Вот почему она ждала меня здесь. Все эти годы она надеялась, что я попрошу прощения.

Но это слишком сложно. Если сказать, что мне жаль, что она попала сюда, выходит, мне жаль и того, что произошло накануне. А мне не жаль, что у меня все сложилось так, как сложилось. Не жаль, что я еду в Нью-Йорк. Что я счастлива. И жива. Что у меня есть все, чего я хотела, пусть при этом у нее не осталось ничего. Вообще, мне, конечно, хотелось бы, чтобы у нее что-то было. Наверное, стоило написать ей хотя бы однажды. Рассказать о том, что со мной происходит. Я искренне желаю, чтобы все было иначе, однако я не намерена сдавать завоеванные позиции.

Она кивает. Она все поняла. Мне ничего не надо говорить.

Она знает правду.

Может, в том туннеле, в курилке, она не велела мне уйти. Может, все было совсем не так.

Может, я увидела в ее руке окровавленный канцелярский нож. Она им размахивала. Я испугалась, что она убьет и меня, и побежала, ломая ветки, спотыкаясь о корни, чуть не разбив себе голову о мусорный бак. Все потому, что боялась.

Может быть, так. А может, и нет.

Она копает. Знает, что я не стану просить прощения.

Я стою в огороженном огороде. Гнилье среди гнилья. Стою, выпрямившись во весь рост, на два с половиной дюйма выше, чем с нашей последней встречи. Я не собираюсь задирать лапки кверху, просить прощения, пресмыкаться. Я ни о чем не жалею.

Дуры

Я ни в чем не виновата.

Не я это начала. Если кого и винить, так тех девиц, Рейчел и Гэрмони. Это все они.

Они расхаживали по студии в одинаковых черных купальниках, с одинаковыми пучками из забранных вверх волос, выкрашенных в одинаковый карамельный оттенок, с одинаково распущенными ленточками на одинаковых пуантах. Всякий раз, проходя мимо нас с Ори, когда мы растягивались на полу, склонившись над коленями и сплетя руки так, что наши головы соприкасались, девицы отпускали шуточки. Говорили, что я уродка. Что у меня уши, как у слона. Обзывали то жирной, то скелетиной – что в голову взбредет. А как-то раз объявили лесбиянкой, хотя их самих было не разлепить, могли даже купальниками поменяться. Иногда я бывала у них целкой-невредимкой, иногда – мерзкой шлюхой. Причем Ори они не трогали. Наверное, потому, что до ее искусства в танцах им было как до неба, вот они и срывали зло на мне.

Порой одни девицы наезжают на других без всяких видимых причин. Невзлюбили, и все тут. Таких вещей не избежать, как не избежать того, что в апреле сходил снег и мы ставили на пол тазы и ведра, потому что крыша в танцевальных классах протекала.

Рейчел с Гэрмони возненавидели меня сразу и навсегда. Они ходили в балетную студию вместе. Гэрмони была на целую голову выше лилипутки Рейчел, только так их и можно было различить. Двигались и скалились в унисон. Они специально кашляли на меня, обрызгивая ядовитой вонючей слюной, а мисс Уиллоу думала, что они приболели. И у станка они занимали лучшие места.

На посторонний рассеянный взгляд – а нет никого рассеяннее взрослых – обе они танцевали почти идеально, делали то, чего от них ждали. Милые, гибкие, аккуратно причесанные.

– Превосходно! – кивала мисс Уиллоу после быстрого ассамбле[37] Гэрмони.

– Блестяще! – говорила она Рейчел после девелопе[38].

– Девочки, – заявляла она нам четверым, будто мы подружки, – вы сегодня хорошо поработали.

Наша преподавательница замечала, только как мы выполняли балетные па. Она понятия не имела, какие мы на самом деле, какими становились, когда стягивали бледно-розовые трико, переодевались в джинсы и распускали волосы.

Хуже стало, когда к нам пригласили мальчиков. Они вторглись в наш девичий мирок, и пошло-поехало. Нам было по пятнадцать. Мальчиков трое, нас – тридцать. Мы легко подавляли их количеством и отгоняли от заказанной в перерыве пиццы. Но после их прихода все изменилось. Мы представали перед ними в заношенных купальниках, потные, красные. Они помогали выполнять поддержки, однако оказались такими неуклюжими и криворукими, что то и дело роняли нас на пол. Они не стоили нашего внимания. Кроме Джона.

Двое других были даже не танцовщиками, а футболистами – полный бред. Приходили раз в неделю и во время нашей разминки переминались у станка в своих футбольных гетрах. Наверное, тренер заставил, так что обходились с ними по-особому. На том, чтобы они надели балетные лосины, не настаивали. Два дебила в спортивных штанах отирались в зале и, гадко хихикая, пялились на наши задницы.

Каждый раз, когда они приходили, Гэрмони чуть из колготок не выпрыгивала. Даже губы красила, хотя к концу занятий вся помада стекала вместе с потом. А Рейчел пыталась завести с ними беседу, задавала дурацкие вопросы про футбол, а когда садилась на шпагат, оглядывалась, смотрят ли они.

Атмосфера установилась неприятная. Мальчики пялились на нас, мы на мальчиков. Воздух звенел от напряжения. Однажды я делала растяжку в коридоре и, наверное, сильно наклонилась, а вырез на купальнике был глубокий – видно все и даже больше. Я не думала, что кто-то пройдет мимо.

Раньше, до того как они появились, я спокойно растягивалась, где хотела.

Но мимо прошли Коди и его приятель Шон. Коди ляпнул:

– Смотри, да у нее сиськи есть.

А Шон ответил:

– Брось, кожа да кости! У девятилетних и то больше.

– Нет, ну за попку я бы подержался.

– Да ну, на двоечку.

– Не-не, попка на шесть баллов потянет!

И все это при мне!.. Коридор такой гулкий, что слышно все, что говорят в другом конце. А Коди, завалившись в класс, проехался по полу в грязных носках и подмигнул мне, словно я благодарить его должна за то, что поднял мой рейтинг до шести.

Самое ужасное, что теперь, когда нас с Гэрмони поставили впереди для примера остальным, я оказалась спиной и к нему, и знала, что он пожирает меня глазами, пока я приседаю в гран-плие. Я чувствовала его взгляд на своей заднице, когда разогревалась, когда растягивалась, когда наклонялась. Странное, тревожное чувство, от которого мурашки бежали по коже.

Потому я не могу объяснить, как случилось то, что случилось, хотя я знаю, что Ори ждала объяснений. Я оказалась в заднем репетиционном зале, но не одна, а с Коди. Я лежала на полу в его объятиях, хотя он мне даже особо не нравился. Никогда не думала о нем как о парне. Он был старше, и мы учились в разных школах, а тут, в студии, в танцах, он ничего из себя не представлял, так, неуклюжий первоклассник. Но в плане поцелуев и всего подобного опыта ему хватало. Он целовал меня в шею и за ухом, и мне было так хорошо, что я отбросила прочь все мысли, хотелось только продолжать. Он даже шикнул, чтобы я вела себя потише, а то кто-нибудь придет.

А потом я согнулась над ним, стоя на коленях. Ори спрашивала, заставлял он меня или нет. Наклонял ли рукой мою голову, стягивая с себя те самые идиотские треники, в которых – немыслимое дело! – ему разрешали ходить на балет. Уговаривал ли сделать это. Нет, не заставлял и не уговаривал. Никто ничего специально не планировал. О том, что девушки это делают, слышишь от подружек, или смотришь в кино, или в роликах на Ютьюбе. И тогда думаешь, что и тебе тоже надо, потому что все так делают. Правда, Ори?

Не уверена, что до конца все осознавала. Следовало сосредоточиться на движениях губ, при этом помогать себе рукой. Я сбилась с ритма, Коди дернулся, и я, видимо, задела его зубами. Он выругался.

И тут я услышала смех. Из-за зеркальной стены. Я испугалась, запаниковала, не смогла сразу влезть обратно в полуспущенный купальник. За стеной заржали громче. Смех был женский.

Там, за раздвижной зеркальной панелью, была кладовка для всякого хлама – старых костюмов и реквизита. Места, чтобы спрятаться, достаточно.

Но и тогда я не сразу сообразила, что происходит, пока меня не ослепила вспышка. Она разорвала темноту репетиционного зала, приправленная осуждающим гиеньим хохотом.

– Эй, кто там?

Я все не могла управиться с купальником, зато Коди молниеносно натянул штаны. Он подошел к панели и отодвинул ее.

Время застыло. Зеркала потемнели. В кладовке притаились Рейчел и Гэрмони, подружки-неразлейвода, в руках у них – мобильники, на лицах – подлые усмешки. Эти твари меня застукали, теперь я у них на крючке на всю оставшуюся жизнь.

– До скорого, – бросил мне Коди, будто мы собирались еще встретиться.

Девицы пошли за ним. Двери захлопнулись, и я осталась одна, скрючившись на деревянных досках, словно рухнула навзничь после неудавшегося гран-жете.

Я так и не знаю, было ли все это запланировано и подстроено, почему они оказались в подсобке именно в тот момент, когда по несчастливой случайности в зал зашли мы с Коди.

Когда Коди сказал «до скорого», я восприняла это буквально. Я ждала его после занятий, но он схватил рюкзак и ушел вместе с Шоном, как обычно. Я надеялась, что он позвонит или напишет, но у него даже номера моего не было. В Фейсбуке и в других соцсетях мы не дружили. Он не был подписан на меня, а я на него. Я увидела его только на следующей неделе, сперва на репетиции-разминке, в которой участвовали и мальчики, – меня снова поставили впереди для примера, а потом на занятии, где мы разучивали поддержки, – пятнадцать девочек на троих мальчиков, которые пытались неуклюже приподнять нас за талию. Он отирался возле Гэрмони. Я поймала ее взгляд в зеркале – потемневшие от пота волосы, беспощадные глаза. Она подмигнула.

Наверное, я должна была чувствовать смущение или стыд. Должна была похоронить эту историю и никогда не вспоминать о ней.

Однако весь стыд куда-то подевался. Я не чувствовала себя ни грязной, ни пристыженной.

Я чувствовала только ярость.

Я всегда знала, что у меня тяжелый характер. И вот теперь мой нрав повлиял на то, как я танцевала.

Мисс Уиллоу собрала нас, чтобы распределить роли для следующего спектакля. Ее глаза светились гордостью, когда она подошла к Ори – та будет танцевать Жар-птицу. Ласково смотрела она и на Гэрмони, которой досталась роль тринадцатой заколдованной царевны, той самой, что оказывается в объятиях Ивана-царевича после всех испытаний. Мне дали шестую или седьмую царевну. Даже Рейчел назначили первой, она будет танцевать в первом ряду! А меня поставят возле желтого, набитого поролоном мешка – вроде как золотое яблочко с волшебного дерева. Лучше бы декорации менять отправили, честное слово! Я в кордебалете, меня никто даже не вспомнит!

Когда я спросила мисс Уиллоу, она сказала, что в последнее время со мной творится неладное, что именно, она не знает, но во время танца все видно. Я словно не здесь, а витаю где-то в другом месте.

Я знала, в чем дело. Тому было две причины.

– Я их убью! – сказала я Ори как-то вечером.

Я бы заплакала, если бы умела плакать, как все нормальные люди. Тогда во мне бушевали эмоции, сейчас мне трудно отыскать их в себе. Хотя мне до сих пор больно, если вспоминаю о случившемся. Я по-прежнему злюсь на себя – что дала волю Коди, и поэтому нас застукали, что во мне взыграли дурацкие гормоны, что по глупости решила, будто мне нравится мальчик, и даже если он мне на самом деле не нравился, мне хотелось нравиться ему, чтобы и у меня был парень, как у Ори. Меня до сих пор слепит та вспышка. Она отразилась в зеркалах тысячью других. А может, их и была тысяча, откуда мне знать. Я все ждала сообщения с незнакомого номера, а в нем фотографию или хуже того – видео со звуком. И что все меня узна́ют – и родители, и одноклассники, и мисс Уиллоу. Я столько лет была балериной, танцовщицей, но все забудут об этом и станут звать меня шлюхой, хотя я сделала это всего лишь один раз.

Мы с Ори сидели у меня в спальне и по очереди отхлебывали из бутылки «Бакарди». Я орала как бешеная, однако мои родители не то что не поднялись наверх спросить, что случилось, но даже не позвонили. Если бы я зарубила там топором десять человек, они бы и ухом не повели, пока трупы не начали разлагаться.

– Хочу, чтобы они умерли в муках!

– Кто? Все они? Коди тоже?

– При чем тут Коди? Он всего-навсего парень. К тому же футболист. Что с него взять?.. Нет, Рейчел и Гэрмони.

Ори кивнула. За все время нашей дружбы она пережила множество моих истерик, причиной которых были эти двое. Она давно перестала их оправдывать, выдумывать им детские травмы, из-за которых они вели себя как последние дряни, чтобы придать им хотя бы получеловеческий облик. Обычно она молча слушала мою ругань. Но в тот вечер она стала задавать вопросы.

Помню розовое покрывало на кровати, розовые занавески. Помню, как я сползла с кровати на розовый пушистый ковер, и на меня вновь нахлынула тяжесть, как после того когда Коди, Рейчел и Гэрмони ушли из репетиционного зала, захлопнули за собой дверь и погасили свет. Такая свинцовая тяжесть, которую нельзя испытывать танцовщикам.

Ори сползла ко мне, села рядом, поджав ноги, и взяла меня за руку.

– Ты думаешь, они что-то сделают с этими фотографиями?

– Конечно, сделают! Не знаю точно, что именно, но сделают наверняка.

– А почему ты пошла с этим Коди? Я даже не знала, что он тебе нравится.

– У тебя есть Майлз.

– И что с того?

– И ничего!

Я сжала кулаки. Рейчел и Гэрмони не шли из головы.

– Хочу пытать их раскаленным утюгом! Отрезать им уши и послать по почте маме с папой! Отпилить ступни, и пусть танцуют всю ночь! Повесить и смотреть, как они задыхаются, и делать фотки!

– Ладно, ты напилась.

Она не понимала. Конечно, ее ведь они не трогали. Не следили за ней с телефоном в руках, чтобы застать в неподходящий момент. Не звали мешком с дерьмом и троллихой, не говорили, что она танцует как корова на льду. Никогда не окунали в унитаз ее рюкзак, не посыпали сбритыми лобковыми волосами блеск для губ. Не говорили, что ее и на пушечный выстрел не подпустят к труппе нью-йоркского балета, а они, может быть, помашут ручкой со сцены, если, конечно, вспомнят о ней, когда станут знаменитыми.

– Взять бы его…

Я вынула из рюкзака канцелярский нож, которым подрезала пуанты, и взмахнула им в воздухе. Однако нож был острый, а колпачок потерялся, так что я сунула его обратно от греха подальше, забыв, что хотела сказать.

Ори притихла – никогда ее такой не видела – и смотрела на меня широко распахнутыми глазами.

– И что? Почему ты его в ящик не положишь? Спрячь куда-нибудь.

– Лица им порежу, вот что! – Я сбавила тон, потому что вдруг испугалась самой себя.

Остаток вечера мы так и пролежали на плюшевом ковре. Я говорила гадости, Ори слушала. Мы даже не стали прятать остатки «Бакарди». Вряд ли родители поднялись бы наверх, чтобы проверить. чем мы заняты.

И тут о стекло звякнул камушек с посыпанной гравием садовой дорожки. Я закатила глаза, но подняться не рискнула – слишком много рома плескалось внутри.

– Пойду скажу, чтобы он домой шел. – Ори встала, дыхнула в ладошку проверить, сильно ли от нее пахнет алкоголем, и открыла окно.

Я слышала, как она шикнула на Майлза, а он что-то прошептал ей в ответ. Меня тошнило от всех этих телячьих нежностей. Он не сказал ей «До скорого!», не оставил одну в темной комнате, скрюченной на полу. Майлз с Ори встречались уже полгода. И занимались сексом. И он не бросил ее после этого. Наоборот, признался, что любит, хотя она не смогла сказать то же в ответ.

Я снова стала думать о спектакле и о том, что произошло. Не знаю, что задело меня больше. То, что мисс Уиллоу сочла меня недостойной нормальной роли, или то, что эти трое со мной сотворили. Да, и Коди тоже. Они сплавились в моем воспаленном мозгу так, что не разделить. Мне просто хотелось быть для кого-то важной. Иметь значение. Чтобы от меня не могли отвести глаз, любовались изгибами моего тела, смотрели сияющим взглядом.

Как Майлз смотрел на Ори.

Я закрыла глаза. Комната поплыла. Перед мысленным взором предстали картины будущего, о котором я страстно мечтала, – я прима-балерина, меня обожают режиссеры и хореографы. Затем картины сменяются. Передо мной плывут сцены жестокой расправы.

Конечно же, я на такое не способна. Наутро мне станет легче. Мы с Ори знаем – в запале можно наговорить что угодно. Но мы не дряни и не дуры.

Красные перья повсюду

«Жар-птица» – просто сказка.

История такова: в волшебном саду томится в плену прекрасная Жар-птица с огненными перьями, что светятся, как луна. Хозяин сада, Кощей Бессмертный, не отпускает ее на волю. Но однажды мимо проходил Иван-царевич. Он увидел прекрасную птицу и решил заполучить ее. Иван-царевич перелез через ограду и побежал за Жар-птицей. Когда он поймал ее, та умоляла ее отпустить – она прожила в том саду всю свою жизнь. Однако он не слушает, и ей приходится откупиться.

Жар-птица дает Иван-царевичу огненное перо и говорит, что прилетит по первому его зову.

Потом Иван-царевич влюбляется в Царевну Красу Ненаглядную и вынужден бороться за нее с Кощеем. Он достает перо и зовет на помощь Жар-птицу. Вместе они одолевают Кощея. Вот и сказочке конец, все счастливы, танцуют и смеются. А я все думаю о Жар-птице.

Внимание зрителей, как и все софиты, направлены на счастливую пару – на Царевича с невестой, которые довольные пляшут, обретя счастье. О птице, которая им помогла, забывают. Куда она делась? Улетела на волю или осталась в саду, хотя заколдованные стены пали? Умерла в одиночестве, потому что отдала слишком много перьев, ведь каждый пытался урвать у нее хоть одно, а она была слишком добра, чтобы дать отпор и сказать им: «Идите нахрен, жадные ублюдки»?

Но это просто сказочка, история для сцены.

Потому что, если бы все происходило на самом деле, птица не дала бы себя в обиду. А когда царевич достал бы то перо и призвал ее на помощь, она бы не шелохнулась.

Разве можно винить того, кто ставит свои интересы на первое место?

В балете роль Жар-птицы – серьезное дело. С ней страшно не справиться. У танцовщицы должны быть сильные ноги и отточенные вращения, она должна обладать огромной выносливостью. Эту роль следовало заслужить. Пусть на весеннем спектакле мы ставили не весь балет целиком, всего несколько сцен, но Ори, хотя ей было только пятнадцать, дали ключевую роль.

Мисс Уиллоу велела ей примерить костюм. Она настрого запретила всем шевелиться и даже дышать, когда Ори в нем вышла из гримерки. Кроваво-красная материя и прозрачные вставки на груди были расшиты блесками. Кожа на руках и спине у Ори блестела сама по себе. В жесткую пачку вшили перья, пуанты тоже выкрасили в красный.

Мой костюм был бледным, слегка голубым, цвета облака. Обычная юбка без пышной подкладки. Я, как и остальные девочки, смотрела на Ори в зеркало, и меня будто заворожили острые кроваво-красные складки ее пачки. Я воображала себя на ее месте – яркой, приковывающей взгляд.

– По-моему, смотрится пугающе, – заметила Иванна, одна из царевен, глядя на красное отражение в зеркале. – Разве Жар-птица должна быть страшной?

– Ты хотела сказать, отвратительной? – вмешалась Гэрмони. – Как шлюха, да?

Иванна кивнула, потому что с Рейчел и Гэрмони все и всегда соглашались. Они сказали, что Ори в своем прекрасном костюме похожа на шлюху, и теперь все девочки из спектакля будут видеть Жар-птицу именно такой.

Вряд ли Ори услышала. Да и слова эти предназначались не ей. Гэрмони смотрела через зеркало прямо на меня. Зеркальная Гэрмони выделывала нечто развратное языком и губами. Намекала, что ничего не забыла и что может использовать фотки или видео – что там у нее было – против меня. Когда, беззвучно спрашивала я. Когда? Она ухмылялась, облизывая губы. Она ни за что не ответит.

Впорхнула Рейчел в костюме принцессы. Странное дело, на ней он сидел лучше, чем на мне. Простенький костюм подчеркивал стройность и изящество фигурки, ей выдали тонкую золотистую диадему, которая блестела у нее в волосах. Меня никто не спросил, хочу ли я золотистую диадему в волосы.

У Ори не было диадемы, ее волосы украшал головной убор из перьев. Под перьями, овивающими голову Ори и спускающимися по спине, скрывался проволочный каркас. Когда она двигалась, перья тоже оживали, трепетали в такт ее дыханию. Я навсегда запомню ее такой – всю в красном. Не только из-за костюма.

Костюмерше надо было посмотреть, как сидит убор. Ори сделала пару вращений, пожала плечами, сказала, что все хорошо, и направилась обратно в гримерку переодеться в старый купальник. Наши глаза встретились в зеркале, когда она шла мимо. Я догадалась, что ее смущает всеобщее внимание. Знаю, что она была расстроена из-за меня. Ей в общем-то не было дела до всех этих ролей и костюмов, я переживала из-за них куда больше, и Ори чувствовала себя виноватой. Она бы с радостью позволила мне вырядиться в блестки, а сама облачилась бы в костюм доярки. Думаю, она давным-давно забросила бы балет, если бы это не было единственным связующим звеном между нами.

Несмотря на все ее успехи – Ори была гибче всех, ее растяжке и подъему мы все завидовали и часами упражнялись, чтобы сравняться с ней, – никто из девочек по-настоящему ее не ненавидел. Ее нельзя было возненавидеть. Как-то она помогла Челси искать ключи и задержалась на целый час после занятий. Старшие ее тоже обожали, она была их любимицей. Принимая душ после репетиции, Ори случайно услышала, как одна из них жаловалась, что ей пришлось сделать аборт. И Ори даже мне не назвала имя этой девушки. Она бы ни за что не выдала чужой секрет. Преданность – в этом вся Ори.

И она была предана в первую очередь мне.

Мы сговорились улучить минутку и залезть к Рейчел с Гэрмони в телефоны, чтобы удалить те фотки. Надо было выяснить пароли от телефонов, потому что сами они нам бы их не сказали. Значит, следовало их обмануть или пригрозить чем-нибудь. Вот только мы ничего не могли придумать, и эти мысли не отпускали меня до начала генеральной репетиции.

Между номерами Ори нашла меня за кулисами, чтобы предупредить:

– Я слышала, они что-то затевают, но они сразу замолчали, когда меня заметили.

Меня охватила паника. Я подумала о гадкой фотке. Вдруг они подстроят, чтобы она через прожектор высветилась на всю сцену? И я сама выписываю пируэты на этом фоне, ни о чем не подозревая. Поднимаю ручки, бью ножкой и ничегошеньки не подозреваю. А зрители раскроют рты. Моя мать среди публики спрячет лицо в программку, отец закроет глаза.

На генеральных репетициях всегда выплывают неожиданные проблемы. К примеру, режиссер понимает, что хореография слишком сложна для театральной сцены, и бросается перекраивать постановку. Ни один спектакль не показывали на сцене в том виде, в каком он задумывался. Балет – живой организм, а не застывшая в янтаре муха. Он дышит, он меняется, он живет.

А я забывала о жизни ради балета.

Гэрмони с Рейчел вели себя как ни в чем не бывало. Мы репетировали на сцене, все шло хорошо, в сцене с танцующими царевнами мисс Уиллоу поставила меня в центр.

Я была настороже. Могло случиться все что угодно. Рейчел могла запустить в меня поролоновым яблоком, которыми мы перебрасывались в заколдованном саду. Гэрмони, изображающая тринадцатую царевну, которая украла сердце Иван-царевича после того, как тот хотел похитить Жар-птицу, могла сдвинуться на пару сантиметров во время арабеска[39] и зарядить мне ногой прямо в глаз.

Но мы прогнали спектакль один раз, второй – и ничего. Пока мисс Уиллоу сидела в зале, отдавала последние распоряжения и даже пару раз улыбнулась, те двое вели себя как паиньки.

Ори станцевала соло, спутав все шаги. Она добавляла движения, вращалась там, где не надо. Улыбка сползла с лица мисс Уиллоу, однако одергивать Ори или кричать она не стала. Просто смотрела на сцену, а Ори постепенно вошла в образ, и то, что происходило, было похоже на чистое волшебство.

Я смотрела на нее во все глаза, а потом полезла в рюкзак, чтобы достать кусочек сыра. Наверное, я расслабилась и потеряла бдительность.

Записка лежала в одном из пуантов. Коди звал меня встретиться во время перерыва на заднем дворе.

Я ушла, не сказав Ори. У нее свои дела. Она блистает на сцене, а я стою за кулисами, отчаянно пытаясь сохранить чувство собственного достоинства.

Рюкзак я захватила с собой. Многие из балерин бегали в туннель-курилку за мусорным баком, по-быстрому делали пару затяжек, брызгались духами и залетали обратно, говоря, что выходили подышать свежим воздухом.

Вход в туннель зарос ветками. Я отвела их в сторону и скользнула внутрь.

Они успели переодеться в купальники.

– О, привет, Ви! – воскликнула Рейчел, задирая вверх ногу, якобы растягиваясь. – Ищешь кого?

– Нет, никого, – брякнула я.

Наверное, все было написано у меня на лице.

– Она не догадалась, – по-змеиному ухмыльнулась Гэрмони.

При других Гэрмони всегда говорила обо мне в третьем лице, хотя легко могла обратиться ко мне напрямую.

– Решила, что он действительно написал ей записочку, – вторила Рейчел. – Не знает, что он не будет танцевать в спектакле.

– Почему? – спросила я.

– Кто его разберет, – покачала головой Рейчел.

– Наверное, стесняется в колготках выступать, – предположила Гэрмони. – Лучше бы постеснялся с этой зажигать. – Она брезгливо указала на меня.

Обе наигранно передернулись. Гэрмони с вульгарным видом потыкала в щеку языком, а затем они отвернулись от меня и продолжили разговор как ни в чем не бывало, будто я не стояла в паре дюймов от них на пятачке размером с тюремную камеру. Как это все досадно, утомительно, не нужно! Они так и будут меня донимать на оставшихся репетициях? Или приберегли контрольный выстрел для субботнего спектакля, собираются показать всем ту фотку и растоптать меня в шаге от свободы?

Надо было развернуться и уйти, но я словно корни пустила в землю. Мне не хотелось покидать поле боя и оставлять их победительницами.

В вечерних сумерках в полумраке зарослей туннеля разыгрывался другой спектакль, только в нем не танцевали.

– Гэрмони! – сказала я.

Та продолжала нашептывать что-то на ухо Рейчел, прикрыв рот рукой.

– Рейчел! – сказала я.

Она не ответила, даже бровью не повела. Округлив губки, делала вид, что слушает бред, который ей нашептывала Гэрмони.

– Вы, обе!

Из здания доносилась едва уловимая мелодия – последняя сцена перед гибелью Кощея, перед тем как Жар-птица раскроет тайну, как можно его убить. Перед тем как все выбегут на радостный финальный танец. Ори была занята в той сцене, ее не было со мной.

– Вы, обе! Чего вы от меня хотите?

От отчаяния голос звучал, будто чужой. Жалкий скулеж. Это последнее, что я помню отчетливо.

Наверное, они ответили на мой вопрос, объяснили, почему им так весело доводить меня, словно бы тыкать палкой в полудохлого жука. Но память меня подводит. Мы говорили о чем-то – они говорили, я отвечала, потом они опять завели речь обо мне, словно меня и нет. Мы стояли в этом туннеле в носках, натянутых поверх пуантов, чтобы уберечь их от грязи, в куртках, натянутых на купальники, чтобы уберечь себя от апрельской прохлады. Гэрмони нахлобучила на пучок бейсболку, у Рейчел на голове красовалась золотистая диадема. Вот и все, что я помню. Затем в памяти всплывают только разрозненные куски.

Когда балерина выходит на сцену, любую, даже лучшую из нас, может охватить паника – вдруг кажется, что забыла весь танец. В лучах софитов танцовщица превращается в загнанное животное, вопрос в том – какое. И тут есть три варианта. Зайчиха задрожит от страха и шмыгнет в безопасность норы за кулисы. Лань остолбенеет, застынет на месте, беспомощно вскинет руки вверх. А львица, ощетинившись, покажет всем, чего она стоит. Она начнет движение, неважно, пусть па не из этого танца, какая разница – она всех одурачит, зрители ничего не заподозрят, они слишком глупы, чтобы заметить разницу.

Первым побуждением было сбежать, как зайчиха. Все эти годы я от них бегала.

Однако сидевшие во мне древние инстинкты взяли верх. Правда в том – я не хвалюсь, – что я никогда не забывала танец, выйдя на сцену. Я слишком хорошо знала, что делаю. Я могла положиться на свое тело. Мышечная память не подводит. Когда ум помрачен, начинаешь двигаться бессознательно. Руки следуют заложенной программе, подобно тому как ноги балерины сами собой вспоминают разученный танец.

Такое чувство, что я всего лишь моргнула. Когда я снова открыла глаза, она была повсюду – на земле, на деревьях, на руках…

Кровь.

Всюду кровь.

Кровь на линялом голубом костюме. Мы скатились в грязь, я и Гэрмони. Волосы, одежда, кожа – все перепачкалось в грязи, смешанной с кровью. Рейчел кинулась на помощь подруге, и я отшвырнула ее прочь – маленькую, невесомую. Тесный туннель, где мы оказались, не давал разойтись, скрывал нас от людей – выгляни кто-нибудь из дверей театра, ничего бы не заметил. Но и нам было не вырваться из замкнутого пространства, даже если бы и захотелось по-заячьи удрать. Мы втроем боролись на земле. Меня вел древний, кровавый и беспощадный инстинкт.

И вдруг нас стало четверо.

Восемь рук, сорок скрюченных пальцев, четыре пучка из волос… ни одного пучка, все распустились. Одна бейсболка, одна золотистая диадема. Четыре перекошенных рта, восемь сплетенных ног. Острые сучки деревьев. Рассыпавшиеся шпильки. Камни. Щебечущие в кроне птицы.

Ори оттянула меня от тела Рейчел, тряся за плечи.

– Ви, что ты наделала? Что ты наделала?

Рейчел лежала, свернувшись клубком, крошечная, как ребенок. Вся шея у нее была исполосована.

Гэрмони раскинулась на спине, устремив застывший взгляд в зеленый свод туннеля, – рот приоткрыт, нос превратился в кровавое месиво. На искромсанном животе смешались кровь и перья, красные перья, а над нами по-прежнему слышался птичий щебет, хотя внутри туннеля сгустилась тьма и самих птиц было не видно.

Рейчел внезапно села – ожила, будто зомби, схватила Ори за ногу, обтянутую красным трико – на красном кровь не видна, – но тут же рухнула на землю, разжав ладонь, к которой прилипло красное перышко. Я чуть не расхохоталась. Мне стало смешно – по сцене рассыпаны красные перья, а Рейчел позабыла вдруг все движения.

Ко мне повернулась Ори, бледная, как распростертая на земле Гэрмони.

– Отдай.

– Что отдать?

– Нож.

Она сделала шаг мне навстречу и вынула из моей руки канцелярский нож. Как он у меня оказался?

Все эти годы я снова и снова проигрываю в голове то, что произошло в туннеле. Рассказываю себе разные версии, внимательно прислушиваюсь.

Но правда в том, что это я. Это я их убила.

Наверное, Ори догадалась, что мы в туннеле, заметила, как вышли сперва они, следом я.

Она до конца отработала номер, затем извинилась и выбежала на улицу. Прямо в костюме.

После той весны больше никто не бегал в туннель на перекур. Где-то курили, но уже не там. Когда полицейские наконец убрали желтую ленту, туда сперва совали нос зеваки, а после того как любопытство унялось, туннель из сплетшихся деревьев позади городского театра опустел навсегда.

Два тела в балетных купальниках и когда-то бледно-розовых трико, лежавших на земле, усыпанной листвой и иголками, давно убрали. Если вдруг кто-то выскользнет из театра через черный ход, обойдет мусорный контейнер и шмыгнет внутрь – ничего не увидит. Никаких следов не осталось. Конечно, в листве по-прежнему щебечут птицы, но что такое птицы, они ничего не расскажут, а те трое, кто мог рассказать, мертвы.

Перед глазами у меня было все еще мутно. А когда не можешь вспомнить – додумываешь. Складываешь пазл по своему усмотрению.

Когда Ори отняла у меня нож, кусочки пазла у меня голове встали иначе.

Ори крепко держала меня за руку, будто я вырывалась. Но я застыла на месте, остолбенела, как лань.

Я не понимала, что делаю. В памяти все смешалось. Повсюду была кровь, красный заливал мне глаза. Я и она – обе в красном.

И я открыла рот. Я закричала.

– Ори, что ты наделала? Ори!

Она отступила на шаг.

– Что?

– Нет, Ори, нет! Нет, пожалуйста!

Она сжимала в руке окровавленный нож. При виде его я будто вспомнила, как она заносит руку – удар, удар, и удар! – и кишки Гэрмони вываливаются наружу – еще удар, и еще! Перед глазами мелькает лезвие, сверху несется заливистый птичий щебет.

– Нет, нет, нет, пожалуйста, нет! Ори, не надо!

Красная земля, пропитанная кровью. Красная земля, усеянная перьями. Красные перья на земле, красные перья на траве, красные перья на руках – ее и моих, красные перья повсюду.

Чистые руки

Долго меня в участке не держали – допросили и выпустили. Мои родители наняли хорошего адвоката, Ори дали государственного. Ее посадили в камеру. Все, что осталось от великолепного костюма, забрала полиция как доказательство.

Увы, правда в том, что все решают деньги. Я оказалась дома в тот же вечер. Отчаянно отмывалась в ванной. Терла кожу снова и снова, будто никак не могла оттереть.

Оказывается, с помощью денег можно купить свободу.

Моя мать поднялась наверх. Она стояла на площадке перед дверью, я слышала ее голос, видела светлую макушку в стекле над дверью, а сама пыталась отмыть лицо в сотый раз.

– Милая! Тебе нужно поесть.

– Все нормально, мам! Я не хочу.

Голова кружилась. На лице и на волосах осталось столько крови, что полотенце, которым я вытиралась, приобрело розовый оттенок – мой любимый. Я насквозь пропиталась кровью. Адвокат объяснил это тем, что я была там, пыталась вмешаться и остановить жестокое убийство двух юных талантливых девушек, впереди у которых была вся жизнь. Ну, разумеется. Он посоветовал мне ничего не отвечать на расспросы, и я молчала, так что полицейские согласились с его выводами.

– Милая, я все же думаю, что тебе лучше спуститься и поужинать с нами.

Ее только это всегда и заботило. Ты поела? Может, съешь что-нибудь? Садись за стол, мы как раз ужинаем.

Поднимаясь ко мне спросить, буду ли я ужинать, мама обычно задавала один и тот же вопрос: «Твоя подруга поест с нами?» И Ори шла со мной. Иногда мы обе отказывались от еды, грызли в комнате чипсы и шоколадки. Интересно – раньше эта мысль не приходила мне в голову – дома ее вообще кормили? Моя мама всегда спрашивала нас насчет ужина, хотя ей не нравилось, что я дружу с девочкой из бедной семьи, у которой нет матери, а отец пропадает неизвестно где, с девочкой, которая ходит в обычную городскую школу, наверняка уже спит с мальчиками и вечно наносит грязь в дом. Наверное, мама ждала, когда я наконец скажу: «Нет, Ори не будет ужинать, мы поедим втроем». И вот этот вечер настал.

– Ладно, спущусь. Только вымоюсь еще раз.

Мама хлопнула в ладоши от радости и не стала ни о чем меня расспрашивать. Или адвокат запретил. Так или иначе, она дала понять, что верит мне.

Я сунула на верхнюю полку шкафа красное перо, зажатое в руке.

– Спускайся, мы ждем!

У меня разыгрался зверский аппетит. На ужин подали картофельное пюре, жаркое из говядины и мелкий маринованный лук с зеленым горошком. Я пила апельсиновый сок со льдом из высокого стакана. За едой я думала о том, что выжду пару недель, а потом подойду к мисс Уиллоу поговорить насчет спектакля. Я ведь знаю роль Ори назубок. Остальные девочки пусть будут принцессами. Зачем отменять спектакль, если я осталась жива и могу танцевать?

Мои родители всегда без проблем оказывали спонсорскую поддержку. Это стало решающим аргументом. Когда я танцевала главную роль в весеннем спектакле – хорошо, не весеннем, ведь его пришлось отложить так надолго, что весна уже кончилась, – костюм у меня был далеко не таким роскошным. Меньше перьев, меньше блесток. Зато он был красным, и с последнего ряда отлично разглядишь.

Я танцевала потрясающе, так мне сказали. С тех пор, как погибли Рейчел и Гэрмони, а Ори посадили в тюрьму, мне расточали похвалы гораздо щедрее. Наверное, потому, что я осталась единственной стоящей танцовщицей. Я была ослепительна. Я блистала. Клянусь, что прочла это в местной газете.

Даже сейчас, спустя три года, пазл в голове до конца не сошелся. Периодически всплывают воспоминания, и я топлю их в грязи, там, где им место. Мне являются лица. Сперва Ори с распущенными волосами, которые все растут и растут и уже доходят ей до колен. Я трясу головой, отгоняю ее. Тогда приходят Рейчел и Гэрмони. Аккуратно причесанные, пучки волос одинакового карамельного оттенка, шпильки блестят, будто в свете софитов. Обе смотрят на меня в зеркальном отражении, хлопая накрашенными ресницами, надеются, что я оступлюсь. Но я не допускаю ошибки, и они обе страшно – смертельно – разочарованы. Их головы сближаются, мы снова в туннеле, они шепчутся обо мне. В памяти черная дыра. Окровавленные головы в грязи. Снова провал. Я на заднем сиденье полицейской машины. Допрос в комнате с зеркальной стеной. Странное ощущение легкости, невесомости, когда полицейский сдает меня на руки родителям – тем людям, которые щедро жертвовали деньги на содержание полицейского участка все пятнадцать лет, что мы здесь живем, – и говорит:

– Спасибо, мисс Дюмон, можете идти.

Снова провал. Я на заднем сиденье в машине родителей. На коленях они – мои руки, мне дали их вымыть в участке.

Чистые руки. Мое предательство.

Я оборачиваюсь. Прижимаю ладони к стеклу. Полицейский участок становится меньше и меньше, мы удаляемся, уезжаем. Все хорошо, все позади, твердит мама. Мое предательство меньше в размерах, все дальше и дальше – темное пятнышко, неразличимая точка. Все, его нет.

Ее слово против моего.

Ее руки против моих.

Теперь я смотрю на них постоянно. Смотрю, когда завязываю ленточки на пуантах, когда выдавливаю зубную пасту из тюбика, когда отталкиваю Томми, говоря: «Не сейчас». Когда листаю в телефоне фотографии и думаю, что Рейчел с Гэрмони не сумели ничего заснять, потому что фотки так нигде и не всплыли за все эти годы. Когда крашу ногти на ногах в фиолетовый. Когда держусь за станок, разминаясь у себя в комнате. Когда складываю в чемодан балетный купальник. Когда застегиваю пуговицы на бирюзовой кофте. Когда расстегиваю браслет с подвесками, и он падает с запястья. Когда съедаю кусочек сыра. Когда сижу одна в комнате и ничего не делаю.

Я все смотрю на них. Не отвожу взгляд. Изучаю. Руки, которые никто не заподозрил в убийстве. Они убили двоих. Нет, троих – вместе с Ори. Мои чистые руки.

Предатели

– А, вот ты где! – сказали за спиной.

Он отыскал меня здесь, на заросшем сорняками пятачке позади тюрьмы, огороженном проволочным забором. У моих ног яма размером с человеческий рост. Только теперь я одна. Солнце укатилось за деревья, в небе вот-вот проклюнется лунный серп.

– Здравствуй, Майлз.

Она ушла – должно быть, из-за него. Она не сказала в ответ: «Я люблю тебя». Так ведь, Майлз?

Он стоит на краю огорода, не говорит ничего.

– Пора назад?

– А ты не слышала, как мы тебя звали?

Качаю головой.

– Мы тебя обыскались. Сарабет в машине. Перепугалась, что ты пропала. Просила вызвать полицию.

Наверное, я пробыла между сном и реальностью довольно долго. Я видела только Ори в оранжевом комбинезоне, она копала яму и посмотрела на меня – оскорбленно, как на предательницу. Она ведь знает, как все было на самом деле, пусть ни она, ни я не скажем об этом вслух.

– Сарабет в машине?

Проверяю телефон. Я пропустила от нее кучу сообщений.

«Не смешно. Ты где?»

«Тут жууутко».

«Серьезно, где ты есть? Мы скоро поедем».

«Томми зовет к Деннису. Поедем?»

«Мне призрак щас чуть ухо не отъел. Аххахах! Шучу… Ой, не шучу».

«Мне тут не нравится».

«Правда, поехали уже. Выходи. Не пугай меня!»

И еще куча подобных. Бросаю читать. А мой парень не написал ни разу.

– Где Томми?

Майлз молчит.

– Он тоже в машине, или как?

Делаю шаг, сандалия скользит по мокрой земле, я оступаюсь и подворачиваю лодыжку – ту же, что и прежде. Если растяну ногу за неделю до отъезда в Джульярд и не смогу танцевать, клянусь, со мной случится истерика. Вытягиваю ногу, сандалия застряла в грязи.

– Что у тебя в руке? – спрашивает Майлз.

Я теряю чувство реальности. На короткий момент – так задерживаешь дыхание, поднявшись на пуанты – мне видится, что мы снова в тесном туннеле. Со всех сторон нас окружила зелень, неба не видно, темно, как под сводом плотно сросшихся деревьев. Он застал меня, он все видел, думаю я. В голове бьются отчаянные, яростные мысли. Кому отдать нож? Кто возьмет на себя вину на этот раз?

– Ничего, – говорю я.

И разжимаю пальцы. Перышко летит в глубокую яму. Лопата, которой копала Ори, прислонена к ограде – ржавая, покрытая ссохшейся грязью. Я же видела, у нее в руках она блестела, как новая.

Майлз смотрит на перышко. Оно летит целую вечность. Кружится в воздухе, будто невидимый призрак дует на него, заставляя плясать. Наконец, опускается.

Майлз знает, что это за перышко. Ори все ему рассказала. Он преградил мне путь. И он все знает.

Ори мне о нем почти ничего не говорила. Он обожал ее, это ясно. Ему нравилось просто сидеть в уголке и наблюдать за ней – брр! Он учился в ее школе, так что мы с ним почти незнакомы. Откуда мне знать, что у него на уме. Может, он успел напиться? Или с катушек съехал? Вдруг за спиной прячет нож и порежет меня на куски?

Где лопата? Дотянусь?

– Так где Томми? Это он идет? – машу рукой в сторону, пытаясь отвлечь.

Майлз и бровью не ведет.

– Он тебя бросил.

– Томми? Меня? Смешно.

– Если позовешь, он не придет.

Куда подевались Томми и Сарабет? Неужели сидят в машине? Вдвоем? Оглядываюсь вокруг. Длинная серая стена из камня, на огороженной баскетбольной площадке тоскливо торчат из земли два кольца. Никого.

– Кстати, все забываю спросить, – произносит Майлз изменившимся голосом, будто играет на публику. – Как тебе букет?

Это все-таки он. Он подложил тот букет, от которого меня бросило в дрожь. Конечно, кто же еще. Глупый мальчишка, который не знает, на ком сорвать зло.

Надо с ним поосторожнее, думаю я. Тем более он так и стоит у меня на пути.

– Спасибо, цветы прекрасные. Очень мило с твоей стороны. А тебе спектакль понравился? Мы идем, или как?

Трудно говорить спокойно, когда в голове звучит голос, очень похожий на голос Ори: «Он знает, ты знаешь, что он знает. Думаешь, он даст тебе так просто уехать в Нью-Йорк?»

Смотрю на него в упор. Бесчувственные, ничего не выражающие глаза. Плотно сжатый рот. Зачем он отпустил бородку? Спорю на что угодно, Ори невзлюбила бы эту чахлую растительность, а если вдруг нет, я бы извела ее насмешками, так что в конце концов она бы все равно возненавидела ее.

А сейчас мне хочется выдрать все до одного волоски у него с подбородка, желательно вместе с кожей.

Шагаю вперед, оставляю сандалию. Лопата теперь позади, до нее всего фут. Надо повернуться, совсем чуть-чуть, и дотянусь. Я ведь умею крутиться. Один поворот – и я ее схвачу. Он даже понять не успеет, как все произошло.

Вдруг раздается странный нездешний звук. Шепот, шорох, шелест дыхания. Рокот голосов прямо за плечом. Кто-то стоит позади?

Все стихает.

Меня сбивают с ног. Перед глазами искры. Я лечу вниз. Последнее, что вижу, – завязшая в грязи сандалия. Порвался ремешок. Надо будет пришить.

Надо мной возвышается Майлз. Возле него кружатся тени. Он не один. Ступню сводит судорогой. Яркая вспышка света, словно мелькнул луч прожектора. Тяну голову изо всех сил – я здесь, я здесь, свети на меня. Однако вспышка меркнет, обрушивается тьма, я в жуткой яме, совсем одна, все от меня отвернулись. Предатели.

Часть VI. Невинная

Ни один живой организм не может долго просуществовать в условиях абсолютной реальности; по некоторым предположениям, даже жаворонки и кузнечики иногда засыпают. Ширли Джексон«Призрак дома на холме»
Эмбер. Нам очень жаль

Нам всем очень жаль. Жаль, что мы столько всего натворили в той – дотюремной – жизни. Жаль, что изводили других насмешками, подталкивали к ужасным поступкам или, наоборот, не сделали ничего, когда нужно было действовать. Мы сожалели о своей трусости. О соглашательстве. О горячем нраве. Какие же мы были наивные, ребячливые, медлительные, беспечные, бесчувственные, какие глупые!

Конечно же, многие сожалели, что преступили закон.

Сожалели о том, что взяли в руки нож или пистолет, о лжи, сорвавшейся с уст. Сожалели о гадких поступках, которые совершили – толкнули бабушку, пустили в ход бейсбольную биту, разбили окно. Сожалели о том зимнем дне на парковке у универмага «Севен-элевен», где у нас созрело решение, которое привело к целой череде пустых сожалений.

Не знаю, жалела ли наша новенькая, Орианна Сперлинг, о том, что в тот день вышла вслед за подругой в красном – прекрасном! – костюме. Жалела ли о том, что не бросилась бежать, едва завидев кровавую сцену. Не унесла ноги, не умчалась прочь, не убралась подальше.

Мы считали, что должна жалеть. Должна проклинать тот день, когда познакомилась с Вайолет Дюмон.

Иногда самая незначительная мелочь способна перевернуть и разрушить жизнь. Наши прежние годы представлялись нам далекими, будто мы смотрели на них сверху вниз, свесив ноги с облачка. Все, что происходило там, напоминало копошение в муравейнике. Деталей не разобрать.

Но мы продолжали пристально вглядываться в прошлое, чтобы найти ту единственную, первую ошибку, которая повлекла за собой другие. Мак, например, жалела о краже розового велосипеда. Сожаления Дамур и Шери были связаны с мальчиками. Натти заявляла, что ни о чем не жалеет, но мы-то знали, что поводов для сожалений у нее просто-напросто слишком много и ей непросто выбрать один. Извращенный ум Аннемари и в самом деле не знал угрызений совести, однако она порой скучала по сестре, а это почти одно и то же. Я жалела о том, что не выбросила дневник. Что вообще его вела.

Эти ошибки стали спусковым крючком, шлюзом, через который хлынули неприятности. Ори вот вышла из театра, беспокоясь о подруге. Впрочем, это лишь самое последнее ее сожаление. Посмотрим раньше – заглянем в прошлое, туда, где фигурка Ори становится меньше и меньше, а глаза светят ярче – туда, где ей семь лет, и ее впервые приводят на урок балета. Если бы она не встала у станка рядом с тощей девчонкой, пучок у которой утыкан шпильками, как подушечка для иголок, жизнь у нее сложилась бы иначе.

С чего ее вообще притащили на танцы? Почему она не закатила маме истерику, чтобы ее отвели на футбол, ведь больше всего ей хотелось гонять мяч с мальчишками – именно об этом мечтала Ори до встречи с Вайолет.