– Хочу понять, почувствую ли что-то, – пояснила я. – Мне трудно вспомнить, как я к чему относилась. Что-то очевидно, например, люблю я сыр или нет, но иногда…

– Ну, здесь вопрос посерьезнее, чем сыр.

– Думаете? Мне кажется, это просто знаешь – и все. Чувствуешь. Инстинкты так и работают, нет?

– С инстинктами у вас все в порядке. Находиться в смешанных чувствах абсолютно нормально, а вопрос родительства – не из легких, особенно для тех, у кого…

– Нарушение когнитивных функций, – закончила я.

– Простите, – снова сказал он. – Не самый приятный разговор получился.

– Перестаньте извиняться. Вы только что напомнили мне, как я люблю сыр. Убить готова за кусочек зрелого чеддера!

Стивен улыбнулся, но не расслабленной улыбкой. Его лицо было хмурым, взгляд – наблюдательным.

– Пожалуй, я лучше пойду. – Немного помолчав, он добавил: – Посмотрю, может быть, удастся раздобыть для вас чеддер.



Маме и папе предопределено было встретиться. По словам Пат, мама описывала это как удивительный любовный роман. Очень короткую, но великую страсть. Всеобъемлющую, как в фильмах, ни дать ни взять уэльская Касабланка. Мама придумала такую прекрасную историю, что, когда я услышала ее от Пат, она показалась мне сказкой.

Нашего отца звали Говард. Впервые мама увидела его, когда ей было пятнадцать. Точнее, его образ; встретила его только в двадцать.

На вершине бруна[13] лежит большая куча гранита. Это неолитическая гробница под названием Маен Сети, или же, для туристов, Камень Артура. Традиция гласит, что в полнолуние девушки Гауэра приносили в жертву медовый пирог, потом на четвереньках бродили вокруг гробницы, чтобы увидеть образ своего возлюбленного.

Пат поведала эту историю мне и Джерейнту, показав фотографии мамы, ее блокноты с набросками и «ловцов снов», но не смогла удержаться от комментария. Ее губы кривились, когда она все это рассказывала. История началась в волшебную безлунную ночь, когда мама перебрала вина из черной смородины и полезла на холм, взяв с собой фонарик, лекарство для улучшения пищеварения и несколько печенек, большую часть которых съела сама, но поломанные оставила под камнями. Потом она трижды проползла вокруг Маен Сети и после этого увидела Говарда Дэвиса – во всяком случае, его образ, мерцавший в ночном воздухе.

– Мама говорила, что пять лет спустя, когда он вошел в «Спар», она сразу его узнала, – сказала Пат, но не смогла не прибавить, что в «Спаре» мама оказалась только потому, что собралась в магазин какой-то ерунды, но тот переехал, и она заблудилась; фигуру же на холме она увидела по той простой причине, что вино из черной смородины оказалось чересчур крепким. Еще Пат говорила, что хотя мама очень радовалась, оказавшись беременной, Говард Дэвис был большой ошибкой. Лицо тети тут же принимало грустное выражение, и она повторяла, что мама слишком дорого заплатила.

Став постарше, я пыталась выспросить подробности, но у Пат сразу же находилась срочная работа: то саду требовалась прополка, то помидорам полив, то выстиранную одежду нужно было сейчас же просушить – ведь она сама себя не развесит. Однажды я даже спросила у дяди Дилана. Его губы тут же сжались, все тело напряглось, он поднялся и вышел из комнаты; я услышала, как захлопнулась дверь.

Я спрашивала и у Джерейнта, надеясь, что ему тетя Пат рассказывает чуть больше, но он или повторял ту же самую историю, или требовал отвязаться, в зависимости от его настроения. Однажды Пат сказала, что мой отец родом из Лландаффа. Я, затаив дыхание, ждала, когда она прояснит что-нибудь еще, но Пат лишь поджала губы и сказала, что мой отец был в отпуске, когда встретил маму.

Когда мне исполнилось четырнадцать, Пат неожиданно усадила меня за кухонный стол.

– Я знаю, ты хочешь узнать об отце, и ты совершенно права.

Я не верила своим ушам. Она сама решила поднять тему, заставлявшую ее включать радио громче, уходить из дома, отправляться в душ, лишь бы не отвечать на мой вопрос.

Голос Пат был очень тихим.

– Думаю, ты уже достаточно взрослая.

Пат, неспособная несколько секунд усидеть без полезного дела, прижалась спиной к деревянному стулу. Прядь волос, выбившись из узла на затылке, свисла у щеки.

– Во-первых, Говард Дэвис знал, что у твоей мамы не все дома. Он был неглуп и прекрасно это понял. Вдобавок наши родители ему сказали. Когда он заявился к нам домой, чтобы пригласить ее на свидание, они не стали от него скрывать.

– Это была любовь с первого взгляда, – я не хотела портить сказку.

Пат печально посмотрела на меня.

– Мужчины и женщины очень разные. Что для женщины любовь с первого взгляда, для мужчины чистая биология.

Кухня была полна пара. Пат варила кости на бульон, и окно запотело. Глядя туда, где оно было прозрачным, я всей душой мечтала, чтобы этот разговор не состоялся.

– У мужчин другие интересы. Когда они говорят о любви, то имеют в виду похоть. А похоть долго не живет. Стоит ее утолить, мужчины и след простыл, – Пат покачала головой. – Говард Дэвис просто воспользовался случаем. Знал, что у твоей матери не хватит мозгов отказать. Воспользовался ей, и она забеременела.

– Он пришел к ней в роддом?

– Ты слышала, что я сказала? – хмуро спросила Пат. – Он был плохим человеком. Заявись он в больницу, тадгу[14] и на порог бы его не пустил.

Я выпрямила спину.

– Да он и не подумал прийти.

Но было уже поздно. Я твердо верила, что мой папа в тот день приехал из Кардиффа. Я видела его своими глазами. Лицо я не могла различить, но отчетливо представляла черноглазого, темноволосого мужчину среднего роста с плюшевым медвежонком под мышкой. Он был так рад, а потом так расстроился, когда тадгу выгнал его из палаты, не дал даже посмотреть на малышей. Он ведь очень хотел их увидеть. Особенно девочку, свою бесценную девочку… Мои глаза наполнились слезами.

– И нечего нюни распускать. Это старая история. Я только затем рассказываю, чтобы ты от меня отвязалась.

Я дернулась на стуле так резко, что ножки царапнули кафельный пол.

– Ты куда понеслась? Давай-ка почисти бобы.

Но я все равно убежала. Ушла подальше в сад, чтобы выплакаться, и Пат не стала меня удерживать.

Мысль о том, что папа здесь, что он думает обо мне, не отпускала, и спустя пару недель после разговора с Пат я решила его разыскать.

Я не сказала Джерейнту, куда собираюсь. Уже не помню почему. Должно быть, решила, что ему будет неинтересно, ведь он никогда не хотел говорить о нашем отце или фантазировать вместе со мной на тему того, как сложилось бы, если…

Я вынула из рюкзака школьные принадлежности, вместо книг и папок положила кошелек, пижаму, смену нижнего белья и футболку. Еще взяла с собой роман в бумажной обложке, хотя знала, что буду слишком волноваться, и вряд ли мне будет до чтения. Зубную щетку оставила в ванной, иначе Пат могла заметить, что она пропала, и сразу броситься на поиски меня. Я ничего не имела против того, чтобы меня поймали, но сначала в планах была встреча с отцом и полное слез воссоединение.

В то утро я села на школьный автобус, но не пошла, как обычно, к главному корпусу, чтобы там встретиться с друзьями, а вышла из ворот и побрела к главной дороге. Навстречу мне попалось множество детей, идущих в школу, и мне было неловко, как если бы чей-то большой палец указывал прямо на меня или на шее у меня висела табличка «прогульщица». Я в жизни не пропускала уроков и хотя, с точки зрения прохожих, ничего плохого не совершала – может быть, я жила совсем рядом, забыла взять домашнее задание и теперь шла назад за ним, – от нервов я вся взмокла.

Я никогда не ждала автобус на остановке у главной дороги, хотя каждый день проходила мимо нее. Я надеялась, что все учителя уже проехали и припарковали свои машины перед школой. А если нет, то я была для них легкой мишенью. Сняв галстук, я сунула его в карман рюкзака. Под школьной рубашкой у меня была черная футболка, но прилюдно раздеваться я постыдилась.

Из-за угла выехал двухэтажный автобус. Номер был тот, что нужно, на щите с указанием маршрута значилось «Центр города». В тот же миг по дороге, ведущей в школу, ко мне приблизилась знакомая фигура. Сердце ушло в пятки, но это оказался не учитель, а Джерейнт.

– Прогуливаешь? – спросил он, поравнявшись со мной. – Я уж думал, не доживу до этого дня.

Автобус остановился, и мы вошли. На случай, если водитель спросит, я придумала оправдание – что еду в город к зубному врачу, – но он лишь взглянул на нас и ничего не сказал.

– Куда собрался? – спросила я. На Джерейнте была темно-серая толстовка, из ушей змеились по шее провода и прятались в ее кармане. Рюкзака он не взял. В четырнадцать он возвышался надо мной, как башня.

Джер одарил меня любимым выражением лица, тем самым, что говорило: хватит задавать глупые вопросы, идиотка!

– А ты с каких пор прогульщицей сделалась?

– Сегодня особый случай, – ответила я чопорно. – Я еду в Кардифф, – и, как могла, объяснила план поиска нашего отца.

– Ты спятила, – сказал Джер, откинувшись на сиденье. – Спорим, ты и на поезд не сядешь.

– Не-а, – я ликовала, предвкушая, как поразится Джер, что сегодня из нас двоих именно я отправилась на поиски приключений. – Это слишком дорого. Я поеду автобусом.

Он покачал головой, но спорить не стал. На автобусной остановке в Суонси, найдя кассу «Национал-Экспресса», я купила билет. Джер ничего не сказал, но взял и себе. Я не просила его ехать со мной, но втайне ощутила облегчение. Автобусная станция мне не нравилась. Она пахла сигаретным дымом и мусорными корзинами, еще меня пугал бездомный со своей жуткого вида собакой.

Поездка на автобусе тем не менее выдалась веселой. Я старалась не думать о том, что будет дальше, и о том, что я оставила позади. Я знала, что Пат нас найдет и что у меня будет куча проблем, но это случится потом. Сейчас было ворсистое сиденье и пейзаж, мелькающий за окном, дух приключений и свободы.

Мы прибыли в Кардифф и вышли на автобусную остановку побольше, пооживленнее; толпился народ, моросил мелкий дождь, и мое радостное возбуждение испарилось.

– Ну и что дальше? – спросил Джер.

У меня замерло сердце. Я не знала ответа. Я лишь теперь осознала: я не ожидала, с чем придется столкнуться. Думала о том, что будет, если меня остановит учитель или если водитель автобуса откажется меня впустить. Я была увлечена, я не хотела сдаваться на глазах у Джерейнта. Но теперь я вынуждена была признать, что не имею ни малейшего понятия, как быть дальше. Говард Дэвис не появится волшебным образом только потому, что я сюда притащилась. Мой поступок был детским, идиотским. Я покраснела.

Джерейнт посмотрел на меня, а потом сказал будничным тоном:

– Умираю с голоду. У тебя еще деньги остались?

Сложив наши финансы, мы отправились в ближайший фастфуд за бургерами и молочными коктейлями. И внезапно мне снова стало весело. Мы устроили пусть небольшое, но все же приключение. Путешествие в большой город, в котором мы за свой счет наелись вредной пищи – Пат в жизни бы нам такого не разрешила! Не помню, чтобы мы обсуждали Говарда или мои изначальные планы. Джер просто болтал всякую чепуху, засовывал в нос соломинки, смешил меня, и на следующем автобусе мы вернулись домой. Мы даже успели на школьный автобус, и никто не проболтался. Я никогда не забуду, каким добрым был ко мне Джер в тот день.

Грейс

Когда закончился весьма промозглый и мрачный март, начались разговоры о празднике Первого мая. Такова была традиция больницы. Все, от уборщиц до старших хирургов, должны были принимать в нем участие.

Доктор Палмер собирался показывать фокусы, и ему нужна была ассистентка, чтобы распилить ее надвое. Он указал на Грейс.

– Это будешь ты, – заявил он.

– Доктор, не надо, – запротестовала Грейс. Она всей душой этому противилась, но, увы, слишком поздно поняла, что такая реакция лишь распаляет его. – Я не могу.

– Нет слова «не могу», – Палмер невесело ухмыльнулся. – Есть только «не хочу».

Грейс собралась с духом.

– Я не хочу.

– Давайте я буду ассистенткой, – предложила Барнс. – Я могу тихо лежать.

Палмер даже не взглянул на нее.

– Не думаю, что ты поместишься в ящик.

Покраснев сильнее, чем обычно, Барнс унеслась прочь. Грейс дернулась вслед за ней.

– Кажется, я вас не отпускал, сестра Кемп, – язвительно сказал доктор Палмер. – Пойдешь, когда я скажу.

Грейс замерла.

– Так-то лучше, – он придвинулся поближе. – Так вот, я хочу, чтобы ты была моей ассистенткой. Я ведь немногого прошу, верно?

– Да, – удалось выдавить Грейс.

Он выпрямился.

– Парочка репетиций, и все получится, – сказал он деловито. Его тон легко менялся: секунду назад такой жуткий и угрожающий, он тут же становился обыкновенным, сухим и авторитетным. По этой причине Грейс часто задавалась вопросом, не мерещится ли ей чудовище, не сходит ли она с ума.

– Не нужно так волноваться, сестра, – он провел пальцем по ее щеке, – я не намерен кусаться.

– Не знаю, почему ты не хочешь, – сказала в тот вечер Эви. – Будет весело. В докторе Палмере нет ничего плохого.

– В нем все плохое, – выпалила Грейс. Она все чаще и чаще говорила, не думая. Даже дружба Эви не давала ей почувствовать себя под защитой.

Эви удивленно посмотрела на нее.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего, – Грейс покачала головой. – Он просто мне не нравится.

– Он и не должен тебе нравиться. Подумаешь, пригласит тебя на ужин, предложит выпить… Он может себе позволить тебя побаловать.

– В жизни никуда не пойду с этим человеком, – отрезала Грейс. – Никогда.

– Ну хорошо, – Эви махнула рукой. – Если не хочешь послушаться моего мудрого прекрасного совета, то по крайней мере сходи завтра поужинать со мной и Робертом. Ты безвылазно тут торчишь. Это тебе не на пользу. И к тому же, – добавила она, – Томас будет рад тебя видеть.

Завтра обеим предстоял выходной, и Грейс думала, съездить домой или нет. Искушение было сильным. Она представила добрые глаза Томаса, его милую улыбку. Но на этот образ наслоился другой – отец стоит над ее распростертым телом, лицо искажено от ярости. Грейс сглотнула ком в горле. Эви нахмурилась.

– Ты вся побледнела. С тобой такое часто, не замечала? На твоем месте я бы обеспокоилась.

– Все нормально, – ответила Грейс, думая, чем бы отвлечь Эви. – Тебе по-прежнему нравится Роберт?

– Не говори о нем в таком тоне, – попросила Эви, – хотя бы из вежливости.

Грейс вспыхнула. Ей казалось, ее неприязнь не так очевидна.

– Ну, просто он немного…

– Сильный. Красивый. Решительный, – Эви вскинула бровь. – Вот почему он мне нравится. Терпеть не могу хлюпиков!

– Он меня пугает, – призналась Грейс. Эви расхохоталась.

– Ты такая маленькая пташка! Вот возьмет и съест тебя на завтрак!

Грейс вздрогнула, и Эви тут же приняла ее сторону.

– Ну ты чего? Я же просто шучу, сама понимаешь.

Грейс все еще трясло. Отец стоял перед глазами, разъяренный. Она попыталась отогнать этот образ, но ничего не получалось.

– Я знаю, – наконец удалось ей выдавить. Зубы стучали. – Не обращай на меня внимания, я такая глупая.

Эви обвила Грейс обеими руками и не отпускала, пока лихорадка не прошла. Затем разжала объятия и заглянула подруге в лицо.

– Расскажи мне, что стряслось.

– Да так, ничего. Я просто ненормальная, – Грейс натянуто улыбнулась. – Лучше ты расскажи мне о Роберте. Может быть, если я узнаю о нем побольше, мне он понравится.

– Ну, он не ангел, – губы Эви изогнулись в самой порочной из ее улыбок, – но и я тоже, – она помолчала, задумавшись. – Мне нравится его энергичность. Он берет и делает. Не ждет, когда ему все свалится с неба.

В комнате было холодно, и Грейс забралась в кровать, приподняв одеяло, чтобы и Эви могла улечься рядом. У нее было вязаное одеяло – яркие цветные квадратики, сшитые вместе. По краям оно было обвязано синей каймой. Грейс трудилась над ним всю прошлую зиму. Когда еще была хорошей девочкой, хорошей дочерью. Она должна была быть благодарна судьбе за это одеяло. В спальне было так холодно, что любой способ согреться был хорош. Но ей оно не нравилось, потому что напоминало о прежней жизни. Намного проще было притвориться, будто ничего этого не было, будто она просто вылупилась из яйца в первый день обучения.

– Он рассказывает мне о мире. О великих идеях. Он так много думает. Говорит, что я ничего не понимаю, и задает такие вопросы, что я думаю о жизни за пределами этого всего.

– Больницы?

Эви пожала плечами.

– Больницы, Брайтона, Англии.

– Не люблю об этом думать. Папа всегда читал газеты вслух за завтраком, и меня это злило. Если узнаешь плохие новости, трудно потом забыть.

– Роберт так не считает. Он говорит, самое главное для нас – быть в курсе событий. Чем больше мы знаем, тем лучше будем готовы.

– К чему? – спросила Грейс, поглубже зарываясь в одеяла.

– К чему угодно, – ответила Эви. – В этом все дело, Грейси.

Грейс жила в постоянном страхе, что однажды доктор Палмер позовет ее на репетицию, но чем меньше оставалось до праздника, тем чаще она думала – нельзя же быть такой глупой. Доктор изменил свое решение и сообщил, что будет показывать карточные фокусы и «магические кольца». Грейс сомневалась, что для этого ему нужна ассистентка, и понемногу начала надеяться, что о ней забыли.

Концерт представлял собой попурри из песенок и сценок. За несколько дней до него в комнате отдыха не смолкал шум. Грейс разглядывала старательно прорисованные маски из папье-маше, разложенные сушиться на теннисном столе, когда к ней неожиданно подошел доктор Палмер.

– Вы будете очаровательны в такой маске, сестра Кемп.

Маски были жуткими, кривыми лицами, раскрашенными в примитивные цвета, и Грейс не знала, что ответить. Она попыталась сказать «спасибо, доктор», как того требовала вежливость, но язык прилип к небу, челюсти плотно сжались.

– Сегодня у нас должна быть генеральная репетиция, – сказал он, – но нам она ни к чему. Всю работу я возьму на себя, просто делай, что я скажу, и улыбайся зрителям.

Желудок Грейс скрутило. Доктор Палмер сразу же ушел, ничего больше не сказав.

В день праздника у Грейс так сильно разболелся живот, что она подумала, ее стошнит. При мысли о том, что придется снова общаться с доктором Палмером, а потом вместе с ним выступать на глазах у зрителей, у нее сжалось сердце. Она едва могла дышать.

– Не вздумай разболеться, – сказала Эви, надув губы. – Пропустишь мой номер!

До этого момента Грейс даже не задумывалась о такой возможности. Надежда на спасение пронзила все ее тело. Положив ладонь ей на лоб, Эви нахмурилась.

– Фу, какая ты горячая! Я позову сестру.

Сестра Беннетт не верила в болезни, во всяком случае, когда дело касалось младшего персонала. Барнс однажды рассказывала (не без гордости), как ее заставили отработать полную смену, несмотря на температуру. Грейс поняла, что выход только один – слечь, поэтому соврала сестре, что ее трижды стошнило, и случилось чудо: сестра Беннетт велела Эви отвести Грейс в лазарет для медперсонала – помещение на двоих в дальнем конце коридора – и сказать дежурной сестре, что у них не хватает рук.

– В такой день, – добавила она, но без привычной грубости.

Грейс кое-как доплелась до комнаты, голова кружилась. Она подумала – сестре Беннетт и в голову бы не пришло, что кто-то может в первомайский праздник сказаться больным. По своей воле пропустить концерт, стаканчик сидра за обедом и знаменитый пирог с цукатами, который готовит помощница медсестры, – этого сестра Беннетт никогда не смогла бы понять.

Эви, сердитая, ушла на завтрак, и Грейс закрыла глаза. Она чувствовала себя слабой, как воробушек, кожа была холодной и липкой, но душа ликовала.

Мина

Я определенно шла на поправку. Я могла дойти от конца коридора до верхней ступеньки главной лестницы и обратно. Следующая цель, какую я себе поставила, – воспользоваться лифтом. Если я смогу ездить на лифте, я смогу выйти в сад. Я знала, тут есть сад, и мне до смерти хотелось его увидеть. Я, можно сказать, на нем зациклилась.

После визита Пат все стало ощущаться более реалистично. До меня наконец дошло – все это не странный сон. Я в самом деле попала в автокатастрофу, в самом деле попала в больницу, и теперь, пока окончательно не приду в себя, буду тут торчать. Я много слышала о том, что от пациентов требовали, чтобы они уносили ноги, как только они на них встанут, но этот принцип явно не работал с теми, кто вышел из комы. Может, я, конечно, торопила события. Но, в конце концов, я защитила диссертацию по физике, а не по медицине, так откуда мне было знать.

Во всяком случае, у меня наконец появилась цель. Доктор Канте сказала, что я отправлюсь домой, как только мои прогулки перестанут заканчиваться в отделении неотложной помощи. Мне хотелось увидеть дом, который купил Марк, и начать в нем новую жизнь. Во всяком случае, мне казалось, что я этого хочу. Жизнь за пределами больницы представлялась чем-то смутным и нереальным. Меня всецело поглощали кратковременные желания. Выпить чашку хорошего чая. Выспаться в кровати без откидных ограждений. Но больше всего я хотела отправиться в больничный сад.

Я твердо решила это сделать. Я прошла по коридору и нажала кнопку вызова лифта. Я знала – если он придет недостаточно быстро, я потрачу все бесценные силы на то, чтобы стоять и ждать. Я рассматривала вариант прислониться к стене, но боялась, что мне станет слишком удобно и я не смогу достаточно быстро войти в лифт, когда двери откроются, поэтому подошла к ним настолько близко, насколько хватило решимости. Мне совсем не хотелось, чтобы меня сбила с ног выходившая из лифта толпа. Я никак не смогла бы от нее уклониться. Этот сценарий заставил меня почувствовать свою уязвимость и несколько занервничать. Я выпрямила спину. Ничего страшного тут нет, сказала я себе. Я справлюсь.

Когда на табло загорелась цифра «4» и двери открылись, лифт был пуст. Я выдохнула с облегчением и просунула руку между дверьми, чтобы помешать им закрыться, пока я вхожу. Беспокоиться было не о чем, ведь больничные лифты были рассчитаны на тех, кто не очень хорошо ходит, но сердце колотилось так, словно мне в любую минуту грозила опасность.

Я чувствовала, как пот сбегает по спине под футболкой. Надела толстовку на случай, если снаружи будет холодно. Снаружи! В самой больнице было жарко, как в аду, даже если не учитывать, как пришлось напрягаться при ходьбе.

Выйдя из лифта, я увидела знак. В конце широкого коридора была зеленая стрелочка, указывавшая вправо. Я решила идти по ней. Зеленый – значит, трава. Зеленый – значит, открытое пространство и свежий воздух. Должно быть, там будут скамейки. В конце концов, пациентам нужно сидеть. Но больше я ничего не могла представить. Что я увижу? Аккуратную лужайку и пару клумб? Огромный дуб и белочек, бегающих по его раскинутым ветвям?

Боль в колене, все это время еще терпимая, на полпути по коридору начала сильно досаждать. Люди, идущие в том же направлении, что и я, расступившись и окружив меня, с легкостью обгоняли. Старик лет девяноста сидел у окна на пластмассовом стуле и смотрел в окно; может быть, он тоже хотел выйти в сад. Это зрелище укрепило мой дух, и я смогла немного прибавить скорость. Я не пенсионерка. У меня все получится.

Я шла, куда указывал знак, всей душой надеясь, что до сада недалеко. Следующий знак уже был виден, и здоровый человек добрался бы до него в двадцать шагов. Что касается меня, я могла бы с тем же успехом попытаться пройти двадцать миль. Представив себе долгий путь назад до кровати, я почувствовала, как к глазам подступают слезы.

– Мисс Морган! Глазам своим не верю, – Стивен, держа в руке бумажный стаканчик, пахнущий кофе, просиял улыбкой, которая тут же исчезла, стоило ему приблизиться. – Все хорошо?

– Сад… – сказала я и, сделав пару вдохов, смогла наконец поддержать разговор. – Я хотела посмотреть сад, но он оказался дальше, чем я думала.

– Принести вам кресло?

Он имел в виду кресло-каталку. Я покачала головой.

Он помолчал, обдумывая ситуацию, потом взял стаканчик в другую руку, протянул мне ладонь.

– Хочу выпить кофе на солнышке. Составите мне компанию?

Я с благодарностью повисла на нем. Спина горела огнем. Вспышки боли рвались из пылающей линии раскаленного позвоночника, агонией пронзая ноги, сверля череп. Колено тоже болело, но боль в спине мучила так, что не было сил разделить ее на составляющие. Все, на что я была способна, – бессмысленная жалоба, крик о том, как мне плохо.

Стивен брел очень медленно и говорил со мной спокойно, но жизнерадостно. Я навалилась на него так, что удивительно, как он не падал. Видимо, был гораздо сильнее, чем казался. Чтобы отвлечься, я стала представлять себе его тело так, как оно ощущалось. Длинноногий. Скорее худой. Но очень сильный. Нужна была в самом деле потрясающая сила, чтобы протащить меня через весь коридор. Я давно не ощущала такой близости к незнакомцу – понятия не имею, насколько давно, – и это позволяло забыть о своих мучениях. Я вдыхала легкий аромат его то ли дезодоранта, то ли лосьона после бритья, ощущала грубость мужской кожи и низкого голоса, так непохожих на мои, и пыталась этими ощущениями отогнать боль. Я сжимала ее в нечто маленькое, в то, что смогу вынести.

Когда мы дошли до входа в сад, я увидела тяжелую дверь и сразу же поняла, что сама никогда в жизни не смогла бы ее открыть. Даже стоять без поддержки несколько секунд, пока ее открывает Стивен, оказалось изнурительной проверкой моей способности держаться прямо. Я знала, что если упаду, могу потерять сознание, и тогда меня отправят обратно в кровать. А может быть, даже в реанимацию. Я была так близко к свободе. Я должна была это сделать. Должна была добраться до сада, вдохнуть свежий воздух. Может быть, услышать пение птиц.

Я изо всех сил старалась не отключиться, поэтому до меня дошло, что я уже в саду, лишь когда я опустилась на скамейку. Стивен сидел рядом, откинувшись на спинку скамейки, вытянув руку и прихлебывая кофе с видом, демонстрирующим, что он здесь совершенно не ради того, чтобы по долгу службы проверить состояние моего здоровья.

Когда я немного отдохнула, перестав давить на больное колено, и боль начала отступать, я смогла рассмотреть все вокруг. Сказать, что я была разочарована, было бы преуменьшением. Сад оказался маленьким четырехугольником, со всех сторон окруженным высокими стенами больницы. В мечтах я представляла себе вид. Не то чтобы бесконечный зеленый парк с лужайками, деревьями и тропинками, но уж точно куст или два. Несколько клумб, может быть, плакучую иву. Но здесь были лишь жалкая полоска голой земли и урны, забитые окурками. Стивен заметил мой взгляд.

– Вообще здесь не положено курить. Сад не относится к числу отведенных мест… но, – он пожал плечами, – сами понимаете.

– Не помню, курила я раньше или нет, – призналась я.

– А сейчас хотите?

– Покурить? – Я глубоко вдохнула, уловив тончайший аромат прогорклого сигаретного дыма из урны. Он показался мне затхлым и неприятным. Я покачала головой.

– Тогда, скорее всего, не курили, – предположил он. – Хотя вы столько времени провели в отключке, что могли избавиться.

– Избавиться?

– От этой пагубной привычки, – сказал он. – Хотя большинство курильщиков говорят – это невозможно. Поэтому я даже не начинал.

– Разумно.

Трудно было понять, что означает выражение его лица.

– Разумно, да, но дело не в этом. Представляете, сделать что-нибудь пару раз, и это возьмет над вами верх, останется с вами до конца ваших дней, – он внезапно смутился, будто сказал больше, чем хотел бы. – Я не люблю, когда мной управляют, понимаете?

Я понимала. В этот момент я ощутила связь между нами, повисшую в воздухе, как серебряная нить. Я боялась разорвать эту нить, но мне хотелось сказать – я вижу больше, чем нужно. Я не хотела разрушить нашу хрупкую дружбу, уважение, неважно, что между нами было, – но в то же время хотела. Мне нравился Стивен. Это делало меня ранимой, и я уже позволила себе больше, чем нужно.

Я заерзала на скамейке, пытаясь устроиться поудобнее. Стивен принялся стягивать пальто.

– Подстелите, – предложил он, – скамейка жесткая.

– Спасибо, не нужно, – сказала я. – Приятно побыть на свежем воздухе, – я обвела рукой мрачные скамейки, урну, которая, судя по ее виду, недавно стала жертвой пожара, и полоску хилой травы пополам с мусором. – Может, все дело в коме, но мне искренне все это нравится.

– Знаете, вы совсем не обязаны так считать.

– Как считать?

– Как будто все стало другим. Вы тот же человек, каким всегда были, вам осталось всего лишь заполнить несколько пробелов. Не нужно думать, что вы начинаете все сначала.

– Это ваше мнение как профессионала?

– Может быть. Или вы хотите начать все сначала?

– Довольно соблазнительное предложение, вам не кажется? Чистый лист. Перерождение и вся эта хрень так популярны…

Он сдавленно рассмеялся, будто фыркнул.

– Простите. Вы же не…

– Нет, – он вытянул руки. – Вы всегда так прямолинейны?

Криво ухмыльнувшись, я чуть склонила голову.

– Понятия не имею. Провалы в памяти, не забывайте.

– Здорово, что вы теперь можете ссылаться на кому. Отличный выход!

– Теперь и вы это заметили, – сказала я. – А еще, пожалуй, закажу себе футболку с надписью «настоящее чудо» и вашей подписью внизу.

– О господи. Разве я такое говорил?

– Кстати, – вдруг сказала я, – еще я хотела у вас спросить…

Он заметил перемену тона. Его лицо молниеносно изменило выражение с саркастичного на спокойное, профессиональное.

– Я кое-что вижу.

Он ничего не сказал, выжидая. Видимо, этой технике его учили в медшколе. Или на обязательных курсах психологии. Я глубоко вдохнула.

– Птиц. Я видела их в детстве, но потом на какое-то время перестала. А теперь опять.

– Когда вы говорите о птицах, вы имеете в виду…

– Птиц, которых на самом деле нет.

Готово. Теперь я на территории психов. И, выдав такое, отрезала себе путь назад.

– А почему вы думаете, что их нет? Они слишком большие? Или страшные? Или вы просто инстинктивно чувствуете, что они не настоящие?

Про себя я поблагодарила его, что сохраняет спокойствие и говорит со мной как с разумным человеком.

– Скорее всего последнее – я просто это знаю, – но еще дело в том, как они себя ведут. Сидят на кровати или, например, у меня на плече.

– Вы их чувствуете? – Стивен указал на свое собственное плечо. – Когда они тут сидят, вы это чувствуете?

– Иногда, – призналась я. – Маленькие птички очень легкие, и, если на мне пиджак, я не чувствую их когтей. Но если они побольше – вороны, например, – я ощущаю их вес.

– Что ж, это очень логично. И вполне реально.

– Ну если не знать, что они не реальны, то да.

– Могут ли они быть настоящими, вот вопрос. Птицы к нам уже привыкли, они совсем не боятся людей, – он указал на голубя, который подошел к нам, едва мы сели на скамейку, и стал клевать землю у наших ног.

– Нет, – сказала я, – они не настоящие.

– Ладно. А сейчас вы их видите?

Я огляделась. Не считая настоящего живого голубя, никаких птиц поблизости не было. Это разочаровало меня больше всего. Я так надеялась услышать голоса птиц, их пение и трели.

– Сейчас весна. Куда же они делись?

– Думаю, просто это место их не впечатляет.

Начав, я уже не могла остановиться. Вместо того чтобы выбрать легкий путь и перевести тему, скажем, на варианты планировки сада при наличии небольшой территории или на последние результаты футбольных матчей, я сказала:

– Я вижу призраки птиц, прежде чем случится что-то плохое. Они – предупреждение. Я не всегда знаю, о чем они предупреждают, но иногда догадываюсь.

– Вы в самом деле в это верите?

– Я понимаю, так не бывает, если вы это хотите выяснить. Я знаю, что видеть птиц по меньшей мере странно, поэтому придумала причину и пытаюсь связать с последствиями, чтобы объяснить все это, придать какой-то смысл.

– Нет ничего странного, чтобы после травмы головы видеть галлюцинации.

– Это вы уже говорили. Но я видела птиц в детстве, задолго до травмы головы.

– В детстве у вас не было травм?

– Нет, – я сжала губы.

– Ладно. – Стивен больше не смотрел на меня; задумавшись, чуть изогнув губы, он разглядывал серую стену напротив. Я же изучала его профиль, радуясь отсутствию зрительного контакта и возможности на него смотреть. У него было очень приятное лицо. Лицо, глядя на которое хотелось открыться, довериться, поделиться сокровенным – сделать то, чего я обычно с успехом избегала. Его лицо было таким приятным, что я даже не злилась на себя за свою беспомощность, за то, что веду себя как птенец, только что появившийся из разбитого яйца.

– А какой вы были в детстве? – спросил он. – Не было ли у вас…

– Если вы сейчас скажете «склонности фантазировать», то этот разговор официально закончен.

Он улыбнулся, по-прежнему не глядя на меня.

– Я хотел сказать «странностей», но это было бы грубо.

– Нет, странностей у меня не было. Во всяком случае, диагноза мне никто не ставил. И да, я знаю, что у детей бывают воображаемые друзья, навязчивые идеи и всякая хрень, которая считается нормальной, пока они не вырастут.

– Я бы сказал «в пределах нормального», – уточнил он.

– Ну а что скажете обо мне?

Повернувшись, он посмотрел мне в глаза.

– Я думаю, вы пережили настоящий ад, поэтому вернуться к своим детским привычкам – абсолютно нормальная и понятная реакция на травму.

– Понятно, – сказала я, чуть ссутулившись. Разочарование было полнейшим, и я даже не знала, на что надеялась; это было хуже всего.

– Еще я думаю, вы одна из самых сильных людей, что мне доводилось видеть, и если кто-то и может вернуть себе былое восприятие себя и физическую силу, то это вы.

Ну вот, теперь он решил наполнить меня уверенностью в себе. Меня замутило.

– И если в детстве вам было свойственно видеть птиц, то неудивительно, что вы видите их теперь. Если только они не указывают на психологические проблемы. Некоторые люди видят темные геометрические фигуры, неясные силуэты или птиц, когда они в депрессии. Вы не в депрессии?

– Я в больнице, – сказала я сухо. Мне хотелось, чтобы этот разговор закончился. Мне хотелось, чтобы он никогда не начинался.

– Вы хорошо спите? Ваш аппетит изменился? Вы по-прежнему находите радость в тех же вещах, что любили раньше?

Ну замечательно, теперь он крупной рысью поскакал по моему анамнезу. На случай, если я забыла, что являюсь пациентом.

– Раньше… ну, раньше я любила бегать. Еще любила пить холодное пиво и плавать в бассейне, ходить в рестораны, пить вино и до полусмерти заниматься сексом со своим мужчиной, – я опустила глаза. – Вот в чем я находила радость.

– Простите, – тихо сказал он, – это было глупо с моей стороны.

– Нет, – я глубоко вздохнула, – это вы меня простите. Я просто…

– Я во всем виноват, – сказал Стивен. – Я вас раздражаю. Пытаюсь помочь, вместо того чтобы выслушать.

Его серьезность чудесным образом изменила мое настроение. Он был так очаровательно серьезен; мне захотелось побыть веселой, легкомысленной.

– Вы видите в этом проблему?

– Другие видят, – сказал Стивен, заметно расслабившись, хотя хмурая складка между бровями осталась. Упрямая маленькая складка, которую мне хотелось разгладить пальцем. – В общем, вы прекрасно справитесь без моих глупых замечаний.

– Честное слово, нет, – сказала я. – Они не глупые. Мне нравится с вами разговаривать. Я просто чувствую себя так странно. Как будто скучаю по дому, не зная, где мой дом.

Он кивнул, придвинувшись ко мне, словно я была самым милым созданием, на которое ему доводилось положить глаз.

Я как раз собиралась сказать, что скучаю по маме, хотя совсем ее не знаю, но тут распахнулась дверь. Я подалась вперед, и новая вспышка боли вернула меня в настоящее. Отличное напоминание о том, как близка я была к тому, чтобы Стивен расколол меня, как орех.

– Очень мило, – проревел Марк, вложив все силы в сарказм. – Дополнительные сеансы?

Стивен поднялся и протянул ему руку.

– Добрый день.

Марк не удостоил его ответом.

– Чем занимаетесь? Физиотерапией? Нейропсихологией?

– Марк, не надо, – пробормотала я.

Стивен выпрямился.

– Я здесь не по работе. Не потому что этого требует мой долг врача.

– Я понял, – сказал Марк.

– Как друг, – уточнил Стивен.

– Надо быть осторожнее, – буркнул Марк, чуть смягчившись.

Я выпрямила спину. Когда тон Марка не к месту становился спокойным, это означало, что он в бешенстве.

– В конце концов, – продолжал он, – существуют определенные правила, не так ли? Руководящее указание, как обращаться с наиболее уязвимыми пациентами?

– О чем вы говорите? Хотите сказать, я какой-то злодей?

– Простите, – сказала я Стивену и попыталась подняться, встать между мужчинами, пока все не стало совсем плохо. Однако я сильно переоценила свои физические возможности и снова рухнула на скамейку, когда боль пронзила позвоночник. Марк тут же подлетел на помощь, и я, повиснув на нем, кое-как выпрямилась.

– Я принесу стул, – сказал Стивен, идя к двери.

– Вы и так нам достаточно помогли, – съязвил Марк и, повернувшись ко мне, скомандовал: – В постель.

Всю свою жизнь я была уверена, что терпеть не могу, когда мне отдают приказы, но сил спорить не было. Вдобавок – гордиться, конечно, тут было нечем, но тем не менее – было что-то успокаивающее в моей беспомощности. Она спасала от необходимости принимать решения, чувствовать себя виноватой. Я беспомощна, а значит, беспорочна. Пафосно, но так и есть.

Таща меня по коридору, он проворчал:

– Не нравится мне этот доктор.

– Никогда бы не догадалась, – поддразнила я. – Ты отлично скрываешь свои чувства.

Остановившись, он встал передо мной, присел на корточки, чтобы заглянуть мне в глаза, для большего эффекта взял меня за руку и заявил:

– Просто я так сильно тебя люблю. Я чуть тебя не потерял. Я знаю, как ты не любишь, когда о тебе заботятся, но мысль о том, что этот тип хочет воспользоваться твоей слабостью, для меня невыносима.

– Ничем он не хочет воспользоваться, – сказала я. – Он просто мой друг.

– Господи, – Марк ухмыльнулся, – твой мозг не настолько сильно задет. Не видишь, он к тебе подкатывает?

– Не говори гадостей. – Я так устала. Я не хотела спорить с Марком, не хотела плохо думать о Стивене, но больше всего хотела лечь. Меня разозлило, когда Марк назвал меня ранимой, потому что так оно и было. Я боялась, и меня бесило, что я боюсь. Мне нужно было немедленно оказаться в кровати, повыше натянуть одеяло.

Марк чуть покачал головой, как бы упрекая меня за глупость, а потом улыбнулся.

– У тебя очень уставший вид. В следующий раз, когда захочешь в сад, скажи мне, хорошо? Я тебя отведу. Если будешь слишком напрягаться, оттянешь процесс выздоровления.

Я закрыла глаза, опустила голову. Хорошо быть больной – можно в любой момент закончить разговор. Марк тяжело вздохнул. Кривляка. Фраза «подкатывает к тебе» звучала у меня в ушах. Он уже это говорил. Я вновь увидела нашу пьяную ссору после вечеринки – все его лицо стало красным, он придвинулся ко мне вплотную. Воспоминание пронзило меня с такой силой, что я почувствовала, будто падаю. Я знала – надо сказать Марку, чтобы он не смел больше так со мной разговаривать, но я так устала. Проще было отогнать воспоминание. Проще было притвориться.

Потом, в кровати, все еще измученная, я вновь принялась за книгу в надежде узнать хоть что-то о своей призрачной медсестре. С несуществующими птицами было как-то проще, они меньше действовали на нервы, чем эта женщина. Я не могла избавиться от чувства, что она живая. Или, по крайней мере, когда-то была живой. Я переворачивала страницу за страницей, с надеждой и в то же время недоверием ожидая увидеть ее образ.

Я проснулась в неудобной скрюченной позиции, шея горела огнем. Была ночь, свет выключили, Квини бормотала во сне. Ее голос стал громче, я четко услышала: «Прогони паршивого кота».

Призрачная медсестра стояла у моей постели.

– Хочешь прогуляться? – ее голос был нежным и до того тихим, что я не была уверена, в самом ли деле она со мной говорит.

– Кто ты? – спросила я, вполне отдавая себе в этом отчет.

– Грейс, – ответила женщина. – Как ты?

– Я сплю? – Я обвела глазами палату. Казалось, здесь что-то не так. Свет стал ярче.

– Ты читала обо мне, – сказала Грейс, указав на книгу на ночном столике.

– Тебя здесь нет, – ответила я. – Ты просто плод моего воображения. Или симптом легкого когнитивного нарушения.