гоголя и екатерининских лет, чаще обозначаемый именами зодчих, чьи работы стали лицом города. Можно себе представить Петербург Ломоносова, Державина, даже Карла Брюллова. Но Петербург Левицкого, самого прославленного, самого обожаемого портретиста тех же лет, — существует ли такой? Можно ли отыскать его особенные и отделимые от других знаменитых современников художника черты, по-своему отозвавшиеся в полотнах портретистов, ожившие (оставшиеся жить?) в неповторимых оттенках того, что и как он делал, как вел рассказ о людях своих лет, чем и как жил сам?
Полвека в Петербурге. В дни шумной славы и в годы забвения, без попыток оставить ставший недружелюбным город, сменить столицу на Неве на гостеприимную, давно и во всех мелочах знакомую Москву, просто вернуться на родину, если уж что-то в жизни надломилось и нет впереди ни времени, ни надежды исправить случившееся.
Декер двигался скованно. Журналистка это заметила.
— Простите за тесноту, — сказала она.
Или надо сказать иначе. Полвека на Васильевском острове — несостоявшемся центре задуманной Петром столицы. Это как первая запись мысли об идеальном городе, слишком идеальном, чтобы его можно было создать. Неумолимая прямота безукоризненно расчерченных Линий. Дома, готовые для нового склада жизни. Академия наук. Кунсткамера. Двенадцать коллегий. Забытые дворцы. Зеленеющая даль проспектов. Гавань с кораблями далеких стран. И холодящее горьковатое дыхание моря, невидимого и угаданного, как предчувствие готовой свершиться свободы.
Он потер шею, выпрямлял спину, пока не услышал хруст, и заявил:
На доме нет никакой доски. Ни о заслугах перед русским искусством («памятник архитектуры… охраняется…»). Ни о событиях истории («жил… работал… умер… охраняется»). Вздыбившийся над соседними крышами узкий фасад. Тесно пробитые витрины нижних этажей. Разнобой громоздящихся над ними оконных проемов — выше, ниже, шире, уже. Широкий карниз, прошитый колоннами вынесенных почему-то далеко в сторону водосточных труб. Облепленная вперемежку желтыми и красными изразцами стена. Нелепые домыслы нашего века, за которыми, кажется, не угадать ясного и строгого почерка первых строителей. Впрочем, почерк зодчего, времени, устоявшегося распорядка жизни — так ли легко их окончательно стереть!
— Я голоден.
В заведении было полно народу, и их провели к дальнему угловому столику, который примыкал к бильярду, где дальнобойщики катали шары или делали ставки. Рядом с ним располагался сувенирный киоск, самыми популярными товарами в котором было нижнее белье и секс-игрушки для хозяек и подружек водителей.
Они сделали заказ, и Декер стал сыпать сахар в свой кофе, уставясь в ламинированную столешницу.
Из музыкального автомата на весь зал понеслась песня Бонни Райт.
Джеймисон разглядывала бурную жизнь заведения, включая мужчину в стетсоне, который несколько секунд удерживался на электрическом мустанге, а потом, к радости своих приятелей, полетел на пол.
Декер почесал бороду и посмотрел на Джеймисон.
— Вам нужно сесть в самолет и убраться как можно дальше от меня. Вы это понимаете, правда?
— Я думала, мы через это уже прошли и обо всем договорились. Энди Джексон был…
— Вашим другом и наставником. И, как друг и наставник, он не захотел бы, чтобы вас убили.
— У меня есть баллончик и…
— Знаете, они ведь сейчас могут быть где-то рядом. Следить за нами. За вами.
— Вы просто пытаетесь меня напугать.
— Джеймисон, мне незачем пытаться вас напугать. Вы умная женщина, а значит, уже напуганы.
Принесли еду. Они ели молча, будто не желая встречаться друг с другом взглядом. Когда принесли счет, Декер заплатил.
— Вы мне ничего не должны, — сказала Алекс.
— Я съел намного больше вас. Делить счет пополам было бы нечестно.
Они пошли к машине. Хотя со стороны это было незаметно, Декер продолжал бдительно следить за окрестностями.
* * *
— Куда вас подбросить? — спросила Джеймисон, когда они въехали в Берлингтон. — Ваш мотель, школа, полиция? Другая жизнь?
— Вы собираетесь сесть в самолет?
Она обернулась к нему и тихо ответила:
— Не знаю.
— Я слышал, во Флориде сейчас хорошо. Может, Майами?
— Я не люблю убегать от неприятностей.
— Это не неприятности. Это значительно серьезней. Намного серьезней. Вопрос выживания.
Выглядели они как два пластиковых пакетика, в каких раньше во всяких фастфудных заведениях выдавали кетчуп. И только температура намекала на их истинную суть. Это и еще следы вскрытия, заметные при ближайшем рассмотрении. Каждый из них был надрезан с краю и склеен. Склеен, а не запаян.
— А как же вы? Вы остаетесь, верно? Вы не собираетесь вскочить в самолет и умчаться подальше.
— Я остаюсь, — только и сказал Декер. — Высадите меня у мотеля.
Но это было заметить сложно, гораздо легче – то, что они холодные, как лед. Шасте пришлось осторожно разминать их в кулаках, пока толстый пластик и острые края не стали податливей.
Так она и сделала. Когда Амос вылезал из машины, он сказал:
Большой приемный зал вождя Чарли был полон гостей. Мели начищенный до блеска паркет шелковые подолы, алым сверкали рубины и гранаты в свете солнца, льющемся из высоких окон. Туда-сюда по залу бродили трубадуры, перебирая струны лютен в попытках разрядить атмосферу тягостного ожидания. Ко дворцу ждали королевского лекаря, и все коротали время в приглушенных беседах. Вокруг Шасты фланировали солидные жены других вождей – главные жены, украшенные трофейными ценностями из музеев. Самые красивые девушки, избранные поселениями и отправленные в качестве невест властителям.
— Оставайтесь или уезжайте. В любом случае, дайте мне знать, ладно?
Вождь Брэч остановил свой выбор на нищей юной деве из руин Сиэтла. И лишь Чарли, у которого было много и полевых, и домашних жен, все еще не взял себе главную.
Джеймисон кивнула и уехала.
Семенящий мимо лакей остановился перед Шастой с подносом жареных павлиньих язычков. Шаста сделала вид, что отправляет изысканную закуску в рот. На самом деле она ловко сбросила язычок в декольте, а вместо него сунула за щеку один из двух своих пакетиков. Когда другой лакей, кланяясь, поднес ей перепелиные яйца по-шотландски на подогретом серебряном блюде, Шаста повторила маневр со вторым пакетиком из-под кетчупа, спрятав его за другой щекой.
Декер поднялся в свою комнату, принял душ, немного поспал, а потом вышел и сел в автобус до Мэнсфилда. Он сошел на углу, взглянул на выцветший фасад средней школы и поплелся внутрь.
Из-за корсажа теперь вкусно пахло, и Шасте приходилось изо всех сил сглатывать слюну. Ее рот во время испытания должен быть сухой. Естественная, собственная слюна ее выдаст. Если в лаборатории, куда она подала образец, не ошиблись, субсахарский компонент в ее генах составляет пятьдесят четыре процента. А значит, у нее нет права жить в Государстве Арийском, где уж там метить в главные жены вождя.
Ланкастер встретилась с ним в библиотеке. Она выглядела еще тоньше и бледнее, а ее левая рука дрожала так сильно, что женщина прятала ее в кармане. Они уселись в глубине помещения, и Декер пересказал ей события последних двух дней.
— Думаешь, Джеймисон последует твоему совету? — спросила она.
За щеками она прятала упакованную слюну совершенно белой девушки. Они заключили договор. Шарм помогает Шасте стать главной женой вождя Чарли, а Шаста, приобретя королевское влияние, помогает Шарм в неком пока не названном предприятии.
Он пожал плечами.
— Надеюсь. Я не могу заставить ее уехать.
Пробили большие часы. Настало время испытания. Умолкли менестрели, и все собравшиеся знатные особы преклонили колено. Сенешаль, щелкнув каблуками, объявил: «Верховный лекарь королевства!»
— Ну, Крис Сайзмор жил далеко отсюда, и посмотри, что с ним случилось.
— Мэри, они не в состоянии угнаться за каждым. Это не какая-то секретная организация с неограниченными ресурсами. Только два человека. Способных и методичных, но их только двое.
Лекарь входил во внутренний круг приближенных Чарли. Звали его Терренс; когда-то прикованного к постели инвалида подняли на ноги пламенные слова Толботта. Он шествовал через зал навстречу Шасте, сияя шитым золотом изумрудным табардом. Жемчужины размером с арахис украшали его гульфик. Судя по мягчайшей, как масло, фактуре, его ботфорты были скроены из лучшего полиуретана.
— Это не факт. Это твое предположение. Вроде моего с «Севен-илевен».
Он задумался и кивнул.
— Пожалуй, ты права. А как у вас, есть что-то новенькое?
Каким бы ни был прежде угнетавший его недуг, ныне лекарь излучал здоровье. Не дойдя до Шасты, он остановился в середине зала и склонил голову, произнося краткую молитву:
Она покачала головой.
– О великий Один, отец Тора и Бальдра. – Он возвысил голос, и слова взлетели под расписной потолок. – Один, владетель копья Гунгнира и супруг премудрой Фригг…
— Получили «пустышку» от армии. Правда, они и не могли добавить что-то интересное. Эксперты уткнулись в стену. Мы знаем, где стрелок вошел, как двигался и где вышел, но это не дает нам ничего полезного, Амос.
Шаста старалась не думать о вкусном павлиньем язычке, угнездившемся меж ее грудей. И не сжимать зубы, чтобы случайно не повредить пакеты и не наполнить рот бесценной арийской слюной раньше времени.
– О великий Один, взываем к твоей милости. Пусть эта дева будет чиста и достойна стать нам королевой.
— Единственная доказанная точка — связь со мной. Этот след привел меня в Чикаго и институт. И был подтвержден убийством Сайзмора. Они могли знать о нем и его недовольстве, только если были там сами — или как-то получили конфиденциальную информацию о происходящем там двадцать лет назад.
Завершив молитву, лекарь ловко выудил из споррана некий круглый предмет, вспыхнувший в затененном зале, как нимб.
— И ты не можешь вспомнить ничего полезного? О людях, которые бывали там в твое время?
Декер откинулся на стуле и стал разглядывать помещение. Следователи, каждый на своем рабочем месте, напряженно трудились над всеми подробностями дела. Но по взглядам и движениям Декер видел, что их энергия иссякает, настроение падает. Ему уже приходилось наблюдать подобное, когда расследование заходило в тупик. Людям начинало казаться, что они не смогут раскрыть это дело. Что они не способны поймать преступников. Это чувство вытягивало из всех жизнь.
О лекаре шла молва, что он настоящий кудесник. Что прочитав книгу Толботта, вскочил он со смертного одра и посвятил все новообретенные силы служению Государству Арийскому.
Декер обернулся к Ланкастер.
Держа сияющий предмет перед собой, он приблизился к Шасте. Это оказалась стерильная чашка Петри.
— Сейчас единственная привязка — это Леопольд, но я точно знаю, что в институте его не было. Он мог оказаться только Сайзмором. И даже эта сомнительная догадка уже опровергнута.
— Ну, мы знаем, что эти люди умеют играть с внешностью. Делать из маленького человека большого. Мы объявили его в розыск, но пока безрезультатно. Парень просто испарился.
Шаста сжала губы и бесшумно проглотила слюну, оставляя рот сухим. Яйцо по-шотландски за корсажем провалилось глубже, она чувствовала его тепло напряженными мышцами пресса. Надо уберечь пакетики до начала ритуала.
— И никаких следов той официантки из бара?
— Никаких. Официантки или официанта, если прислушаться к бармену.
Медицине Терренс никогда не учился, но все знали, что вкусовые рецепторы у него необыкновенно чувствительные и он способен в точности определить расовую принадлежность по небольшому образцу биологического материала. Он преклонил перед Шастой колени, протягивая чашку Петри, как подношение.
— Опять внешний вид… Парень изображал женщину. И хорошо с этим справился. Я купился. А ведь он приносил мне пиво. Был в нескольких дюймах от меня, и я ничего не заподозрил.
— И ты убежден, что официантка замешана в этом?
Момент настал. Шаста склонила лицо над пустым сосудом. Коренными зубами она прокусила пакеты один за другим, и на язык ей с двух сторон полились холодные чужие слюни. Вкус другой девчонки наполнил ее рот, окутал скользкой влажностью язык. Слюни оказались холоднее, чем Шаста предполагала, и было их неожиданно много. Они так и брызнули сквозь ее моляры, и вместо маленького, аккуратненького плевка в чашку Петри хлынул бурный поток.
— Бармен сказал ФБР, что она исчезла через пять минут после ухода Леопольда и больше не появлялась. Возможно, случайность, но мне так не кажется.
— Хорошо, но пока это не факт. Пока.
Чашка наполнилась до самых краев. Терренс поднял глаза в изумлении, руки его дрогнули под ее весом.
Мэри пролистала какие-то бумаги.
Густо покраснев, Шаста утерла рот широким рукавом шелкового платья, надеясь, что жест вышел достаточно грациозным. Она подавила в себе желание отвернуться и сплюнуть на паркет. Плевать и плевать до тех пор, пока вкус слюнных желез Шарм не уйдет изо рта.
— Но у меня есть для тебя один факт.
Потрясенные гости круглыми глазами следили за происходящим. Лекарь оценивающе смотрел на переполненный сосуд.
Амос выпрямился.
– Миледи, цветовой оттенок ваших соков обещает прекрасный результат, – выдохнул он в благоговении.
— Какой?
Слюни в его руках блестели. Легкий серебряный отлив подчеркивал их красоту. Пена по краям имела голубоватый оттенок, настолько были они чисты. Шаста тихо молилась, чтобы в чашке не было примеси ее собственных.
— В школе были убиты шесть учеников и трое взрослых. Пятеро учеников — мужского пола.
Два опустевших пакетика все еще лежали за ее щеками. Пользуясь тем, что всеобщее внимание приковано к лекарю, Шаста потихоньку нырнула рукой в декольте, выудила заныканное яйцо и павлиний язычок и быстренько съела, избавляясь от вкуса Шарм во рту.
— А Дебби Уотсон — единственная женского.
Королевский лекарь поднял сосуд к носу, вдохнул аромат слизистой влаги. Приложился к краю, наклонил. Омыл образцом рот, гоняя по небу и от щеки к щеке. И чмокнул губами.
— Но из ребят пятеро были в футбольной команде. Или трое, технически. Один был тренером команды, а еще одного недавно выгнали за грубые нарушения.
* * *
Декер сел еще прямее.
— Бет Уотсон говорила, что Джимми Шикель был в команде. Но я не связал это с остальными. Из-за Дебби и взрослых.
— И Джо Крамер, учитель физкультуры, заодно был тренером.
Женщин Доусону чинить пока не приходилось. Как любой мужчина, он видал баб, которых укатали крутые горки. Покореженных настолько, что уже и не вернешь в первоначальную форму. Годящихся только в утиль. Он видал женщин, когда-то прекрасных, но в таком запущенном состоянии, что ходовая часть проржавела насквозь и не подлежала восстановлению. Видал и экземпляры с большим пробегом, которые подверглись агрессивному тюнингу. Были загрунтованы бешеным количеством праймеров и филлеров. Покрашены в такие цвета, которые не пропустила бы никакая дорожная инспекция.
— А завуч?
Он поглядывал на бабу, которую подобрал на дороге. Предельно измотанная, она тут же уснула, привалившись к двери кабины. Словно куча грязного тряпья. Профессорша обречена, с такой-то ценой за ее голову.
— Я не нашла никакой связи Барри Дрездена с командой. Детей школьного возраста у него не было, так что они не могли оказаться в команде. И еще остается Энди Джексон.
— Но он был убит, потому что бросился на стрелка. Возможно, остальные стали целями из-за их связи с футбольной командой.
Дорога тянулась среди полей, раскинувшихся до горизонта. Баклажанные грядки были как рябь на поверхности океана. Над ними гнули спины женщины в платках. Беженки из городов. Города – штука нежизнеспособная. Никогда они не были жизнеспособными, несмотря на всякое баловство вроде ветряных энергетических установок и переработки вторсырья. Они быстро превратились в рассадники людоедства, и уцелевшие везунчики разбежались из них искать пристанища в сельской местности. Проситься крепостными в поместья к вождям. Никто не замышлял контрреволюцию в чистом поле, сидя на сухарях и надеясь захватить власть с помощью гениального, жгущего сердца стихотворения.
— Но у Дрездена такой связи не было.
У бандитов в арсенале были пушки, поэтому они и встали во главе страны рабов и крепостных. Уличная братва и реднеки теперь царили над простолюдинами Государства Арийского. У прекраснодушных прогрессивных пацифистов в арсенале были юристы по защите прав человека и Апелляционный суд девятого округа. Они прожили свою жизнь на бумаге. Если кто из них и уцелел, то в качестве благодарной прислуги.
— Все жертвы-ученики плюс тренер? Мэри, это не может быть совпадением. Слишком мала вероятность. В каждом классе было полно целей. Ему нужно было знать, в кого стрелять… Погоди, все жертвы — крупные мужчины? Они все выглядели как футболисты?
Профессорша заерзала, просыпаясь. Доусон пытался вспомнить ее имя из списка. Одиннадцать тысяч голосов, можно продать за неплохие деньги… Вот только имя постоянно вылетало из головы. Оно было какое-то вымышленное.
— Двое — да, остальные обычных размеров. Так что вряд ли он выбирал цели по внешнему виду. По пятницам, перед игрой, они надевали футбольные джемперы, но стрельба была не в пятницу. Однако он мог легко выяснить, кто из них входит в команду. И узнать расписание их занятий. Или ему могла рассказать Дебби. Если так, она могла знать, что он затевает… — Ланкастер сделала паузу. — В любом случае, я хотела рассказать тебе о том, что нарыла.
Она открыла глаза и уставилась на него. Доусон не стал отводить взгляд, дождался, пока она сама отвернется.
Он благодарно посмотрел на нее.
Не было в этом никакой необходимости. Дороги пустые. Он может ее накормить. Молока ей купить. Хороший большой стакан жирного молока. Обручальное кольцо глубоко в кармане джинсов подсказывало, что все будет не так просто.
— Хорошая работа, Мэри. Этого никто не заметил, в том числе я.
Она сползла на сиденье совсем низко. Пряталась.
Она устало улыбнулась.
– Куда вы меня везете?
— Мне и вправду приятно. В кои-то веки выяснила что-то раньше тебя… Но, Амос, что это значит?
– В Канаду, – соврал Доусон.
— Я играл здесь в футбольной команде. Они забрали все мои награды. Возможно, это еще один способ рассчитаться со мной. Еще одна грань их вендетты.
В небе на горизонте завис большой знак, вывеска придорожной закусочной, что медленно вращалась на высоком шесте. Крупные черные буквы на белом фоне: «ТОЛЬКО ДЛЯ БЕЛЫХ».
– Как насчет позавтракать? – предложил Доусон.
Он умолк.
Она смахнула слезы.
— Что?
– Я просто хочу туда, где мне можно будет вздохнуть спокойно.
— Дрезден, завуч, был целью. Стрелок специально зашел в его кабинет. Смерть Дебби и Джексона можно объяснить. Но не Дрездена. Если он не был связан с футбольной командой, почему его убили?
Доусон знал, что вздохнуть спокойно ей не светит никогда.
Своего положения в прежнем обществе она достигла, повторяя мнения людей, которые повторяли мнения других людей, а те тоже повторяли чужие мнения. На взгляд Доусона, это ничем не отличалось от гнилых нынешних кланов – или он ни хрена не понимает в жизни. История спасла эту женщину. Как Скарлетт О’Хара, она получила от судьбы шанс пройти испытание и своими действиями развить в себе новую силу.
— Ты имеешь в виду, что причина может заключаться не в твоей здешней футбольной карьере? Несмотря на украденные награды?
От слез лицо у нее стало немного почище. Да и вообще с виду она была ничего, если отмыть. Она смотрела на распаханные поля за окном с ошарашенным видом лунатика, очнувшегося неизвестно где после долгого сна о всемирном равенстве и гарантированных правах человека.
Доусон вспомнил. Рамантой ее звать.
Он поставил фуру на засыпанной гравием парковке и повел докторшу в закусочную. Столики там были красные, а на окнах колыхались клетчатые занавески с рюшечками. Фартук у подошедшей официантки был из такой же ткани.
– Что вам принести, ребятки?
— Да. Но тогда в чем?
Изо рта у нее пахло сладкой фруктовой жвачкой.
– А чего хорошее? – спросил Доусон.
— Понятия не имею, — призналась Ланкастер.
В углу стоял музыкальный автомат, негромко играло кантри.
— Ну, вряд ли имеет смысл биться головой об стену, пока мы не узнаем больше. А сейчас нам нужно идти.
– Буррито с белой фасолью «Булл Коннор», – ответила официантка, вертя карандаш, и обернулась на окошко кухни. – И еще макаронная запеканка с белым чеддером «Ева Браун», очень рекомендую.
— Идти? Куда?
Раманта слишком явно прятала лицо за меню.
— В бар.
– Мне ку-клукс-бургер, – глухо попросила она.
— В тебе проснулась жажда?
Официантка смерила ее взглядом, лопнула пузырь из жвачки и уточнила:
– «Великий маг» или «великий дракон»?
— Да, но не пива.
– Она спрашивает, большой или маленький, – перевел Доусон.
– Лапочка, а документик мне можно? – потребовала официантка.
Раманта выглянула из-за меню.
Глава 46
– Что, простите? Мне тридцать пять лет.
С неба плавно слетела снежинка. Декер стоял напротив бара, Ланкастер — рядом с ним. Снежинка опустилась на тротуар и почти мгновенно растаяла.
– Я за нее поручусь, – вмешался Доусон.
Мэри достала носовой платок и высморкалась.
Официатку интересовал не возраст, а этническая принадлежность, но сло́ва вождя первого клана было достаточно, чтобы вопрос решился.
Доусон заказал кофе. Профессорша – сэндвич «Скинхед» с белым куриным мясом, сэндвич с яичным салатом «Вудро Вильсон» и ванильное мороженое «Лотроп Стоддард» с маршмеллоу и взбитыми сливками.
— Если ты не собираешься внутрь, мы могли бы посидеть в машине, — сказала она. — Холодно, и у меня, кажется, грипп на подходе.
Прихлебывая кофе, Доусон наблюдал за тем, как она расправляется с горой еды. Если от нее и воняло, он, видимо, привык к запаху. Ручонки тоненькие, небось и отбиваться-то не умет. Завалить такую на землю – раз плюнуть. Доусон очень живо себе это представлял.
Обручальное кольцо врезалось в бедро сквозь ткань подкладки.
Декер рассматривал городской квартал, кирпич за кирпичом. Потом его взгляд сместился к начальной точке и прошел по второму кругу. Наконец Амос сдвинулся с места, и Ланкастер заторопилась следом. Они прошли по обеим сторонам улицы вдоль всего квартала.