Писатель молчал.

– У любого человека есть выбор. Всегда, – мягко добавила Мария. – Но выбор должен делать сам человек, а не кто-то за него. Не умножай горе в этом мире, его и так достаточно. Ладно, я сейчас пойду пока к Мирочке, а ты… А вы все вместе приезжайте в гости, когда надумаете, хорошо?

Так неожиданно прозвучало это приглашение. Ведь приглашал… ангел. А не подружка жены. Вот так запросто. И Денису стало так спокойно.

– И вот еще что, – обернулась в дверях Мария. – Тебе придется с ним встретиться. Он примчится сразу, когда я уйду. Пока я рядом, он ничего не может, но я не стану вечно держать тебя под зонтиком. Пора учиться защищаться самостоятельно. И защищать тех, кто тебе дорог. Он будет говорить то, что покажется тебе правдой. Как всегда. Пожалуйста… оставайся сильным. Помни от тех, кто любит тебя. И знай о том, что, если ты выберешь первый вариант, ты спасешь всех нас. И это не пустые слова – если бы в Содоме и Гоморре нашелся хотя бы один, сделавший правильный выбор, – города бы стояли по сей день. Как стоят Вашингтон и Берлин.

Дверь за Марией закрылась.

– Не очень-то мне по вкусу ее духи, – раздалось вдруг за левым плечом Дениса; он даже не успел опомниться. – Ладан напоминают, ну и дрянь!

Вишняков подскочил – да, это был именно он. Лукавый… Одетый с иголочки, свежий и благоухающий дорогим парфюмом.

– Ну, что еще с тобой случилось? – участливо осведомился «друг». – Голова болит? А так?

Он сделал неуловимое движение пальцами, и перед глазами Вишнякова заплясали вспышки, а в самой голове взорвалось одно за другим несколько белых солнц. Боль была невыносимой, писателя скрючило в позу эмбриона, а под черепом едко плескалась только одна мысль: «Хочешь меня убить? Вперед, и проблема сразу решится».

Если он умрет, роман никогда не увидит свет. Никакой из вариантов. А Миру с детьми защитит Мария.

– Ой-ой, прости, – всплеснул руками «друг». – Я ж наоборот хотел!

И боль немедленно отхлынула, оставив взамен себя блаженство.

«И ты думаешь, что сейчас, после этой демонстрации твоей силы, я немедленно сделаю то, что ты хочешь? А не пошел бы ты», – расслабленно подумал Вишняков, не открывая глаз.

– Все-все, больше не буду, – пообещал дьявол. – Я просто слегка разозлился. Уж очень ты нерешительный. В самом деле, как барышня. Тебя гложет червь сомнений? А как ты хотел? Естественно, тебе так просто не дадут нормально работать – тем, кто мне помогает, во все времена приходилось туго, слишком уж невыгодно, чтобы существующий порядок, а точнее сказать, царящий хаос был нарушен. Ну что ж, милый, готовься к новому монологу. А я, твой верный актер и слуга, всегда готов тебя развлечь, как принца датского… Итак, чем она так напугала тебя, эта девочка Мария?

Он присел на диван рядом с Вишняковым, аккуратно поддернув идеально отглаженные брюки.

– Сатанинскими заповедями? Но ведь не я их придумал, это очередная уловка. Знаешь, такой текст-новодел, чтобы настроить всех вас против меня. Мир так устроен, в нем нужно противостояние. И по какому-то абсурдному стечению обстоятельств меня сделали тем злом, против которого надо бороться. Меня изображают в стрр-рашных обличьях, хоть к зеркалу не подходи; про меня рассказывают ужастики вроде «Ребенка Розмари» или «Омена», а ведь это все неправда. Покажи мне хоть один пример моего зла. Кому я, лично я сделал что-то плохое? У тебя нет ни одного свидетельства, и ни у кого нет. Историка давай мне припомним, ага? Я ему тридцать лет жизни подарил на любимое дело, архивы изучать. Он что, на меня эти тридцать лет потратил? Нет, на себя. На свое любимое дело. И немудрено, что помер, надорвался. Придумал сам себе, что Господь его за это покарает. Да-да, ведь карает Бог. Ну, и покарал. Что хотели, то и получили… Чайку-то попьем?

– Делай что хочешь, – отвернулся Вишняков.

– Какой ты сегодня негостеприимный, – заметил дьявол. – Недружелюбный. Простить не можешь головную боль? Ну, хочешь, еще раз извинюсь? Я больше так не буду. Честно.

«Да хоть в котле меня вари, – почти безразлично подумал Денис. – Я тебе больше не верю. И не боюсь ни тебя, ни твоих штучек. Реальны они, или это все в моей голове – мне плевать».

– Да не хочу я тебя запугивать, – всплеснул руками «друг». – Мне ведь соратник нужен, а не биоробот. Апостол, как у Него. А ты сейчас в таком состоянии, что «единственное, что вернет вас к жизни, это две стопки водки с острой и горячей закуской».

– Спасибо, – криво и бледно улыбнулся Вишняков. – «Мастера и Маргариту» я отлично помню. Но жена меня уже с утра реанимировала именно этим.

– Эх, мой косяк! – нимало не смущаясь, воскликнул дьявол. – Но я ж не мог прервать ваш тет-а-тет на троих… А круто ты вчера в «Джуманджи», а?! Прими мои восторги! Нет, я не издеваюсь, честное слово! Это была просто репетиция… так сказать, эскиз! Так оно и случится в самом деле, только напиши ты уже роман, а? Ведь совсем немного отшлифовать, ведь хорошо же!

На журнальном столике возле дивана возник натюрморт – крепко заваренный чай, восточные сладости.

– А что касается заповедей, – вкусно отхлебнул из чашки тонкого фарфора лукавый, – вы же давно негласно переписали их под себя. Скажешь, нет? Ну, давай перечислим хотя бы пять последних. «Не убий!» – говорит ваш Патриарх, а потом его попы освящают ядерные ракеты, способные стереть с лица земли город-миллионник. Вам этого мало, ваш государь, не забывающий причащаться, благословляет создание подводного дрона, который одним чихом превращает пол-Америки в радиоактивное болото.

Знаешь, сколько сейчас ведется войн? Сорок две. Ты их даже не перечислишь. Каждые двадцать секунд в мире убивают одного человека. Миллионы банально морят голодом – четверть населения Африки недоедает, тогда как плодородные пояса засевают рапсом, чтобы делать биодизель, а половина зерновых перерабатывается в алкоголь. Кстати, об алкоголе – все прекрасно знают, что это один из самых страшных наркотиков, но никому и в голову не придет его запретить, поскольку доход от продажи алкоголя в разы превышает доходы от оборота наркотиков.

Милый мой, я вечно могу говорить об этом! Даже синематограф кишит сценами насилия. Включая детские мультяшки. Что там еще? «Не укради!» Ага, щас. Вокруг воруют все и всё. Причем те, кто ворует по-крупному, как правило, уходят от наказания, а те, кто вынужден воровать в магазинах, чтобы прокормить себя, попадают по полной, на всю катушку, от звонка до звонка, и дохнут за решеткой или выходят на волю законченными уркаганами. Далее, «не прелюбодействуй!». Но именно этим вы все и занимаетесь с утра до вечера. Спите с кем попало – просто так и за деньги, не гнушаясь ничем, оправдывая свое поведение «гостевым браком», страстью и тем, что секс – просто такая же потребность, как еда и сон, поэтому не важно, с кем и когда. Теория стакана воды – милейшая вещь! Веришь, я не знаю ни одного человека старше семи лет, который ни разу хотя бы не подумал об этом. Например, один мой знакомый Денис. Что Маргарита хороша, чертовка, а? Зря ты не принял ее предложение. Избавился от воспоминаний – глядишь, перестал бы вести себя как размазня, еще и денег бы приплатили. Кстати, о других потребностях. Как насчет чревоугодия, разве это не грех? Но иногда мне кажется, что вы живете только для того, чтобы набить брюхо и залить сверху чем-то пьянящим. Жратва у вас возведена в культ, вы строите ей храмы, возводите памятники и даже в пост ухитряетесь проводить ярмарки постной кухни, хотя, скажу тебе по секрету, пост – это прежде всего воздержание от наслаждений. Дурное, кстати, занятие, но это так, между нами…

Дьявол явно веселился. А что ему прикидываться, ему действительно было весело. Но в Денисе что-то уже изменилось. Он знал, что многое из того, что говорит лукавый, – чистая правда. И что с того?

Да, в этом мире были Гитлер и Сорос, Менсон и Чикатило; да, в нем были Герника и Хиросима, Хатынь и Дом профсоюзов в Одессе. Но нашлось много светлого, того, на что стоило равняться. Дьявол хорошо знал пороки человека, но знал ли он его добродетели? Помнил ли о тех, кто ценой своей жизни спасал других, кто бескорыстно отдавал кровь жертвам катастроф, кто помогал больным детям и бездомным животным? В мире есть тьма, но когда светит свет, тьма прячется от него как можно дальше.

Потому остальное было уже неважно.

– Вы недовольны даже теми телами, которые вам дал ваш любящий Боженька, – не чувствуя изменившегося настроения Дениса, продолжал как ни в чем не бывало лукавый. – Добро бы вы их только разрушали – пьянством, обжорством, табаком, веществами! Куда хуже, когда вы начинаете их украшать. С каким маниакальным рвением вы переделываете свои тела с помощью силикона и ботокса! И не только тетки… прошу прощения, дамы. А мужчины со своими телами вообще творят такое, что мне, как честному лукавому, и выговорить-то страшно! Нет, это, наверное, нормально, переделывать свой внешний вид под стандарты своей нравственности… чтобы снаружи выглядеть так же отвратительно, как и изнутри. Человек – вот носитель зла на этой земле! И я тут совершенно ни при чем. Более двуличного, жестокого и лживого существа, чем человек, не существует. Святость на устах и чернота в душах – вот ваш образ. Не я порождаю маньяков, педофилов и прочих существ, достойных попасть в бестиарий, – это делаете вы сами и ваше общество. А все они – это лишь ваше лицо, частичка которого есть в каждом из вас в большей или меньшей степени…

«Где-то я уже это слышал, – подумал вдруг Вишняков. – А, так ведь «Пила» говорил, Джон Крамер. И ведь определенная логика в этом есть. Логика маньяка…»

Перед мысленным взором Дениса столкнулись две логики: стройная логика света и уродливая логика тьмы. И выбор больше не казался таким уж сложным.

– Они не мои создания, а отражение вашего внутреннего мира, которое вы так охотно тиражируете в своей культуре, – говорил дьявол, как ни в чем не бывало прикусывая лоснящийся финик. – Даже ваш высокоморальный Достоевский воспевает кого? Маньяка Раскольникова, развратника Свидригайлова, проститутку Мармеладову! Что говорить о других! О Мерлине Менсоне, гордо носящем имя убийцы беременной женщины, о Мадонне…

Вот такие вы на самом деле – жестокие, агрессивные, до ненасытности алчные, развратные… Христиане! Прелесть какая. Хорошенькое общество. Вы поклоняетесь Ему. Вы строите храмы Ему. Ставите Ему свечечки и даже пишете имя Его с большой буквы – мое-то, понятно, с маленькой, уж куда нам, рылом не вышли… Но даже в своей святости вы чудовищно двуличны. Одной рукой вы готовы воровать и убивать, а другой делать пожертвования. Сначала вы строите храм, затем разрушаете его, чтобы построить на его месте что-то другое. Вы выкапываете из земли останки людей, которые действительно жили по Божьим заповедям, и к святым мощам выстраиваются толпы тех, кто даже близко не должен подходить к этим останкам, дабы не осквернить их. Что же это за вера такая, позволяющая делать деньги на «гастролях» святых мощей, которым нужно покоиться с миром в земле? Что же это за мораль, когда истинно верующих людей считают неудачниками и презирают? Что это за общество, где встречают только по брендовой одежде и дорогим часам, а если человек гениален и талантлив, но выглядит как бомж, то он не стоит для вас и пустого места? Но при всем этом так удобно свалить на меня все зло, которое царит вокруг, а ведь меня с вами нет, меня не пускают в ваш мир – с вами только Бог. Я не стою за спиной политиков, которые воруют, не помогаю убийцам, и не моими руками разрушается то, что, как вы говорите, создано Богом. Вы и без меня дошли до точки. Точнее, до ручки.

Дьявол, по-видимому, совсем не устал, выплевывая тираду за тирадой. «Когда много говоришь, невольно выдаешь себя», – вспомнил Денис фразу из какого-то детектива. «Я не стою за спиной политиков»? Но кому поклонялось то самое Аненербе, о котором рассказал Денису Золотарев? Кому поклоняются бесчисленные тайные общества, включая Трехстороннюю комиссию, комитет Трехсот, Бильдербергский клуб? Богу или…? Чьи знаки украшают доллары, чьи пентаграммы возносились над головами карательных отрядов большевиков, чье «черное солнце» было намалевано на крыльях «Юнкерсов», бомбивших спящие города СССР?

– Тебя пугали адом – так ты уже в аду! – рявкнул дьявол. – Оглянись по сторонам – куда же еще хуже? И именно поэтому мне нужно попасть в этот мир, чтобы наконец навести здесь порядок. А еще я хочу быть хоть раз услышанным и понятым. Хочу, чтобы каждый из вас смог составить свое личное мнение обо мне, а не опирался на то, что кто-то там про меня придумал. Именно для этого мне и понадобился роман. И именно поэтому мне понадобился ты… Ну что, понимаешь теперь, Мальчиш-Плохиш, что ты мне недавно продался за пачку печенья и бочку варенья? Да еще делал вид, будто раздумываешь… Как же ты мне надоел. Какие ж вы все скучные, люди.

Денис подождал, пока дьявол замолк, и спросил:

– Выговорился?

– Вроде все сказал, – пожал плечами его собеседник. – Хотя, конечно, мерзости человечества…

– …существуют, – закончил за него Денис. – Не без этого. Но знаешь, каждый видит то, что ему дорого. Если спросишь пчелу, не видела ли она на лугу коровьих лепешек, она ответит: «Не замечала, зато там столько цветов!» А если спросишь муху, не видела ли она на лугу цветов, она расскажет тебе о навозной куче за сараем. Фокус в том, что существует и то, и другое. И цветы, и навозная куча. Каждый выбирает свое в итоге. И по его выбору многое можно сказать.

Денис подошел к своему макбуку. Облако с бэкапом обоих романов он уже удалил раньше, во время своих метаний, теперь осталось одно…

Он вызвал DOC-панель и набрал короткую программу «Format C».

– Говорят, что рукописи не горят, – заметил он. – Может быть. Но мы давно не пишем от руки. Мне это нравится…

За его спиной, со стороны кресла, в котором сидел дьявол, раздался всхлип. Денис резко развернулся, и его макбук полетел на пол, раскалываясь от удара.

– Ой, – сказал писатель. – Угробил такую вещь… Знаешь, ты мне даже начал нравиться. А потом я понял, что нравишься мне не ты.

– А кто же? – поинтересовался дьявол.

– Тот образ, который я придумал, – ответил Денис. – Но ты к нему не имеешь ровным счетом никакого отношения. Ты говоришь, что ни в чем не виноват? Допустим. Но что ты сделал, чтобы исправить ситуацию?

– Так я и пытаюсь… – начал было дьявол, но Денис его перебил:

– Что пытаешься? Рассказать всем, какой ты хороший? Потому что стоял в стороночке и смотрел, как мы лоб себе разбиваем? Ты хочешь себе поклонения? А что ты сделал для этого? Вот твой оппонент пошел и умер. Потом воскрес. Но не ради дешевых фокусов – умер Он по-настоящему. И воскрес тоже по-настоящему. Ты называешь себя «козлом отпущения», а Он сам, добровольно стал жертвенным агнцем. Разница между жертвенным агнцем и козлом отпущения заключается в том, что козла отпускают живым и невредимым. А агнца убивают. Секешь?

Он умер за нас и воскрес для того, чтобы мы с Ним воскресли. Чтобы мы – плохие, злые, алчные – увидели свет. Потому что Он нас любит, даже такими, а ты нас ненавидишь, раз не видишь в нас ровным счетом ничего хорошего. Если бы ты хотел нам добра – ты мог бы возглавить людей, голову ты кому хочешь заморочить можешь, научить их, как стать лучше.

Ты был рядом с великими людьми, но с какими? С теми, кто устраивал геноцид, строил концлагеря, с теми, кто создал ядерную бомбу! Ты был тринадцатым членом экипажа «Энолы Гэй» – будешь отрицать? Хотел сам убедиться, как получится с «Малышом Томми».

Тебе принадлежит множество компаний, которые выпускают что угодно, только не то, что надо людям, – БАДы, ГМО, химическое оружие, алкоголь, табак; тебе принадлежит множество СМИ, но через них ты ведешь пропаганду того, что мы, люди, называем злом. Твои киностудии снимают фильмы, прославляющие алчность, похоть и насилие, твои издательства печатают «Майн кампф» и «Поваренную книгу анархиста», не говоря уж о многом другом. Ты на короткой ноге с оружейными магнатами, королями ЛГБТ, лоббистами наркотиков и эвтаназии – будешь отрицать?

Дьявол покачал головой:

– Я лишь даю вам то, что вы хотите.

– Тогда почему бы тебе не вкладываться в аграрные проекты? – спросил Денис. – В фармацевтику? В разработку новых медицинских технологий? Отчего такой странный выбор? Ты говоришь, что не врешь, и это правда, как и то, что многое ты просто замалчиваешь. Чтобы быть лукавым, необязательно лгать. Можно сказать правду – но утаить при этом ее важную часть. Как в раю, да? Адам и Ева не умерли моментально, они прожили довольно долго, то есть на первый взгляд ты сказал правду. Но потом они все-таки умерли. А если бы они не…

– Если бы да кабы! – раздраженно сказал дьявол. – Я насильно никого не кормил. Там вообще не о еде была речь! Плод, сорванный Евой, – это познание, критическое мышление…

– …Сомнения, да? – добавил Денис. – Ты обещал, что у человека откроются глаза, но мы ослепли, и лишь не так давно, по историческим меркам, стали прозревать. Когда увидели Того, которого пронзили. Когда поняли, что натворили.

Та история, о которой ты говоришь, закончилась там, на Голгофе. Твой вариант книги не оригинален. Все те «истины», которые ты пытаешься нам открыть, мы уже узнали. Увидели, какие мы, когда Он воскликнул: «Свершилось». Но также мы увидели, что можно стать лучше, избавиться от того зла, что в нас живет. И мы пытаемся. Получается плохо, конечно. И я не стал лучше, расколотив компьютер. Я такой, как и был, – немного сильный, немного слабый, чуть-чуть развратный, но при этом любящий, эгоистичный – но готовый глотку перегрызть за тех, кто мне дорог. Я – человек, и это меня вполне устраивает.

Дьявол задумчиво кивнул, встал и с хрустом потянулся.

– Ты прав, у каждого из нас есть выбор, – улыбнулся он. – Говоришь, что отлично помнишь «Мастера и Маргариту»? Ну так вспомни, что человек не просто смертен. Иногда он бывает внезапно смертен. Нет-нет, не запугиваю. И даже не предупреждаю. Констатирую. И не прощаюсь.

Он подмигнул и растворился в воздухе.

– Скатертью дорожка, – сказал Денис и задумался.

Да, конечно, никто не заставлял его изменять жене, играть в подростка до седых волос, а потом залезать на стол, повыше к крюку для люстры, с петлей в руке. Куда как просто – уйти от ответственности… Выбор всегда был за ним самим.

Какое хорошее было видение о новогоднем столе – там, где Денис вместе с семьей и у них с женой третий ребенок. Неизвестно, будет ли он богат и знаменит. Может быть, нет, а может, да. Какая разница, он же продолжает писать. И его профессия его все-таки кормит.

Хорошо, что у него остался самый первый вариант романа. Распечатанный и аккуратно сложенный в видавшую виды папочку. Почти готовый, но без концовки.

Пока без концовки.

В прихожей процокали каблучки. Это вернулись Мария и Мирослава.

– Он ушел? – раненой птицей вскрикнула Мирослава, рассеянно глядя на исковерканный макбук, который Денис не удосужился убрать.

Денис взял со стола не допитый дьяволом чай и вылил его на останки макбука. «Надо будет еще магнитом пройтись, – подумал писатель. – Чтобы уж точно наверняка».

– Ушел, – сказал он. – И я сделаю все, чтобы больше он никогда не вернулся. Даже если для этого надо будет превратить дом в филиал Дивеево.

Мирослава бросилась к нему, уже не сдерживая рыданий:

– Денисочка, милый, теперь я могу сказать. Мишка погиб вчера! Там, около «Джуманджи»… Его машина сбила.

Денис закаменел, крепко обняв жену. Потом перевел взгляд на Марию и спросил:

– Это… из-за меня?

Мария молчала, потом сказала:

– Только не вини себя, пожалуйста. У Мишки в жизни был свой момент выбора, свое искушение. Однажды он… Он отдал минуту своей жизни, чтобы спасти чужую. Ты же знаешь, какой это был человек. Нет, он заплатил эту минуту не за тебя. За ребенка. Но твой «друг» воспользовался этим кредитом для того, чтобы мелочно отомстить тебе за твой выбор.

Денис непонимающе посмотрел на Марию.

– Ты сделал его еще до «Джуманджи», Денис, – с мягкой грустью произнесла Мария. – Но до этого ты сам пустил его в свою жизнь, открыв двери для его «дружбы» и его лжи. Потому о твоем выборе он узнал моментально. Ваш теперешний разговор, по сути, стал бы простой формальностью, – продолжила Мария, – если бы не одно «но». Ты должен был сам, добровольно, разорвать ваши узы. Закрыть перед ним двери.

– Если бы я знал о смерти Мишки… – начал Денис, но Мария мягко закончила за него:

– Ты бы сделал это с гневом, и твой гнев дал бы ему шанс на возвращение. Любая страсть – гнев, гордыня, жадность, похоть – это лазейка для «друга». Так что теперь тебе придется грешить с осторожностью, чтобы однажды не увидеть на пороге знакомого гостя. Но знай – он не может войти, пока ты трижды не пригласишь его к себе.

Денис медленно кивнул, а затем сказал:

– Ни за какие коврижки.

Он был почти зол – почти, потому что ни эта злость, ни горечь утраты не могли открыть двери для «друга с той стороны». Да, он хотел отомстить за смерть Мишки. Но собирался сделать это… своеобразно.

«Что ж, милый мой дьявол, клянусь, что буду таким, каким ты не хотел меня видеть. Добрым, сентиментальным. Называй это слабостью, розовыми соплями, как твоей бездушности угодно – мне плевать. Я не ребенок, чтобы обижаться на прозвища. А если даже ребенок, тогда, как говорится, кто обзывается – сам называется!»

Внезапно Денис почувствовал странную легкость, словно у него выросли крылья. Одним крылом была его печаль, его боль утраты, его стыд за то, что так долго верил коварному обманщику, его вина за те страдания, что он причинил дорогим ему людям.

А другим крылом была его любовь – к Мирославе, к детям, родителям, Мишке, Марии… к этому миру, в котором, несмотря на утверждения модных ныне циников, добро по-прежнему побеждает зло…

И к людям – слабым, глупым, напуганным, злым, но все-таки тысячелетиями делающим правильный выбор в вечном споре между добром и злом.

«Ну, хорошо же, дорогой мой лукавый. Ты хотел роман? Роман будет. Но он тебе, мягко говоря, не понравится», – подумал Денис и грустно улыбнулся.

А Мирослава все плакала, и Денис ее понимал. Ему самому хотелось плакать, но в его понимании мужчины на это не имели права.

– Ничего, – шептал он, гладя плачущую жену по волосам. – Не плачь, пожалуйста. Все равно все будет хорошо… Мы не имеем права допустить, чтобы теперь все было плохо.

* * *

…Главный редактор ИСТРЫ принял рукопись романа «Дьявол в сердце ангела» весьма благосклонно.

– Мне все уши об этом романе прожужжали, если честно, – улыбнулся он. – Пора издавать. Ну что, наши победили?

– Да, наши победили, – серьезно кивнул Вишняков. – По-другому не бывает.

– Только о текучке не забывай, – удовлетворенно кивнул главред. – Ждем очередного «Олафа» с его последней любовью, Марию там поторопи с комиксами, и пресс-конференция у тебя через десять дней. Все, у меня дела.

И Денис вышел из кабинета.

Эпилог

Вишняков вышел из магазина, когда последний из тех, кто стоял за автографом на его новую книгу, получил желаемое. Денис чувствовал усталость и легкую, светлую грусть.

Сегодня было полгода по Мишке и ровно месяц со старта продаж «Поверженного дьявола» – так теперь называлась книга, некогда носившая имя «Дьявол в сердце ангела». Книга стала бестселлером, и уже вовсю шла подготовка к ее экранизации.

Свой автограф Денис ставил как раз под словами: «Памяти моего друга Мишки посвящается». Так что можно было это назвать поминками, хоть и без алкоголя. С алкоголем Денис завязал. Если добрая половина ликеро-водочной промышленности принадлежит твоему врагу – глупо потреблять ее продукцию, а еще…

…А еще, залив глаза, можно – чисто случайно – открыть не ту дверь. А некоторые двери стоит держать на замке. Поскольку за ними может ожидать кто-то, «зияющий пожерти тя и свести во ад жива».

Во ад Денису не хотелось – ни живым, ни мертвым.

Конечно, от старых привычек трудно избавиться, и сегодня Денису захотелось было выпить, но только чтобы помянуть Мишку. Тем не менее он сдержался. Вместо этого в тот день писатель долго бродил по городу. Ему было о чем подумать и вспомнить. Уже почти смеркалось.

«Ты спасешь всех», – сказала Мария. А вот Денис верил, что в конечном счете спас всех Мишка. Писатель не мог объяснить, почему он так считает. Иногда вере не нужны логические обоснования, достаточно простого голоса сердца. И Денис верил, что его друг пожертвовал собой, чтобы выиграть для него время – ценой своей жизни… Денис стиснул зубы. Друг. Дружище. Единственный.

«Соберись, тряпка», – словно наяву услышал он голос своего лучшего друга.

В кармане Вишнякова зазвонил мобильник.

– Папка, ну ты чего, ну ты где? – раздался в трубке голос сына. – Мы ждем-ждем… Мама пирог испекла! Тетя Мария с Катюхой Олафа рисуют!

– Дениска, купи молока, я забыла! – услышал Вишняков чуть приглушенный голос жены – она, наверное, услышала, что Ваня говорит с отцом, и кричала из кухни.

Какие родные голоса, какой покой, какое счастье…

– Сейчас, сейчас, – заторопился Денис. – В подвальчик заскочу.

Через десять минут, купив молока, он вошел во двор своего дома. Когда писатель проходил мимо большого старого тополя, что-то шершавое мазнуло его по щеке, и он остановился как вкопанный. На нижней толстой ветке вровень с его головой раскачивалась… петля.

Под ребром Вишнякова глухо стукнуло.

Он немного постоял, унимая сбившееся дыхание, дождался, пока сердце перестало частить, и со вкусом вполголоса выматерился. Он читал, что нечистая сила боится мата… Отлично. Пусть так считают не православные, а ирландские католики – все равно. У нас же празднуют День святого Патрика?

– Человек бывает внезапно смертен, говоришь? – процедил он. – А на-ка вот выкуси. Лучше быть смертным мужиком, чем бессмертным ничтожеством вроде тебя. Апостолов он захотел! Да кому ты нужен, кроме таких, как в Милане. Каков поп, таков и приход, и если твоя паства – торчки и шлюхи, это о многом говорит. Тебе здесь не место, пошел в пекло!

Денис, обламывая ногти, остервенело распутал грубый узел, подобрал с земли большую крепкую палку и немного поколдовал с веревкой.

– Ну вот, рядом как раз большая песочница, – пробормотал он. – Приземляться будет мягко.

На нижней ветке тополя раскачивалась надежно закрепленная тарзанка. Обыкновенная детская тарзанка.