– Твой отец места себе не находит! Ты довела его до язвы желудка. Чем ты думала, Хлоя!

Меня осенило: моя мачеха. Вот кто звонил мне.

– Простите, я…

– Твой отец все это время пытался связаться с тобой. Мы думали, что-то случилось! Ты не ответила ни на один звонок!

– Я не получала никаких сообщений… – Насколько я помню, телефон почти никогда не звонил. Тогда откуда появились все эти бесчисленные пропущенные звонки?

– Мы звонили по этому номеру, Хлоя. Этому номеру. Твой отец звонил. И я. На твоей голосовой почте закончилось свободное место. Мы уже хотели обратиться в полицию, но твоя мать связалась с нами и сообщила, где ты.

– Вы говорили с Воробьем?

– Да. Она нам позвонила. Ты же знаешь, как мне неприятно разговаривать с этой женщиной, но она хотя бы говорит по телефону.

Наверное, Руби заставила нашу мать позвонить им и стать моим алиби, иного объяснения мне в голову не приходило.

– Простите, – снова сказала я.

– Должно быть, с твоим телефоном что-то не в порядке, Хлоя, – сказала моя мачеха. – Твой отец ужасно волновался.

– Да ну, – ответила я.

Конечно, я не верила ей. Пусть сейчас с моим телефоном действительно творилось что-то странное, но в городе он работал прекрасно: у меня не было никаких проблем со связью, по крайней мере до этой ночи. Он явно лишь притворялся, что звонил мне. Наверное, обрадовался, что избавился от меня на все лето и никто не станет захламлять его лужайку.

– Да, именно, – сказала моя мачеха. – Не будь такой язвой. Оставайся на линии, я побегу позову твоего отца. Только не вешай трубку, Хлоя. Он хочет поговорить с тобой.

Пока ждала, я взяла себя в руки и решила идти дальше. Эта дорога в конце концов выведет меня на более оживленную, типа трассы, и там мне удастся отыскать машину, водитель которой согласится довезти меня до города.

Города, где не исчезают девчонки, по крайней мере навсегда, и где никто не может умереть до тех пор, пока этого не захочет моя сестра. Даже если все это происходило в моей голове и я навсегда уничтожила Лондон, позволив ей покинуть наши границы, мне все равно хотелось вернуться домой. Где все контролировала моя сестра. Где все имело смысл.

К телефону подошел мой отец и сразу же взял быка за рога:

– Ты не останешься в Нью-Йорке. У твоей сестры нет никакого права зачислять тебя в школу, и я не знаю, что за идиоты руководят этой старшей школой, но они не могут… когда ты вернешься домой… знать не знаю, что за Джона… позвонил в тот дом… даже нет автоответчика… передай своей сестре, я сказал… не позволено… жалкая пародия на мать… ты слышала меня, юная леди?

– Я тебя не слышу, – сказала я, что отчасти было правдой. Просто мне нравилось знать, что Руби хочет, чтобы я оставалась здесь. Она не собирается снова отпускать меня, и я была этому рада.

Но связь действительно то появлялась, то пропадала. Я посмотрела на экран – сигнал был отличный. Значит, должно быть, дело было в его телефоне, он барахлил, а не мой.

– Связь прерывается, – громко сказала я.

– …твоя сестра надоумила тебя… не… не может… как она смеет…

Это все, что я услышала. Потом раздалось тихое стрекотание, но его издавал не мой телефон, а ночные насекомые и птицы.

Я сбросила звонок, телефон больше не звонил. Я ощутила облегчение, как будто мой телефон почувствовал, что мне не хочется говорить с папой, и решил помочь мне. Это даже был не мой выбор и уж тем более не моя вина.

Мой телефон, должно быть, почувствовал не только это, но и то, как сильно мне не хочется слушать его голосовые сообщения и читать его эсэмэски – потому что прямо у меня на глазах число пропущенных вызовов начало сокращаться от сорока трех к тридцати, потом к одиннадцати, потом к восьми, а потом к нулю.

Последнее, что я увидела перед тем, как перестал мигать огонек, уведомляющий о новых сообщениях, было дорожным знаком старого шоссе, который стоял у дороги прямо напротив меня. Странная закорючка на лицевой стороне знака говорила мне, что дорога вот-вот изогнется, но самого крутого поворота видно не было – электричество здесь давно отключили.

Из темноты раздался голос.

– Ау?

– Ау? – Я сделала несколько шагов ему навстречу. – Здесь кто-то есть?

Пока я шла, мимо не проехало ни одной машины. А я уже добралась, сама того не заметив, до окраины города, до знака, мимо которого мы проезжали.

– Ау?

Должно быть, у меня начались слуховые галлюцинации. Но все же там кто-то был – человек, потому что на крик совы было не похоже.

Казалось, что голос доносился из клочка тьмы, в который я входила, чем дальше, тем темнее. У меня при себе был только телефон, он по-прежнему работал, и его света было достаточно, чтобы освещать себе путь. Благодаря бледно-синему слабому свечению моего сотового дорога стала видна где-то на пару метров. Я прошла по желтой двойной линии, которая в свете телефона стала желтовато-зеленой, и сделала еще несколько шагов вперед.

И тут что-то бросилось прямо на меня.

Сначала я подумала, что меня сбила машина, но света от фар не было. Тогда я предположила, что это какое-то животное, большое, способное растерзать меня и оставить освежеванной на дороге. Например, медведь, если он может ходить прямо и двигаться так быстро. Потом я снова услышала «ау», и поняла, что это был человек, такой же, как я, наверное, убийца или насильник, а может, сразу оба. Я уже начала жалеть о каждом своем решении, которые привели меня сюда. Слишком поздно мне пришло в голову, что я могла бы развернуться и убежать.

Но убийца знал мое имя. И еще у него тоже был с собой сотовый, оранжевый свет которого он направил мне прямо в лицо.

– Хлоя!

– Л-лондон?

Мой телефон освещал ее синим, ее меня – золотистым.

Если бы я физически не ощутила на себе ее руки, когда она полезла обнимать меня, то была бы уверена, что она призрак, вернувшийся, чтобы преследовать меня на этой пустой дороге. Но опять же, в машине она чуть было не откусила мне руку – а сейчас обнимала меня как ни в чем не бывало. Время повернулось вспять и свело нас вместе, чтобы начать все сначала? Она забыла, что говорила о моей сестре? Мы снова были друзьями? Она опять вернулась, живая и здоровая?

– Я думала, ты привидение, – говорила Лондон. – Решила, что все, у меня клинический случай, раз я теперь вижу призраков. Ты до чертиков меня напугала, Хлоя! Я чуть не описалась прямо тут, на дороге!

Мне пришлось спросить:

– А что ты делала на середине дороги?

Она покачала головой, стоя в светящемся синем ореоле. Ее уставшие глаза были огромными, а круги под ними казались еще глубже, еще темнее, чем когда-либо. Ее обесцвеченные волосы отражали свет моего телефона и стали того же оттенка, что и океан.

– Если честно, я не знаю, что случилось и как я сюда попала. Я снова отключилась.

– Снова?

– Со мной иногда так бывает. Иногда я что-то делаю, а потом оглядываюсь по сторонам и понимаю, что я уже в другом месте, делаю что-то другое. Или думаю, что я направляюсь туда-то, но забываю об этом, а потом вдруг бац! И я дома, как будто никуда и не уходила, а просто мне так показалось. Я сотни раз просыпалась ночью посреди грязи, как будто забывала лечь спать, так странно. – Лондон опять покачала головой, и ее крашеные волосы выбились из-за ушей. – Серьезно, это ненормально.

– Значит, ты не помнишь, что… ехала на вечеринку?

– Я говорила, что собираюсь на вечеринку?

Я кивнула.

– Видишь? Наверное, я отключилась. Как думаешь, может, у меня нарколепсия или типа того?

– Не знаю, – соврала я, – может быть.

Лондон сошла с дороги на траву на обочине. Она прислонилась к почтовому ящику, и я, посветив на него телефоном, увидела внутри нашу местную газету, а значит, мы вернулись в границы города, туда, где Лондон по-прежнему ходила и разговаривала, где мне не придется никому объяснять, как она умирала, снова и снова, где действовала иллюзия, созданная моей сестрой. Где я была дома.

Но это был и дом Лондон тоже. И в этом доме моя сестра выгуливала ее на поводке. И даже если Лондон хотелось сбежать, у нее никогда бы не получилось.

Мне стало интересно, что случится, если я толкну ее за городскую границу. Она снова исчезнет, как произошло совсем недавно? А потом окажется на нашей стороне? И на что это будет похоже – вспышка света и дым? Будет ли в воздухе рябь, как когда мы находились под водой? Я моргну – и она появится передо мной, как будто стояла тут все время?

А если она закричит, ее смогут услышать в соседнем городке? Если она забросит туда свою туфлю, та вообще приземлится? Вопросов у меня было бесчисленное множество.

– А что ты делаешь на дороге? – спросила Лондон. – Тоже отключилась?

– Я была в машине, в которой больше не захотела ехать, и вышла оттуда. Они уехали.

– А где Руби?

– Дома.

Она не стала спрашивать, кто был в машине, чему я очень обрадовалась. Было бы больно произносить это. Его имя.

– Просто невероятно, что ты тоже оказалась здесь! – сказала Лондон. – Это самое странное, что когда-либо случалось со мной, ну, за исключением того раза, когда я хотела попасть в молл «Галерея» в Пафкипси, но потеряла сознание, а когда очнулась, то вдруг оказалось, что я стою на мосту, ну, ты знаешь, на том огромном мосту через реку… Боже, вот был отстой так отстой! Но… ох, черт, Хлоя, ты чувствуешь? Сейчас мы промокнем.

И как только она сказала это, я почувствовала первые капли. Даже и не дождик, а так, брызги воды на своих волосах и голых плечах. Но потом дождь усилился и тяжелыми каплями стал падать на мои пальцы. Мы побежали под ближайшее дерево, чтобы спрятаться. Одежда тут же прилипла к телу, капли дождя свисали с наших ресниц и с кончиков носов. Вокруг шумело так, как будто на нас мчался поток воды, только сверху.

– Я должна попытаться дозвониться до Руби, – сказала я, думая о том, как буду все объяснять. Я подняла телефон, но в него уже залилась вода, его закоротило, и экран погас. Я нажимала клавишу, но ничего не происходило. Я снова нажала на нее, потом еще раз.

– Все нормально, – сказала Лондон. – Я уже позвонила. Как раз перед тем, как увидела тебя.

– Ты позвонила моей сестре? Ты сказала ей, где ты… где мы?

Она покачала головой.

– Я позвонила кое-кому другому.

Лондон оживилась, когда сквозь дождь пробился свет фар приближающейся машины. Она выпрыгнула из-под дерева и подняла свои тощие руки в воздух, чтобы остановить ее, хотя больше было похоже на то, что девчонка хочет броситься на крыло автомобиля, пока его не занесло на скользкой дороге и он не пропал из виду.

– Это Пит! – закричала она мне. – Руби сказала, что ему всегда можно позвонить и он сделает все, о чем ни попросишь. Я разбудила его, а он – смотри! – все равно приехал. Как она и говорила.

Руби говорила об этом и мне. Ради моей сестры, а следовательно, и ради меня, Пит был готов на все, и я могла позвонить ему в любое время с любой безрассудной просьбой, и его преданность Руби заставила бы Пита выполнить ее.

Видимо, она поделилась этим маленьким советом и с Лондон.

Когда машина остановилась, я вышла из укрытия, чтобы постоять с Лондон, мы обе промокли до нитки, Пит же широко улыбался.

– Секс втроем? – сказал он, наклонившись, чтобы открыть нам дверцу автомобиля. – Да черт побери! Залезайте.

– Фу, какой ты мерзкий, – ответила я, ожидая, что Лондон тоже скажет ему заткнуться, но она скользнула на заднее сиденье, забрызгав водой с волос весь кожаный салон, и я вынуждена была сесть спереди рядом с Питом. А значит, мне придется развлекать его болтовней.

– Вы промокли насквозь, – сказал он с толикой одобрения в голосе. – Но только посмейте испортить мне машину! Тогда…

Пит замолчал, так и не пригрозив нам, потому что отвлекся на то, что обычно происходит с футболкой девушки, когда та попадает под ливень.

Я скрестила руки на груди, чтобы он смотрел мне в глаза. И в это же самое мгновение дождь словно окутал нашу машину, завернулся вокруг нас толстой пеленой, закрывая нам весь обзор, а потом пелена исчезла, ливень прекратился, и хотя еще продолжало капать, мы хотя бы уже могли видеть дорогу.

– Как тебе удалось найти ключи? – спросила я, вспомнив, как Руби потеряла их. Казалось, с тех пор прошла целая вечность.

– Ты знала, где они?

Я пожала плечами.

Пит вздохнул и подергал уродливо торчащий пучок своей козлиной бородки, которую он должен был сбрить, и немедленно, потому что Руби ненавидела торчащие козлиные бородки, да даже любые попытки отрастить бороду, и он должен был знать об этом.

– Я искал их. Искал везде. В итоге мне пришлось заказать новый комплект ключей – для машины, для гаража, для дома, для всего. Но это же Руби.

Кажется, он даже не злился на нее. Пит покашлял, почесал свою старую мятую футболку с логотипом какой-то группы, которую я никогда в жизни не слышала, а потом развернул машину, чтобы отвезти нас в город.

Я поглядывала на Лондон в зеркало заднего вида. Чем ближе мы подъезжали, тем реальнее она становилась. Крепче, выносливее. Более настоящей.

И все же она была самой собой. Она была здесь, в другой машине, но на этот раз не пыталась выцарапать мне глаза. Лондон наклонилась к передним сиденьям и потянулась к магнитоле. Она опустила задние стекла и, хотя дождь не прекращался, впустила ветер, чтобы тот высушил ее волосы, но дождь снова намочил их. Она спросила у Пита, есть ли у него сигареты. Она не стала реальнее, чем раньше, – та же девушка, ничего в ней не изменилось, насколько я могла понять, за тем лишь исключением, что ее гнев на Руби испарился, а ее память словно стерли.

Сначала Пит решил отвезти Лондон. Мы уже почти подъехали к нашему городку, и он повернул к чаще деревьев рядом с тем местом, где, как я помнила, по словам Руби, жила Лондон. Только, как и в прошлый раз, когда мы стали довозить ее до самого дома, Лондон хлопнула Пита по плечу и сказала, что она хочет выйти здесь.

– Зачем? – спросил Пит. – Я довезу тебя до дома.

– Нет, и так нормально, – ответила Лондон.

Она открыла дверь и вылезла на дорогу под мелкий дождь. Потом махнула рукой, если так можно было назвать эту слабую попытку, а затем отправилась к полосе деревьев и исчезла в грозе, как совсем недавно в моих руках.

Пита, похоже, это ничуть не волновало. Он развернул машину, чтобы отвезти меня к Джоне, и даже не предложил отправиться за ней.

Но я внимательно вглядывалась в темную чащу деревьев. Чем сильнее становился дождь, тем темнее сгущались тени.

– Пит. Она идет в лес.

В этот момент я поняла, как близко мы находились от дверцы в воротах, которой Руби пользовалась как своим личным проходом. Она была за тем поворотом, недалеко. Может, у Лондон тоже был свой личный проход.

– Пит, ты знаешь, что находится за тем лесом?

Он бывал там раньше, миллион раз. Ему было прекрасно известно, что там лишь водохранилище.

– Она идет не в лес, – ответил Пит. – Она идет домой. Ее дом прямо вон там.

Он махнул рукой в никуда. Было слишком темно, чтобы показывать в определенном направлении.

– Она входит в лес, смотри!

Он остановил машину на скользкой дороге и обернулся. Мы оба обернулись, хотя было темно и сложно что-то увидеть.

– Так короче, – наконец произнес он.

– Жди здесь, – сказала я прежде, чем он смог остановить меня.

А потом я побежала, побежала через дождь, скользя в сандалиях по грязи, вскарабкалась по оврагу и вбежала в лес. Я пробиралась сквозь ветви и спотыкалась о камни, промокнув до нитки, до самых костей.

Капли дождя водопадом стекали по лицу, мешая видеть, что впереди. Тем не менее мне удалось заметить, как Лондон проскальзывает в темную прорезь в провисающем заборе и как исчезают там ее ноги. Я видела, как она вошла и больше не вышла.

Я подошла к забору и увидела за ним то, что, как знала, обязательно будет там, на горизонте, сверкающее черным, словно нефть. Водохранилище, из которого Лондон вышла только этой весной. Водохранилище, в котором, как я догадалась, она и проводила свои ночи.

19

Я вернулась

Я вернулась из леса. Когда я садилась в машину Пита, он ни слова не сказал про то, что я промокла насквозь. Просто открыл мне дверь и спросил:

– Нашла я ее?

Я покачала головой.

– Женщины! – произнес Пит. – Только запрети им что-то, и они сразу же сделают противоположное.

Я так сильно промокла, что не смогла ничего ответить и поэтому просто сердито зыркнула на него. Тогда он добавил:

– Руби все время выкидывала такие фокусы. Я привык.

Пит нажал на педаль газа, и машина двинулась в прежнем направлении.

– Думаешь, она будет дома, когда мы приедем? – спросил он.

– Да. Но знаешь что, Пит? Может, пока мне не стоит туда возвращаться. Давай пока поедем в город. Я должна сначала позвонить ей или дождаться ее звонка.

Я подумала, что она до сих пор не написала мне. Попросила провести время вне дома, но так до сих пор и не сказала, что уже можно вернуться.

– И почему девчонки никогда не могут сразу определиться? – пробормотал Пит, но тем не менее повез нас в центр города, как я попросила, и не возражал.

Я вытащила телефон, чтобы убедиться, работает ли он еще. С ним все было в полном порядке – и больше никаких бесчисленных уведомлений – поэтому я написала Руби.

ты в порядке?


Я не стала ждать ее ответа и сразу же отправила следующее:

мне уже можно приехать домой?


Молчание.

Остановившись у Грин, Пит заглушил двигатель и принялся что-то бормотать себе под нос, хотя все равно делал все, что я говорила. Вдруг он открыл рот, и я подумала, что сейчас услышу очередную пошлость, но Пит посмотрел на меня и просто сказал:

– Ради сестры Руби – все что угодно.

Он говорил так серьезно, словно под гипнозом, как будто это я околдовала его, но мне не нужны были эти лавры, да и, если уж на то пошло, Пита и не нужно было околдовывать. Он все равно продолжал бы следовать за моей сестрой, как и всегда. А все из-за того, что она что-то сделала с ним много лет назад, и с тех пор он ходил как в тумане, одержимый ею, едва способный одеться, и это несмотря на то, что Руби раз сто просила его отстать от нее.

– Пит, почему? Почему ты такой? Что она с тобой сделала?

– Кто? Руби?

Я кивнула.

Она разбила ему сердце, это само собой. Может, даже сделала это одной рукой, сжав его в маленький тугой шар. Может, она сделала это быстро, пока оно стучало у нее в ладони – вырвала его из груди Пита и все это время хранила в дальнем ящике комода, а он даже понятия не имел об этом.

Пит пожал плечами.

– Она была моей первой девушкой, – ответил он. – Моей первой… – Я прямо-таки видела, как крутились валики в его голове, словно ему стоило неимоверных усилий удержаться от очередной скабрезности. – Моей первой… э-э-э, во всем.

Я кивнула. Больше мне ничего не нужно было. Ни разрядов молнии, ни горячего, шкварчащего дыма. Все оказалось настолько банальным, что этого было достаточно.

– Спасибо, Пит. Спасибо, что подвез.

– Не благодари меня, я просто служба такси.

Я старалась придумать, что можно было сказать ему, чтобы он не выглядел таким жалким, но он снова заговорил:

– Я не против. Честно. К тому же ты так сильно напоминаешь мне ее, что если что-то нужно тебе, для меня это все равно, как если бы что-то понадобилось ей. И мне это типа даже нравится, понимаешь?

– Понимаю, Пит.

Он чуть склонил голову, приложил ладонь к глазам, прищурился. Люди всегда так делали, когда хотели увидеть во мне частичку нее. Парни так делали. Парни все время так делали.

– Я понимаю, что мой брат находит в тебе. Нашел в тебе то есть. Ему же хуже.

Я покраснела, когда он повторил глагол в прошедшем времени.

– Тебе лучше не рассказывать об этом своей сестре, – сказал Пит.

– Я и не собиралась.

– Просто… Просто будь осторожна с тем, что говоришь ей.

И в этот самый момент нас напугал громкий стук по капоту машины. Я посмотрела через мокрое от дождя лобовое окно, ожидая увидеть нашего городского сумасшедшего, Дова-Повсюду, который забрасывал машины палками, если считал, что они припарковались не в том месте. Но глаза, вглядывающиеся в меня через стекло, не были глазами Дова. Это были бледные, отчужденные глаза женщины. Она стучала по капоту рукой.

Я повернулась к Питу:

– Как думаешь, что ей нужно?

– Ты, очевидно. Она не моя мать.

Мне хотелось отречься от Воробья, сказать, что Руби была для меня большей матерью, чем она, и что, вообще, это слово бессмысленно, что оно не должно иметь юридической силы и что какая-то биология еще ничего не означала… но еще мне было немного жаль ее, мне не хотелось, чтобы она вот так, под дождем, стояла у машины. Я только сейчас заметила, что Пит остановил машину как раз напротив «Виллидж-Таверн». Мы были практически у нее на пороге.

– Э-э-э, мне кажется, она хочет поговорить с тобой, – сказал Пит, потому что она упорно не желала уходить. – Сходи. Я присмотрю за тобой и заодно выпью пивка.

И вскоре я уже сидела напротив женщины, которую мы с Руби неохотно называли своей матерью.

Ее близость вернула меня в воспоминания о детстве.

Как я стояла над ее кроватью без простыней, а она спала уже тринадцать часов подряд. Как пыталась расшевелить ее, отключившуюся в кресле, ранним утром перед школой. Как мы с Руби бросали в нее изюм из пакетика со смесью сухофруктов и орехов, потому что не ели его, даже если он был в шоколадной глазури. Как мы наблюдали, как она вырубается прямо за рулем двигающейся машины.

В большинстве моих воспоминаний мать была в бессознательном состоянии.

Она выглядела совсем изнеможенной. Одни ее волосы, наверное, весили больше, чем она сама. Тяжело вздохнув, мать сказала:

– Она знает, что ты здесь?

Я покачала головой.

– Нет, но она может написать мне в любую минуту, и тогда мне придется уйти.

– Я просто хотела повидать тебя. Без нее.

– Зачем?

– Ты моя дочь, – ответила она, но как будто на автомате, и я не поверила ей.

Я оглядывалась по сторонам, стараясь не смотреть на нее. Внутри бара было темно, как мне и представлялось. Это было тускло освещенное помещение с низкими потолками, уставленное покосившимися столами, с барной стойкой у стены, за которой к нам спиной сидел Пит и хлебал пиво. Мне еще не было двадцати одного, а значит, мне нельзя было находиться здесь, но никто, похоже, не собирался меня выставлять. Помешать этому семейному воссоединению могла только Руби, но ее здесь не было.

В этом баре наша мать проводила почти все свое время. Может, за прошедшие два года Воробей даже жила в этой темной дыре, позабыв, как выглядит солнце, и о ней все тоже позабыли. Вот что бывает, когда Руби больше не обращает на вас внимания. Вы как будто перестаете существовать.

– Ты хотела мне что-то сказать? – спросила я.

Она кивнула, глядя на свои руки. Мать носила много колец, не меньше восьми. Все они были куплены за гроши на блошином рынке, камни, подходящие к месяцам, в которые она не родилась, почернели от времени, серебро сжималось вокруг ее пальцев с разбухшими костяшками. Именно поэтому, говорила Руби, не стоит носить кольца так долго – кто-то к старости усыхает, кто-то полнеет, но ты никогда не узнаешь, каким будет твое тело.

– Она сказала мне не видеться с тобой, – призналась моя мать. – Сказала не приходить в гости. Не звонить. Сказала, что сообщит мне, когда…

Она подняла свои водянистые глаза, в которых мелькнул страх, но больше ничего не сказала.

Я не верила в ее отговорки. Мысль о том, что все это время мать хотела увидеться со мной, тем более если учесть, что мы жили в одном городке, казалась мне абсурдной.

– Руби не запрещала тебе видеться со мной, – ответила я. – Она бы не стала говорить ничего подобного.

Судя по выражению ее лица, она была трезвее, чем обычно, и если бы я сказала правильные вещи, задала правильные вопросы, она смогла бы вполне здраво ответить мне.

– С ней с самого начала было что-то не так, – сказала Воробей. – Мать всегда знает, когда с ее ребенком что-то не то, она чувствует это.

Должно быть, она помнила другую Руби, которой я не знала. Она видела в ней то, чего я не могла видеть. И не хотела.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила я. – С Руби все нормально.

– У нее есть это умение, разве не замечала? Оно всегда у нее было, с самого детства. Умение заставлять других делать вещи за нее. Получать то, что она хочет. Говорить то, что она хочет, чтобы ты сказал.

Я пожала плечами. Это было правдой, ну и что с того?

– Ты не сможешь ее остановить. Даже если будешь стараться изо всех сил.

Я посмотрела на Пита, хотела одними губами прошептать ему: «На помощь!», чтобы он спас меня от нее, но он был слишком поглощен своим пивом.

– Я должна была быть рядом с тобой, Хлоя, – говорила моя мать. – Не оставлять тебя с ней. Прости меня.

Она уже и раньше говорила мне подобные вещи, просила прощения за то, что оставила меня одну: так было каждый раз, когда она трезвела и приходила повидаться со мной. Неважно, что я отвечала ей. Я могла напевать, заткнув пальцами уши, могла понюхать лук, чтобы заплакать. Все это было так непостоянно. Вечным могло считаться лишь то, что говорила мне Руби.

Но в тот момент я поняла, что, несмотря ни на что, не злилась на нее. Может, другая бы девочка и злилась на такую мать, как она, но Воробей не знала, что мне не нужна мать – у меня была Руби. Мое сердце принадлежало ей.

– Сколько ты уже выпила? – спросила я. – Будешь ли ты помнить это завтра утром? Я имею в виду наш разговор?

– Я помню все, – четко и осторожно произнесла она, как будто хотела, чтобы эти слова уложились в моем сознании. – Все, Хлоя. Каждую мелочь.

Стоило ей сказать это, как в темной комнате стало еще темнее. Я была уверена в том, что именно это она и хотела донести до меня. Ни сожаления, ни любовь, ни то, какой властной могла быть Руби, – нет. Она понимала, что я видела, и хотела, чтобы я знала об этом.

Из всех жителей городка – в том числе и Лондон – она была единственной, кто все понимал.

– Ты помнишь… – начала я, в любой момент ожидая сообщения от Руби, которая попытается заставить меня замолчать, ожидая, что кто-нибудь попросить меня предъявить удостоверение личности, что у Пита закончится пиво. Я ждала любой преграды, но ничего не произошло. – Ты помнишь ту коробку, которую отправила мне в Пенсильванию, когда я переехала к папе?

Она мрачно кивнула.

– Перья рассыпались по всему полу.

Мать ждала. Она знала, что я собиралась сказать.

– И тот некролог. Из газеты городка через реку. Ты помнишь, как отправила и его?

Пелена на ее бледных глазах была непроницаемой и оставалась на месте, сколько бы раз она ни моргала. Как запотевшее лобовое стекло, которое не очистят даже дворники. И, глядя в эти глаза, я думала, что она понятия не имела, о чем я говорю. Она никак не могла знать.

Но мать сказала:

– Бедная девочка. Бедные ее родители.

Нет, она точно знала, о чем я говорила.

– Я же сказала тебе, я помню все, даже то, что не хочу помнить. Я помню, что было прежде, помню, что стало потом, и помню, когда все изменилось. И теперь ты дома.

Меня словно обожгло огнем. Пальцы словно кололи раскаленные иголки, по телу пробегали волны жара.

– Но… как? – спросила я и понизила голос: – Больше никто не помнит.

– Она разрешает мне. Она всегда разрешает мне помнить.

Наша мать рассказала больше, чем я даже могла предположить, и потому что этого хотела Руби. Но представьте пьяницу, известную на весь городок тем, что она отключается в супермаркете и отсыпается после запоев в городской тюрьме – никто никогда бы не поверил в то, что она говорит. Представьте себе, как, должно быть, ее сводило с ума это проклятье помнить все. Руби поступила ужасно жестоко. Но я считала, что наша мать заслужила это.

– Знаешь что? – вдруг сказала она. – Тебе не стоило сюда приходить. Не надо было мне просить тебя об этом. Не надо мне было подходить к машине… – Мать встала. – Тебе пора.

И тут, как по мановению волшебной палочки, раздалось жужжание. Как будто мотылек решил укрыться здесь от дождя и теперь взбирался по моей ноге и колотил своими крыльями по моим джинсам, чтобы я выпустила его. Но это был мой телефон, установленный в режим вибрации. Это было сообщение от Руби – сестра отправила его только что, в эту самую минуту, чтобы показать мне: она знала, где я находилась. И с кем.

Но в самом сообщении не было ни слова об этом.

тебе уже можно приехать домой. нужно собрать вещи. нельзя больше оставаться в этом доме. мы уезжаем


Мы уезжали от Джоны? Видимо, разговор у них не сложился.

Я смотрела на нашу мать, первого человека, от которого мы съехали, забрав все свои вещи. Руби тогда было семнадцать, мне одиннадцать с половиной, и мы решили, что лучше будем жить в своем бардаке, чем делить бардак с ней.

Я ответила на сообщение:

ты можешь забрать меня? птму что я не на грин


Задержав дыхание, я прочитала ее ответ:

позвони Пити. он всегда сможет тебя подвезти


20 Это из-за меня

Это из-за меня все случилось, только из-за меня, но тогда я еще об этом не знала.

Все началось, когда я окунула в воду палец. Когда сделала то, чего Руби просила меня делать. И дальше больше: мальчишки, поездка за город, встреча с матерью, которая была последней, с кем бы Руби хотела, чтобы я разговаривала… все эти поступки исходили из моей кожи, словно лихорадочный жар, когда я вышла из машины Пита прямо в ее объятия. Мне даже не нужно было говорить, что что-то не так – она и так знала. Только раньше Руби это чувствовала, а теперь знала наверняка.

Но она была не единственной.

Кое-что еще тоже знало.

Я опустила глаза. Грязь, густая и мутная, коричнево-зеленая, перемешанная с ветками, листьями и мусором, медленно ползла к моим лодыжкам. Водохранилище каким-то образом пробралось сюда. Оно запустило свои пальцы на гравийную подъездную дорожку и грязный задний двор. Вода поднялась местами высотой не больше десяти дюймов, но их хватило, чтобы затопить землю и стянуть обувь. Даже на веранде была вода.

Руби вытащила меня на высокий камень, один из немногих оставшихся от тропинки, протянувшейся от подъездной дорожки к парадному крыльцу. Мы стояли вместе на этом высоком камне, прижавшись друг к другу, как будто слившись в одну фигуру, только она была выше и смуглее и на ней были высокие рыбацкие сапоги. Я же была просто собой.

– Оно поднимается, – сказала сестра. – Я понятия не имею почему, но оно поднимается.

– Да, но дождь уже закончился. Может, уровень воды скоро опустится?

– Может. А может, нам придется делать лодку.

Я посмотрела назад, на подъездную дорожку, где разворачивался Пит. Она только что была лишь скользкой от грязи, но по ней еще можно было передвигаться, а теперь огромные лужи воды затапливали и ее. Вода наступала, пробивая себе дорогу. Пит ругался и пинал увязшие шины. Водохранилище вышло из берегов, но как оно поднялось сюда – на вершину холма – через шоссе, забор и бетонные преграды?

Это было необъяснимо, как и многое из того, что произошло с тех пор, как я вернулась домой.

Нет, дождь здесь был совсем ни при чем, поняла я, нас не спасало то, что мы на холме. С высокого камня, в свете всех ламп, включенных в доме, мне было видно, что холм, на котором стоял дом, теперь был одним целым с необъятным водохранилищем. Поверхность воды была гладкой, казалось, что ее уровень везде одинаков. Когда-то раньше между холмом и водохранилищем была дорога – двухполосный отрезок Двадцать восьмого шоссе. От него ничего не осталось. Теперь вообще было непонятно, где заканчивалось водохранилище и начинался дом. Теперь казалось, что мы жили на берегу огромного неспокойного океана.

Воды водохранилища высвободились из своих стен, поднялись сюда, подкрались к нам, обхватили нас своими холодными пальцами. Оно пришло к нам.

И все из-за меня.

Руби балансировала на высоком камне, не отпуская меня, и пыталась придумать, что нам делать. Я молчала, хотя мое молчание вряд ли могло чем-то помочь, но она все равно продолжала крепко держать меня, чтобы я не соскользнула. Я подумала о Лондон, надеясь, что ей удалось выбраться. И сразу же вспомнила, что ей ничто не угрожает. Она могла отлично дышать под водой.

Питу понадобилась бы буксировка, чтобы уехать, да и на машине Руби, низеньком «Бьюике», вряд ли можно было отсюда выбраться. Из дома вышел Джона и сказал, что вода уже в подвале и ему потребуется взять в аренду насос, чтобы откачать ее, но в остальном дом в полном порядке и нам лучше зайти внутрь и обсохнуть.

– Ты взялся указывать, что мне делать? – рявкнула на него Руби, она и без того была озадачена, и ее терпению пришел конец.

– Но дождь уже кончился, – сказал Джона. – Вода скоро уйдет. Заходите уже в дом.

Она дерзко покачала головой. Но потом оглянулась на небольшое озеро, в которое превратился задний двор и на котором ее веранда казалась дрейфующим островом, и передумала.

– Мы поднимемся наверх, – объявила она. – Джона, завтра нас здесь уже не будет. Сделай так, чтобы моя машина смогла проехать по подъездной дорожке.

Подавленный Джона подошел ближе, капли с мокрых волос слезами скатывались по его татуировкам. Он понятия не имел, каким мы видели его, на кого он был похож, когда произнес:

– Детка, ты же несерьезно! Ты собираешься уехать только потому, что затопило подвал?

Я знала наверняка: моя сестра не была его «деткой». Она никому не позволяла так с собой обращаться, даже когда действительно была маленькой. Когда парень так называл ее, можно было не сомневаться – он терял Руби навсегда.

– О, подвал всего лишь одна из причин, – сказала моя сестра. – Остальные причины тебе известны. Не вынуждай меня перечислять их в присутствии моей младшей сестры.

Видимо, мы с Питом приехали в разгар их ссоры. Я старалась не смотреть на них, быть тактичной. А вот Пит смотрел, что было некрасиво. А потом заговорил, что было еще хуже:

– Эй, а как же я? А если ты скажешь это в моем присутствии?

– Как же ты? – спросила она. – Если не сможешь уехать отсюда, спи в машине.

Она шагнула с камня туда, где, казалось, было помельче. Вода была не очень глубокой, но темной, как камень, на котором мы стояли, пряча в себе все, что захватила, даже носки сапог. Руби попыталась обойти Джону, но он не пропустил ее, а схватил ее за руку, удерживая на месте.

Это было все равно что смотреть на блестящего бесстрашного жука, который хочет улететь, но переливающееся крылышко которого прижали булавкой. Руби пыталась освободиться, но Джона держал ее крепко. И вот она перестала сопротивляться, но он не ослабил хватку. Я больше не могла на это смотреть. Мне пришлось отвернуться.

– Ой, – услышала я ее голос. – У меня будет синяк.

– Не будет, – ответил он.

– Будет, еще как. Через час у меня на локте появится огромное лиловое пятно. Но у меня есть два свидетеля, которые скажут, откуда оно взялось.

Джона что-то забормотал – наверное, пытался лебезить, извиняться по-всякому, – потом раздался какой-то шорох и чавкающие звуки: видимо, Руби решила воспользоваться склизкой грязью под своими ногами. Я украдкой взглянула на них. Они стояли перед домом, он по-прежнему держал ее за руку, но уже не так крепко, как будто теперь опасался касаться ее и в то же время боялся отпустить. Его рубашка была заляпана грязью.

– Ты не можешь так поступить со мной, Руби, – тихо сказал Джона.

Но я его слышала. У меня были уши Руби – таких же формы и размера, со сросшейся мочкой. А Руби могла услышать, как ты грызешь ногти, даже будучи на другом этаже, и закричать, чтобы ты сейчас же перестал. Она могла слышать твои мысли, если ты думал достаточно громко, положив голову ей на плечо. Она могла услышать, что происходило на другом конце города.

Я отчетливо слышала голос Джоны, и тут он сказал моей сестре самые жалкие слова, которые только мог сказать взрослый мужчина, эти четыре пугающих слова: «Но я люблю тебя!» Еще же хуже было то, что он, помолчав, произнес потом: «А ты разве меня не любишь?»

Она не ответила. Она не отвечала так долго, что я уже начала думать, что Руби забыла о том, что они разговаривали, а мы с Питом молча наблюдали. Это было жестоко – то, как моя сестра медлила с ответом, ужасно, отвратительно, но в то же время так круто, что хотелось уметь так же.

Она убрала его пальцы со своей руки и потерла локоть. Потом взяла его ладонь в свою и положила ему на грудь, прямо туда, где сердце. Затем отпустила его, и он остался стоять с прижатой к груди рукой. Свою руку она убрала.

– С чего ты взял, что я тебя люблю? – сказала Руби.

Она пошлепала к дому, попросив меня знаком подождать чуть-чуть. Это «чуть-чуть» показалось мне ужасно долгим: оно вмещало мое балансирование на камне, Джону рядом, уничтоженного ее словами, и Пита, наоборот, приободрившегося, гадавшего, удастся ли ему получить второй шанс. Но вот она пришлепала обратно ко мне, так быстро, как только могла. В ее руке была пара галош, и Руби по очереди надела их на меня. Сестра бросила последний взгляд на темное неспокойное море позади дома, как будто они выиграли этот раунд, но следующий будет за ней, и мы пошагали ко входной двери, открыли ее за отверстие, где должна была быть ручка, и вошли в дом, оставляя грязные следы, которые потом кому-то придется убирать.

Меня не особо волновало, что она порвала с Джоной. За все эти годы я повидала много расставаний: какие-то были быстрыми и забывались так же быстро, какие-то – медленными и мучительными и требовали судебных запретов. Во время некоторых по комнате летали продукты, а в особо тяжелых случаях – что-нибудь посерьезнее, типа ботинок. Иногда было очень много слез. Но почти всегда, за редким исключением, уходила именно Руби. Она поворачивалась спиной, ее длинные темные волосы развевались вслед… Это была ее фирменная подпись, чтобы ее всегда помнили.

Но в этот раз она, казалось, была расстроена. Сестра терла глаза, и я не была уверена, что именно она вытирала – слезы или следы грязи. Может, дело было в доме, потому что раньше у нас никогда не было собственного дома. А может, она оплакивала свою веранду.

Сейчас мы были одни, и я хотела рассказать ей, что видела: как Лондон исчезла, а потом снова появилась на дороге, как она улизнула от нас, чтобы спуститься на ночь в водохранилище. Но если я собиралась рассказать ей об этом, то мне предстояло объяснить, как мы оказались за границей города. И мне пришлось бы признаться, что я догадалась, что происходит, когда Лондон пересекает ее. Что чары Руби действуют только здесь, в нашем маленьком городке.

А значит, если мы уедем, он рассыплется в прах.

– Нам нужны припасы, – сказала Руби, оставляя грязные следы по всей кухне. – Мы проведем ночь наверху и не будем спускаться. Так, на всякий случай.

Она забирала в охапку все, у чего не кончился срок годности: пакетики с орехами, горбушку хлеба с корицей, парочку немного перезрелых бананов, гроздь винограда. И ей каким-то образом удалось добыть чистую тарелку, чтобы все в нее сложить. Из-за этой чрезвычайной ситуации нам пришлось отказаться от нашей диеты. Потом сестра потащила меня наверх, через ворота.

Я знала, как работает ее ум. Однажды, много лет назад, когда у нашей матери была компания, Руби вывела нас из окна на крышу, затем на ветку дерева, затем на шпалеру соседей, а потом на их крыльцо, где мы прятались до утра. А все потому, что, если ей не нравилось то, что происходило, она предпочитала не смотреть. Иногда она уходила даже до самой возможности того, что что-то произойдет: она выскальзывала из машины прямо перед поцелуем, предвкушая момент отказа еще до самого отказа. Если бы сейчас остались хоть сколько видимые участки дороги, мы бы уже неслись по Двадцать восьмому шоссе. Но в нынешней ситуации нам оставалось лишь ждать и надеяться на утро.

Когда мы поднялись наверх, Руби закрыла дверь своей спальни и повернулась ко мне. Что ж, пришло время для разговора. Сейчас мне придется все ей рассказать.

Но она перехватила инициативу.

– Они знают, что ты вернулась, Хло. Объясни мне, как они узнали? Ты ходила плавать, несмотря на мой запрет, да? Проскользнула туда тайком?

Я все отрицала. Едва коснуться воды не то же самое, что нырнуть в нее. Легкое прикосновение пальцем не могло стать причиной происходящего. Или могло?

Чем больше я отпиралась, тем сильнее становилось ощущение, что в доме кроме нас было что-то еще. Этот запах – им провоняла вся мебель, дерево сочилось им, капельки конденсата выступили на поверхности. Воздух в комнате стал прохладнее, слишком прохладным для лета, для суши. Мы словно очутились глубоко под водой вместе с тем, что осталось от Олив, от его характерного холода сжимались даже мои кости.

Я подумала о том, что она сказала. Они. Значит, Руби тоже ощущала их присутствие.

Я заставила себя задать этот вопрос:

– Думаешь, они пробрались в дом?

Ее лицо застыло, и я похолодела еще больше, отступила на шаг к огромной кровати со столбиками, а потом забралась на кровать, чтобы мои ноги не касались пола.

Стены смотрели на нас, зная, о ком мы говорили, но не звали их. Тени на краске превращались в мрачные лица, с глазами такими же большими и серьезными, как у моей сестры, только без ресниц и необходимости моргать. Пальцы на ногах сжимались и чернели, соски свисали до пола, как дополнительные пальцы. Свет от лампы стал тускнеть, зеленые тени душили друг друга за длинные шеи.

Можно было подумать, что жители Олив поднялись на поверхность и ждали, когда мы начнем говорить. Они вырвались на свободу и старались заглушить свои первые за последние сто лет земные вдохи, чтобы слышать, что она будет говорить про них. Они ползли по холму, скользили по крыльцу, прижимали свои липкие руки к стенам. Они не боялись заноз. Они нашли «вдовью площадку». Они прижали свои мокрые уши к оконному стеклу и слушали.

Возможно, так оно и было. Возможно.