Она подошла к окну и выглянула на улицу. Ветер крепчал, к вечеру, наверное, будет шторм. Где-то в доме хлопнула дверь, и Хелин с надеждой обернулась.

— Привет? — крикнула она.

Ответа не было.



Они остановились у бухты Пти-Бо, прямо напротив старой каменной мельницы, где летом открывали бистро. В саду стояли оставленные на зиму столы и стулья. Было безлюдно. По гравию важно расхаживали чайки и что-то искали между камнями. За пустынным пляжем было видно море; темно-серые волны прибоя с ревом накатывались на пологий берег. Ступени лестницы, ведущей от вырубленной в скале тропы, блестели от висевшей в воздухе сырости. Голые скелеты деревьев опасно гнулись под сильным ветром, безвольно раскачиваясь из стороны в сторону. Чайки с пронзительными криками, словно стрелы, рассекали небо замысловатыми спиралями, спасаясь от шторма.

«Полет до Лондона будет не из приятных», — подумалось Алану.

Он попытался открыть дверь машины, но ветер дул с такой силой, что Алан едва смог отжать от себя дверь.

— Кажется, от прогулки нам придется отказаться, — нервно произнес он.

Майя рассмеялась.

— Да, до тропы мы едва ли доберемся, задохнемся по дороге. Давай лучше спокойно, в тепле, выкурим по сигарете.

Она вытащила из кармана пачку и протянула Алану, но он отрицательно покачал головой. Зато он взял у нее из руки дешевую пластиковую зажигалку с надписью «Цвета радуги» и дал ей прикурить. При этом он вспомнил, что «Цвета радуги» — это название дискотеки где-то в пригороде Сент-Питер-Порта. Эта дискотека из-за множества неприглядных историй пользовалась на острове дурной славой. «Когда она была там последний раз? — спросил он себя. На прошлой неделе? Позавчера? Прошедшей ночью?»

Он знал, что в танце Майя выглядит умопомрачительно. Тело ее было гибким, движения грациозными, как у настоящей артистки. Она обладала невероятным чувством ритма и темпа, а ее сексуальность могла свести с ума любого мужчину. Она производила фурор, входя в супермаркет, а уж на дискотеке все остальные женщины безнадежно блекли на ее фоне. Со сколькими мужчинами танцевала она в последнее время? И со сколькими из них легла потом в постель?

Как больно становилось ему от этих мыслей! Он стыдился этой боли, стыдился юношеского чувства безнадежной влюбленности, против которой был бессилен его разум. Она играла с ним, водила его за нос. Какую цель она при этом преследовала — если у нее вообще была цель — оставалось для него загадкой.

От ветра машину качало из стороны в сторону. Майя засмеялась.

— Машина качается так, словно мы здесь занимаемся сексом, — весело произнесла она. — Глядя издали, так подумает каждый.

Алан искоса посмотрел на нее.

— Ты хочешь сейчас заняться сексом?

Она глубоко затянулась дымом.

— А ты хочешь?

— Это я спросил.

— Мне всегда было с тобой очень хорошо, — она говорила как будто искренне, но Алан знал, что нельзя быть уверенным в ее искренности. — Это ты не захотел больше заниматься со мной любовью!

— Это не совсем так, — поправил он ее. — Я не хотел этого на твоих условиях.

— Ну, да, правильно. Я должна была отказаться от всех радостей жизни, стать серьезным человеком или кем-то в этом роде!

— Я хотел, чтобы мы поженились.

— Это то же самое.

— Я не думаю, что брак и отказ от радостей жизни — одно и то же, если, конечно, не считать радостями жизни число партнеров, с которыми проводишь ночь. От этих привычек приходится отказываться, когда вступаешь в брак.

Она вызывающе выпустила струю дыма в лицо Алану.

— Бог мой, ты даже не замечаешь, как снова впадаешь в менторский тон.

Алан опустил стекло окна и ладонью демонстративно смахнул дым на улицу. Буря ворвалась в машину, окатив Майю и Алана ледяным душем.

— Ну, нельзя же, в конце концов, обзывать ментором каждого человека, который говорит, что в твоей жизни что-то не ладится, Майя. Оставим в стороне романы с мужчинами. Ты не находишь, что тебе пора подумать о выборе профессии? Не можешь же ты вечно болтаться по барам и ресторанам, жить за счет бабушки и ставить с ног на голову распорядок дня. Должна же ты когда-нибудь начать делать что-то осмысленное!

Она снова выдохнула клуб дыма ему в лицо.

— Да что ты говоришь! Видно, у тебя сегодня очень неудачный день. Ты без конца придираешься и говоришь такие скучные вещи, что я сейчас просто усну. Так ты не хочешь заняться сексом?

«Она не стала бы со мной играть, если бы я для нее ничего не значил, изо всех сил стараясь оправдать в своих глазах ее поведение. Играют только с тем человеком, которому придают какое-то значение».

— Я хочу с тобой поговорить, а не наскоро перепихнуться в машине. Мне нужно от тебя нечто большее.

Она нетерпеливо положила ногу на ногу.

— Я же сказала тебе, что поеду с тобой в Лондон. Хоть сейчас. Только ты должен…

— Я должен предоставить тебе отдельную квартиру и машину, выплачивать тебе содержание и покупать тебе дорогие шмотки. Нет, в таких играх я не участвую.

«Надо любой ценой сохранить хотя бы остатки собственного достоинства, — подумал он. — Остатки самоуважения».

— Для этого у тебя достаточно денег, и если ты и в самом деле серьезно ко мне относишься…

— Мне кажется, достаточно того, что я предлагаю тебе выйти за меня замуж. Этого довольно для доказательства моих чувств.

Она опять дохнула на него сигаретным дымом, и он не выдержал:

— Прекрати!

— Прекратить что?

— Прекрати меня провоцировать. Прекрати прикидываться дурой. Стань, наконец, взрослой!

— Я поступаю так, как хочу. Ты это знаешь, и что ты хочешь делать? — со скучающим видом сказала она.

— Я мог бы, наконец, вырвать тебя из моей жизни, — упрямо произнес он, чувствуя, что ведет себя как маленький мальчик, топающий ногами и выкрикивающий пустые угрозы.

Она звонко рассмеялась, бросила окурок на пол и затушила его ногой. Всем своим видом она демонстрировала подчеркнутую грубость.

— Какой ты милый, Алан! Ты и в самом деле хочешь уйти из моей жизни? Ты никогда не сможешь этого сделать!

Она была права, и Алан был готов проклясть себя за свою непростительную слабость. Он, действительно, не сможет это сделать. Неважно, как плохо, пренебрежительно и наплевательски будет она с ним обращаться, с какой бессердечностью будет она приманивать его, а затем отталкивать, с какой холодностью будет выставлять свои требования и лелеять надежду, что в один прекрасный день он сдастся и сделает все, что она захочет. Он знал, что Майя всей душой стремится в Лондон и будет без устали искать такую возможность. Рано или поздно она, конечно, найдет богатого парня, который будет ее содержать, закрыв глаза на ее эскапады. Она была хороша, бесстрашна и обладала поразительной жизненной энергией.

«Я люблю ее, — смиренно подумал он, — и буду любить всегда».

— Мне пора в аэропорт, но сначала я отвезу тебя в Сент-Питер-Порт.

— Да, сделай это, — вяло ответила она. Глаза ее подернулись сонливостью. — Пойду домой и лягу в постель. Сегодня такой день, что хочется спать.

— Другие люди днем работают, — сказал Алан, хотя понимал, что Майя сейчас снова назовет его ментором, что он всегда теряет привлекательность в ее глазах, когда начинает читать проповеди.

— Зато другие люди, — возразила Майя, — спят по ночам.

— Ага, а вот ты не спала в эту ночь?

Пелена, затянувшая ее глаза, стала гуще, на лице обозначилась мимолетная улыбка.

— Нет, я не спала.

Ее взгляд красноречиво сказал ему все. Алан изо всех сил попытался сохранить беспечный вид, но ревность с каждой секундой все сильнее давила ему на горло, не давала дышать, словно яд, пропитывая его тело и душу.

— Наверное, у тебя была прекрасная компания.

Улыбка стала веселее. Она потянулась, как кошка, нежащаяся на солнышке.

— Да, компания была хорошая. Знаешь, жизнь… — она наклонилась в сторону и на мгновение зажмурила глаза, — жизнь чертовски прекрасна и разнообразна.

Алан резким движением повернул ключ зажигания, заводя мотор.

— Хорошо, что ты так думаешь, Майя. Я рад за тебя.

Она снова засмеялась, подалась вперед и прижалась лбом к ветровому стеклу.

— Посмотри, это не Кевин? — удивленно спросила она.

Действительно, из-за стены, отделявшей пляж от берега, вынырнул Кевин. Ветер едва не сдувал его с места, а от сырости, напитавшей воздух, он, кажется, совсем промок. Выглядел он действительно странно, ибо Кевин был не тот человек, который в дождь и бурю высовывает нос из дома. Он ненавидел сырость и всегда боялся выглядеть неухоженным и насквозь промокшим.

— Странно, — задумчиво произнесла Майя, — что он здесь делает? Не могу поверить, что он приехал сюда просто для того, чтобы прогуляться по пляжу.

— Кстати, то, что он делает, не совсем безопасно, — сказал Алан. — В бухте очень высокий прибой.

— Может быть, он встречался здесь с любовником и трахался с ним в пещере, — предположила Майя. Она надавила на ручку двери, с трудом ее приоткрыла и крикнула:

— Кевин! Эй, Кевин, куда это ты направился?

Ветер сорвал слова с ее губ и мгновенно унес, разодрав их в невнятные клочья. Однако Кевин с усилием поднял голову и увидел машину. Он вздрогнул и с таким ужасом уставился на автомобиль, словно увидел привидение. Потом он неуверенно приблизился.

Майя призывно замахала обеими руками.

— Кевин!

Он подошел к машине и наконец разглядел, кто в ней сидит. Выражение ужаса исчезло с его лица.

— Майя! Алан! — голос его был едва слышен в реве бури. — Почему вы здесь стоите?

— Полезай в машину! — изо всех сил заорала Майя. — Не то схватишь воспаление легких.

Кевин открыл заднюю дверь и упал на сиденье. Дышал он с натугой и тяжело.

— Святые небеса, — выдохнул он, — ну и погодка!

— Что вы делали на пляже? — спросил Алан и осторожно повел машину по узкой извилистой дороге. Кевин отбросил со лба мокрые пряди волос.

— Захотелось погулять. Что-то стукнуло мне в голову и я решил: а не пройтись ли мне по берегу?

— Кевин, либо ты болен, либо рассказываешь какие-то небылицы, — возразила Майя. — Чтобы ты рискнул вылезти из своих четырех стен, на небе не должно быть ни облачка.

— Как видишь, у тебя обо мне абсолютно превратное представление, милая Майя, — ответил Кевин с нехарактерным для него ехидством. — Не такой уж я законченный неженка, каким ты меня считаешь.

«Ого, — подумал Алан, — его сегодня точно какая-то муха укусила!»

Он внимательно посмотрел на отражение лица Кевина в зеркале заднего вида. Кевин был бледен, напряжен, и выглядел очень утомленным. Не было и следа того шарма, которым он так гордился. Губы его были плотно сжаты в ниточку.

— Должно быть, ты сегодня встал не с той ноги, — сказала Майя и засмеялась. — Как ты вообще сюда попал? Где твоя машина?

— Я приехал на автобусе.

— На автобусе? Но каким образом?..

— Майя, может быть, ты прекратишь этот допрос? Может быть, тебе рассказать, ходил ли я утром в туалет, и если да, то зачем. А если нет, то почему?

— Боже, как страшно! — обиделась Майя. — Все, молчу. У тебя сегодня и правда поганое настроение.

— Я бы с радостью отвез вас домой, Кевин, но я должен сначала высадить Майю в Сент-Питер-Порте, а в Тортеваль я уже не успею, так как тогда опоздаю на самолет.

— Нет проблем. У меня еще пара дел в Сент-Питер-Порте. Я выйду вместе с Майей.

Они молча приехали в город, Алан остановил машину перед трехэтажным домом на Отвиль-Роуд, где жила Майя. Кевин тотчас выскочил из машины, пробурчав на прощание нечто невразумительное.

Майя, покачав головой, посмотрела ему вслед.

— Нет, здесь что-то нечисто. Ты когда-нибудь видел Кевина таким?

— Нет, но, честно говоря, мне нет до Кевина никакого дела, — он внимательно посмотрел на Майю. — Мне пора ехать. Желаю удачи.

— Когда мы снова увидим тебя на Гернси?

— Не знаю, — он нервно побарабанил пальцами по рулевому колесу. — Вероятно, теперь я пробуду в Лондоне долго.

Майя наклонилась к нему и поцеловала в щеку.

— Я буду тебе звонить. Кстати. Я могла бы навестить тебя в Лондоне.

— Посмотрим, — официальным тоном ответил Алан, чувствуя, что Майя не принимает его всерьез. Она засмеялась и легко выпорхнула из машины. Ее смех звучал у него в ушах, пока он ехал сквозь усилившийся ветер в аэропорт; он продолжал звучать и тогда, когда самолет поднялся в воздух и остров превратился в крошечное пятнышко, затерянное в морском просторе. Но каким значимым и важным было для него это пятнышко.

12

Вечером Франка спросила Михаэля, есть ли у него женщина, и он — без обиняков и околичностей — ответил: да. Его прямота потрясла ее даже больше, чем сознание того, что она оказалась права в своих предположениях.

— Что значит: да? — испуганно спросила она, поразившись его краткому и четкому ответу.

— Да — это значит, да, — нетерпеливо ответил он, и, скорее, с любопытством, нежели виновато, добавил: — Откуда ты об этом узнала?

— Я ничего не узнала, я просто предположила.

— Ага, вопрос-ловушка. Старо, как мир, но прекрасно сработало. — Ему, видимо, было досадно, что он с такой легкостью попался на ее удочку. — Даже красиво, надо признать.

Франка на мгновение замолчала, ожидая, что он скажет хоть что-нибудь в свое оправдание. Но он ничего не сказал. Он сидел напротив жены за кухонным столом, играл бокалом красного вина, окидывая Франку холодным отчужденным взглядом.

— Кто она? — глухо и машинально спросила наконец Франка.

— Ты ее не знаешь.

— Но у нее есть имя, возраст, профессия. Она живет не в вакууме!

— Какое это имеет значение? — он налил в бокал еще вина. На запястье блеснули дорогие часы. У него были красивые руки — сильные, но изящные. — Какое значение это имеет для тебя?

— Мне хотелось бы знать, из-за какой женщины я теряю мужа.

— Из-за которой ты теряешь мужа! Ты снова устраиваешь театр, понимаешь? Откуда ты можешь знать, что теряешь меня из-за нее?

— Я и так уже тебя потеряла.

— Чепуха. До этого еще не дошло.

— Так, значит, это просто роман?

— Этого я не знаю. Дальше будет видно. Я должен выложить тебе все, до мельчайших подробностей?

— Я должна подождать, пока ты это сформулируешь? — озадаченно спросила Франка.

— Что ты хочешь от меня услышать?

— Как долго все это продолжается?

— Ровно год.

— Где вы познакомились?

— В баре. Я задержался в лаборатории, мне захотелось выпить, я зашел в бар и… ну, да, она была там.

— Она моложе меня?

«Как глупо, — подумалось Франке, — задавать такой вопрос в тридцать четыре года. Обычно молодых соперниц начинают бояться женщины, которым за пятьдесят».

Но не существует правил без исключений. Всегда можно обмануться, и соперница может оказаться моложе. Или старше. В сущности, какая разница?

— Она немного моложе тебя, — сказал Михаэль, — но лишь немного. Думаю, года на полтора.

Если это не двадцатилетняя красотка, то что он мог в ней найти? В чем ее очарование, оказавшееся столь привлекательным для Михаэля? Хотя Франка приблизительно знала ответ, она все же задала вопрос и услышала то, о чем и без того догадывалась.

— Господи, Франка, она — полная твоя противоположность. Она уверена в себе, сильна и очень надежна. Она просто излучает оптимизм. Она полна радостью жизни и энергией. Быть с ней — настоящее приключение. Она умеет удивлять, у нее живая фантазия.

Славословия лились неудержимым потоком, и каждое слово было как пощечина. И дело было не только в том, что муж возносил другую женщину до небес, дело было в том, что своими словами он уничтожал ее, Франку. Это она деградировавшая женщина без лица, без блеска, без изюминки, которая могла бы заинтересовать мужчину. В его глазах она была жалким ничтожеством, и так было всегда: одним словом он умел вывернуть наизнанку любую точку зрения Франки, причем так, что она не могла ничего ему противопоставить.

Он видел в ней лишь ничтожество, и она чувствовала себя ничтожеством.

Она судорожно сглотнула и еще раз подумала: это дно. Это самый черный момент. Хуже уже не будет. Но никогда уже не будет и лучше.

В глазах Михаэля она прочитала презрение. Инстинктивно она понимала, что он презирает ее неспособность защищаться, протестовать, возмущаться. Ей следовало бы плеснуть ему в лицо вином, швырнуть в него пепельницу, пригрозить страшной местью. Нельзя было замыкаться в себе, становиться серым, несчастным комочком. Михаэль ненавидел слабость, а Франка в его глазах была воплощением слабости.

Она встала, так как сидеть ей было уже невмоготу, и подошла к окну, за которым зимняя чернота поглотила весь знакомый вид.

— И что будет дальше? — спросила она наконец.

Михаэль очевидно об этом вообще не задумывался.

— Как это понимать: что будет дальше? Все останется, как есть. Бог ты мой, Франка, мы уже несколько лет просто сосуществуем рядом. Все идет своим чередом, все стабильно, не так ли? Думаю, что нам не надо ничего менять.

— Если не считать того, что теперь ты не будешь говорить, что придешь поздно, потому что у тебя очень много работы. Отныне ты будешь прямо говорить, что поедешь к ней, так?

— Если ты находишь это приличным…

Она резко повернулась к нему. Возмущение нарастало в ней, как снежный ком, и она с давно забытой, поразившей ее саму резкостью спросила:

— А то, что ты делаешь, ты находишь приличным?

Он едва заметно вздрогнул. Очевидно, ее тон удивил и его.

— Наверное, это неприлично, — произнес он через несколько секунд, — но у меня тоже всего одна жизнь.

— Которую ты не хочешь даром тратить на такое ничтожество, как я?

Он тоже встал; Франка видела, что разговор действует ему на нервы, но что он все равно его продолжит, чтобы покончить с этой темой.

— Если тебе так угодно… Франка, посмотри на себя! Ты вся состоишь из сомнений, неуверенности и страха. Когда только ты наконец решишься сделать шаг вперед! Ты без конца глотаешь успокаивающие таблетки, но от них тебе становится хуже, а не лучше. С тобой я не могу ни поехать в отпуск, ни пойти в ресторан. Я не могу пригласить домой делового партнера, потому что у тебя начинается паническая атака, стоит появиться в доме хоть одному чужому человеку. Я не могу никуда тебя взять, потому что шесть дней в неделю ты твердишь, что не можешь выйти из дома. Неужели ты всерьез воображаешь, что это та жизнь, которая меня устраивает?

У Франки зачесались ладони. Она вот-вот впадет в панику. Что может она ему ответить? Он прав. Каждым сказанным словом он подтверждает свою правоту.

— Мне очень жаль, — прошептала она и подумала, что, наверное, она — единственная в мире жена, которая извиняется, уличив мужа в неверности. — Я знаю, что для тебя я — сплошное разочарование.

Он окинул взглядом фигуру Франки, и она уловила в его глазах не презрение, а сочувствие — что, наверное, было еще хуже.

— Когда-то ты была другой, — сказал он, — и я был на самом деле влюблен в тебя. Ты нужна была мне, как воздух. Я думал, что все зависит от того, станешь ли ты моей.

— Что — все? — спросила она.

Он всплеснул руками.

— Абсолютно все. Счастье, полнота жизни. Все, что я знаю!

— У нас был хороший шанс, — тихо сказала Франка.

— Да, он, определенно, был, — равнодушно ответил Михаэль.

И Франка поняла: он настолько отдалился от нее, что ему уже не жаль упущенного шанса.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

— Я бы ни за что не пришел к тебе, Хелин, если бы это не было так важно, — сказал Кевин.

Вид у него был взвинченный, бледный и невыспавшийся. Для необычно теплого апрельского дня он был слишком тепло одет: вельветовые брюки и синий шерстяной свитер. Он сильно потел; лицо влажно блестело, пряди темных волос липли ко лбу.

— Зачем ты все это на себя натянул? — спросила Хелин. — На улице настоящее лето!

— С утра я сильно замерз, но сейчас мне действительно жарко. Я даже не знаю… — Кевин нервно провел рукой по лицу, — может быть, у меня грипп.

— Выглядишь ты, во всяком случае, и правда плохо, — озабоченно произнесла Хелин, наливая Кевину чай. — Пей. Или ты хочешь чего-нибудь прохладительного?

— Нет, нет, я с удовольствием выпью чаю, — было видно, что Кевин едва ли замечает, что пьет. Руки его слегка дрожали.

— Да, так я ни за что не пришел бы к тебе, Хелин, если бы не крайняя нужда, — нервно заговорил он. — Конечно, ты думаешь, что такие большие деньги я никогда не смогу вернуть, но я клянусь, что…

— Об этом нет и речи, — попыталась успокоить его Хелин. — Я убеждена, что придет день, когда ты сможешь за все рассчитаться и…

— С процентами и с процентами на проценты!

— Нет вопросов. С друзей я не беру проценты. Нет, Кевин, меня просто тревожит твое состояние. Тебе постоянно нужно так много денег… Должно быть, ты слишком неразумно их тратишь.

— Теплица в Перель-Бэй обошлась мне в целое состояние. Мне приходится выплачивать более высокий банковский кредит, чем я рассчитывал. Теперь у меня проблемы с выплатой процентов.

— Как идут дела? — осторожно поинтересовалась Хелин.

Кевин пожал плечами.

— Идут. Теперь лучше. Но общее экономическое положение… ты же знаешь.

Хелин вздохнула. Конечно, времена нынче трудные. Теперь мало кому удается проворачивать такие выгодные дела, как во время бума восьмидесятых. Но все же она не могла уяснить, что происходило с Кевином.

— И сколько денег тебе нужно? — спросила она.

Они сидели в столовой, в сумраке, которым заканчивался чудесный весенний день. На стол падала зеленоватая тень растущей во дворе вишни. Они с Беатрис посадили это дерево сразу после войны: им хотелось сотворить что-нибудь живое, растущее, красивое. Тогда эта вишня была больше похожа на кривую палку от швабры.

— За жизнь, — сказала тогда Хелин, бросив последнюю лопату земли. Она откинула со лба растрепавшиеся пряди волос, и тут у нее началось такое головокружение, что пришлось сесть. Она тогда сильно ослабла от голода. При ее и без того хрупкой конституции она сильно страдала от скудного пищевого рациона. Она часто падала в обмороки, а стоявшая тогда жара добивала ее окончательно.

Деревце долго не хотело приниматься, и несмотря на то, что Хелин обильно его поливала, у нее было впечатление, что растение вот-вот погибнет. Но вдруг, когда Хелин уже потеряла всякую надежду, полузасохшее деревце начало поправляться, расправились повисшие листочки и даже — кто бы мог подумать! — на ветках расцвели два прекрасных белых цветка. «И какое оно теперь крепкое, наше дерево, — думала Хелин, — какое большое!»

Собственно, она хотела напоить Кевина чаем в саду, под вишней, но он попросил, чтобы она поговорила с ним в доме, и она сразу поняла, что речь снова пойдет о деньгах.

— Мне нужна тысяча фунтов, — сказал Кевин.

У Хелин перехватило дыхание.

— Это очень большие деньги!

— Вообще-то, тысяча двести было бы еще лучше. С ними я на какое-то время выкручусь.

— Тебе не кажется, что теплицы можно покупать и дешевле?

— Если что-то делаешь, то надо делать прилично и основательно, — Кевин беспомощно поднял руки. — Я понимаю, что веду себя отвратительно. Ты наверняка чувствуешь себя ограбленной и думаешь, что я тебя просто использую. Но мне больше не к кому обратиться. Ты — единственная.

Как обычно, тактика Кевина польстила Хелин — его расчет был ей, конечно, ясен, как день — он возвышал ее в собственных глазах, как единственный источник спасения и надежды. Ей было хорошо оттого, что ею беззастенчиво пользовались; несмотря на то, что она уже стара, немощна и никому, собственно, не нужна. Кевин превосходно все это понимал и использовал к своей выгоде. При этом Хелин была убеждена, что он и на самом деле хорошо к ней относится. Она заменила ему мать, бабушку и старшую сестру. Других родственников и близких у Кевина не было. Он клятвенно заверял Хелин, что если бы не она, он бы чувствовал себя еще более покинутым и одиноким.

— Я сейчас поднимусь к себе и принесу чек, — сказала Хелин и легко встала со стула, заметив, как напряжение исчезло с лица Кевина. Наверняка, он боялся, что на этот раз Хелин ему откажет. Поднимаясь по лестнице, Хелин думала, сколько всего денег он ей должен. Выходило что-то около десяти тысяч фунтов.

Спускаясь в столовую, Хелин столкнулась с Беатрис, только что вернувшейся из сада. Беатрис была в рабочих рукавицах, а волосы были подвязаны шелковой косынкой. Хелин была хорошо знакома эта косынка, она купила ее в Париже и подарила Беатрис. Вещица стоила целое состояние, а теперь Беатрис подвязывает ею волосы, чтобы они не падали ей на лоб во время работы.

«При каждом удобном случае, — подумалось Хелин, — при каждом удобном случае она показывает мне, как мало я для нее значу!»

— Я видела в столовой Кевина, — сказала Беатрис. — К кому он пришел — к тебе или ко мне?

— Ко мне, — ответила Хелин. Она хотела было спрятать за спину чек, но было поздно, Беатрис его уже увидела.

— Ты опять даешь ему деньги! Еще и трех недель не прошло с тех пор, как он был здесь в прошлый раз. Приходил он и в начале февраля, и…

— Ничего страшного. У меня достаточно денег.

— Я, наверное, никогда не смогу понять, — сказала Беатрис, — как тебе это удается — нести такие расходы. У тебя не такая уж большая пенсия. Должно быть, тебе приходится сильно экономить и во всем себя ограничивать — и все это только ради того, чтобы выбрасывать деньги на Кевина.

— Я не выбрасываю деньги. Что мне, старухе, делать с большими деньгами? Я считаю, что будет умно помогать молодому человеку, которому надо строить жизнь.

— Кевин ее давно построил. То, что он до сих пор постоянно нуждается в деньгах, говорит о том, что он живет не по средствам.

— Он купил теплицы в Перель-Бэй.

— Это было еще в прошлом году. Эти драгоценные теплицы я однажды видела. Судя по тому, что он все время трясет из тебя деньги, их покупка была просто страшным расточительством.

— Мне всегда казалось, что ты любишь Кевина.

— Конечно, я люблю Кевина, но он не умеет обращаться с деньгами. Неважно, идет ли речь о теплицах или о чем-то другом. Он никогда не может правильно рассчитать расходы. Он вообще как бездонная бочка.

— С моими деньгами, — помолчав, сказала Хелин, — я могу делать все, что мне угодно.

Беатрис подняла руки.

— Само собой разумеется. Никто не имеет права тебе указывать, что с ними делать. Но будь хоть немного осмотрительнее, ладно?

Прежде чем Хелин успела ответить, зазвонил телефон. Беатрис поспешила к аппарату, а Хелин направилась в столовую, где Кевин нервно расхаживал взад и вперед. Он ухватился за чек, как утопающий за соломинку.

— Спасибо, Хелин. Просто не знаю, что бы я стал без тебя делать, — он аккуратно положил чек в портфель. — Мне пора. Не придешь ко мне в субботу? Я приготовлю для тебя что-нибудь совершенно сногсшибательное.

— Я приду, — пообещала Хелин. Его дружелюбие, его улыбка действовали на нее так же благотворно, как теплый летний ветерок, как аромат травы и цветов. Кевин в совершенстве владел колдовским искусством ласкать людские души. За такую нежность Хелин была готова заплатить и втрое.

Она проводила Кевина до дверей и осталась стоять на пороге, чтобы посмотреть, как он садится в машину. Прошлой осенью он какое-то время был без машины; кто-то въехал в нее на парковке, и машина долго была в ремонте. Ремонт оплатила Хелин, так как виновника так и не нашли. Это был несчастный случай, объяснила она Беатрис, в котором Кевин был не виноват.

Она махала ему до тех пор, пока автомобиль не скрылся из вида. Только после этого она закрыла дверь и вернулась в дом. Беатрис вышла ей навстречу.

— Звонила Франка, — сказала она. — Помнишь, та молодая женщина, которую Алан привез к нам в сентябре. Она завтра приезжает на Гернси и спрашивает, не сдам ли я ей ненадолго комнату.

— Наверное, и правда ненадолго, — сказала Хелин, — так как ей придется быстро принять решение.

— Говорила она как-то странно, — задумчиво произнесла Беатрис. — Мне показалось, что она сильно нервничает и волнуется. Я спросила, надолго ли она приедет, и она ответила, что пока сама не знает. Потом она добавила: «Может быть, я не вернусь домой». И положила трубку.



Прежде всего, она, не разбирая, побросала в чемодан свои вещи. Ей так и не удалось сосредоточиться. Она открыла шкаф и принялась вытаскивать оттуда все, что попадалось ей под руку. Наконец, до нее дошло, что так она, скорее всего, возьмет с собой абсолютно ненужные и бесполезные вещи. Она выбросила их из чемодана и попыталась собраться с мыслями. На дворе апрель. Тепло. Надо взять несколько легких вещей, футболки, шорты, пару платьев. Но для холодных вечеров нужен свитер, джинсы, дождевик. Она поедет на машине, поэтому багаж может быть сколь угодно большим. Справится ли она? Она точно определила маршрут по карте. Сначала надо доехать до Саарбрюккена, потом пересечь границу с Францией, доехать до Парижа, оттуда в Бретань, в Сен-Мало, а дальше на пароме в Гернси.

Франка закрыла чемодан и бросила белье и чулки в приготовленную дорожную сумку. Беатрис немного удивилась ее телефонному звонку, но было слышно, что она ему рада.

— Конечно приезжайте, Франка! Весной комната будет свободна, и она в полном вашем распоряжении!

Сердечность Беатрис была приятна. Как ей повезло. Ведь могло так случиться, что комната была бы занята. Франка была не уверена, что у нее хватило бы мужества и сил найти другое жилье. Вероятно, тогда вообще пришлось бы отказаться от этого плана.

Хотя иного выбора у нее уже не оставалось. Она перестала торопливо паковать вещи и поставила чемодан и сумки на кровать — на кровать, в которой она двенадцать лет проводила ночи с Михаэлем, включая и вчерашнюю — наверное, последнюю.

Вчера он снова пришел очень поздно, но не позвонил и не сказал утром за завтраком, что надолго задержится. С некоторого времени он перестал утруждать себя подобными любезностями, приходил и уходил, когда хотел и вообще вел себя так, словно Франки больше не существовало. Она смотрела телевизор и пила красное вино, стараясь вытеснить осаждавшие ее мысли о том, как бездарно растрачивает она свою жизнь, вечер за вечером сидя перед телевизором и постепенно погружаясь в алкоголизм. Ей тридцать четыре года. Все говорят, что возраст между тридцатью и сорока пятью годами — это лучший период в жизни женщины. Для Франки он грозил превратиться в нескончаемый кошмар. В половине двенадцатого она легла спать, усталая и пьяная от выпитого вина, но едва она выключила свет, как сонливость как рукой сняло. Она заметалась по комнатам, прислушиваясь к малейшему шороху, включила свет и взяла книгу. Ей не удалось толком прочесть ни одного предложения и уловить суть содержания.

В час ночи внизу хлопнула дверь, и Михаэль начал подниматься по лестнице. По стремительности походки Франка поняла, что он пребывает в великолепном настроении. Оказавшись на втором этаже, он стал двигаться тихо и осторожно. «Наверное, ему вдруг пришло в голову, что я все-таки еще существую», — горько подумала Франка. На цыпочках он вошел в спальню и вздрогнул, увидев, что в комнате горит свет, а жена еще не спит.

— Ты почему до сих пор не спишь? — укоризненно спросил он. На какой-то момент хорошее настроение его несколько потускнело.

— Ты очень поздно пришел, — вместо ответа сказала Франка. Было ясно, что он пришел от возлюбленной, это было видно, хотя Франка не смогла бы точно определить, как она это заметила. Галстук на нем сидел безупречно, на лице не было следов губной помады, волосы были аккуратно причесаны. От него не пахло, насколько она могла судить, чужими духами. Но всем своим видом он излучал что-то… сытую удовлетворенность, уверенность в себе, гармоничное согласие с собой и своей жизнью. Он источал счастье…

«Да, вероятно, так оно и есть, — подумала Франка, и укол в груди дал ей понять, насколько сильно задела ее эта мысль: он счастлив.

До сих пор она отказывалась связывать понятие счастья, которое, на ее взгляд, было неотделимо от чистоты и старомодной романтики, с тривиальной внебрачной интрижкой. Но вероятно она заблуждалась. Михаэль был счастлив, он выглядел счастливым, а, значит, и был им. Его счастье останется прежним, даже если она его проигнорирует.

— Который теперь час? — ответил Михаэль на ее слова, сел на кровать спиной к жене и принялся стаскивать с ног ботинки. Франка бросила взгляд на стоявший рядом с ней будильник, хотя и без того знала, сколько времени.

— Пять минут второго. Я не думаю, что ты до сих пор был в лаборатории.

Он справился с ботинками, встал и взялся за конец галстука.

— Черт возьми, конечно нет. Что бы я стал делать в своем кабинете до полуночи?

— Значит, ты был с ней?

— Да.

— Вам было хорошо?

Она ждала, что он отмахнется от ее вопроса, начнет злиться и говорить, чтобы она не приставала к нему с такой бессмыслицей. Но вместо этого он, помедлив, ответил:

— Да, это был чудесный вечер.

В голосе его прозвучала душевная мягкость. Франка смутно вспомнила, что уже слышала в его тоне такие нотки, но было это много лет тому назад. Она давно забыла об этом и не верила, что он сумел сохранить в себе задушевность. Михаэль околдовал ее. Ей показалось, что с тех давних пор не прошло и дня, что ничего не изменилось, что за прошедшее время мир не перевернулся.

Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы взять себя в руки. Помолчав, она хрипло сказала:

— Мой вечер не был таким чудесным. Я смотрела телевизор, но не смогу тебе рассказать, что там показывали. Я выпила бутылку вина. Мне никто не звонил. Я ни с кем не разговаривала.

Михаэль пожал плечами.

— Это как раз то, что тебе нравится, разве нет? Никаких звонков, никаких разговоров. Не было никого, кто мог бы нагнать на тебя страху. Это та жизнь, какую ты хочешь вести, так что будь довольна.

— Ты всерьез думаешь, что это та жизнь, какую я хочу вести?

— Это жизнь, которую ты ведешь. Поэтому я думаю, что она тебе нравится.

— Ты считаешь, что если человек что-то делает, то только потому, что это ему нравится? В обязательном порядке.

— В противном случае он бы этого не делал, я не прав? — Михаэль разделся, нырнул под одеяло и, зевая, потянулся. — Я чертовски устал. Будь любезна, выключи свет.

Она встала.

— Тебе когда-нибудь приходило в голову, что мне может потребоваться помощь? Твоя помощь.

Настроение Михаэля портилось на глазах. Он провел роскошный вечер, ему хотелось думать о его приятных моментах и уснуть с этими воспоминаниями, он ни в коем случае не желал вникать сейчас в вечные проблемы своей жены. Он не мог их решить, не говоря о том, что они уже давно стояли у него поперек горла.

— Нам обязательно надо обсуждать все это именно сейчас? — спросил он и снова зевнул. — Уже час ночи. Мне вставать в шесть, и я хочу хоть немного поспать.

— Не моя вина, что ты так поздно ложишься спать.

— Я не говорю, что это твоя вина. Я просто прошу тебя дать мне отдохнуть. Не откажи, пожалуйста, в такой любезности.

В его голосе зазвучала плохо замаскированная резкость, которую Франка успела хорошо изучить, и знала, что эту резкость не стоило игнорировать. Но разве она не замолкала всякий раз, когда он давал ей понять, что не желает больше ее слушать?

— Так дальше продолжаться не может, — вырвалось у нее, — ты должен мне сказать, что ты собираешься делать дальше. Как долго продлится эта связь, и как долго будет длиться фарс нашего с тобой брака?

Надо было говорить жестко и хладнокровно, чтобы пробить броню его равнодушия, но, как и всегда, голос ее звучал жалобно, плаксиво и по-детски. «Я веду себя, как ребенок, — подумала она, — как ребенок вымаливающий любовь и понимание».

— Михаэль, — умоляюще сказала она, и этим переполнила чашу его терпения. Он сел и уставился на нее сверкающими глазами. Голос его дрожал от гнева.

— Франка, пойми раз и навсегда, что я не хочу вникать в твои проблемы! Я не могу тебе ничем помочь. Единственное, что я могу сделать в лучшем случае, это вместе с тобой погрузиться в омут твоих переживаний, но у меня нет ни малейшего желания это делать! Ты ведешь себя, как малое дитя, которое садится в уголок, плачет, хнычет и ждет, что придет кто-то, возьмет его за руку, защитит, прикроет и сделает еще бог знает что! Но этот номер у тебя не пройдет, Франка! Никто не придет! Либо ты вытащишь себя из болота сама, либо ты погрузишься в него еще глубже. И прекрати просить о помощи. Ты только даром тратишь силы, потому что той помощи, какую ты ждешь, ты ни от кого не получишь!

Он тяжело дышал, в глазах его Франка не видела ни сочувствия, ни внимания — только отвращение и раздражение.

— А теперь оставь меня в покое, — с этими словами он снова лег и уткнулся лицом в подушку.

Он и в самом деле быстро уснул. Франка поняла это по его спокойному, ровному дыханию. Сама же она всю ночь не могла сомкнуть глаз. Его слова эхом отдавались у нее в голове, и после того как улеглись возмущение и обида, Франка, к своему ужасу, поняла, что, несмотря на всю свою жестокость и равнодушие, Михаэль был прав.

Она уже не ребенок. Мама не придет и не возьмет ее на руки. Никто не уберет камешки с дорожки, никто не научит ее ходить по жизни так, чтобы не упасть и не пораниться.

На дороге жизни она стоит одна.

Надо решить, что делать дальше. Надо взять на себя ответственность и действовать, невзирая на риск ошибки. Она должна делать все сама и сама нести ответственность. От беспощадности этого понимания у Франки закружилась голова; одновременно росло чувство безысходности, отсутствия выбора, и от этого в груди зашевелился панический страх. У нее было ощущение, что она находится в свободном падении, но она могла спокойно падать и дальше, так как не было никакого смысла сопротивляться.

«Перестань сучить ножками и звать на помощь, — сказал внутренний голос, — и перестань липнуть к своему страху. Просто живи, большего от тебя не требуется».

К утру у Франки созрело решение уехать на Гернси. Сердце стучало, желудок схватывали болезненные спазмы, но Франка изо всех сил пыталась не обращать внимания на эти истерические реакции. Она дождалась, когда уставший, не выспавшийся Михаэль, молчаливый и явно расстроенный, ушел на работу. Она не стала спрашивать, когда он вернется, так как теперь ей это было абсолютно безразлично. Было такое впечатление, что ее сдержанность его раздражает, и это сразу улучшило ее настроение.

Сумка была упакована. Теперь надо собрать обувь, потом пойти в банк, чтобы снять и поменять деньги. Сначала она хотела воспользоваться счетом Михаэля в банке Сент-Питер-Порта, но потом подумала, что он может заблокировать счет, и тогда на Гернси она останется без денег. Надо взять столько, чтобы хватило, по меньшей мере, на полтора месяца.

Она отнесет вещи в машину и уедет завтра утром, сразу же после того, как Михаэль уйдет на работу. Она подумает, надо ли оставить ему записку с указанием места ее пребывания и с объяснениями. «Собственно, — подумала она, — ему совершенно не обязательно знать, где я нахожусь». Пусть пару дней спокойно посидит и все обдумает. Она всегда сможет потом ему позвонить.

Весь день она провела в каком-то трансе. Паника все время подстерегала ее, ожидая удобного момента, и Франка приняла две таблетки, чтобы сохранить ясную голову. Она была убеждена, что после вчерашней стычки Михаэль придет домой в обычное время; поэтому она накрыла стол, приготовила еду и поставила на стол бутылку охлажденного вина. Она воображала, как будет сидеть за столом напротив него, молча смотреть на его кислую мину и при этом знать, что завтра он будет сбит с толку и обескуражен, обнаружив ее исчезновение. Эта мысль заранее наполняла ее торжеством. На этот раз она его обойдет. Она знает то, чего не знает он. От этой мысли вкупе с принятыми таблетками Франка чувствовала себя победительницей.

Вечером Михаэль так и не появился. Франка выбросила еду в мусорное ведро, выпила вино и подумала, стоит ли убрать со стола, но потом оставила все как есть. Пусть отныне Михаэль сам занимается домашним хозяйством, ее теперь это не касается. Она легла в постель, поняв, что Михаэль не появится до утра. Всю ночь она провела без сна, и с рассветом — около пяти утра — встала и стала готовиться к отъезду. Приподнятое настроение испарилось, уступив место унынию и страху. Надо немедленно уезжать, пока ее не охватила паника. Тогда она вообще не сможет ничего сделать.

Она проглотила еще две таблетки, несмотря на то, что ей предстояло вести машину, но без таблеток она не смогла бы решиться на отъезд. Она рыдала, когда, выехав со двора на нагруженной машине, она еще раз оглянулась на свой дом. Он уютно и мирно нежился в лучах восходящего солнца и казался Франке единственным надежным местом в этом опасном мире. Она плакала от страха, у нее дрожали колени, но она свернула за угол и погнала машину дальше, давя педаль газа и безостановочно плача. Теперь она знала, что никогда сюда не вернется.

2

На Хелин было белое летнее платье с буфами. Оно было слишком молодежным, и Хелин выглядела в нем несколько гротескно, но, по непонятной причине, она была страшно привязана именно к этому платью и надевала его в особо важных случаях. Очевидно, ужин с Кевином казался ей достаточно выдающимся поводом.

— Ну, и как я выгляжу? — спросила она, войдя на кухню и сделав пару танцевальных па — весьма грациозных, как была вынуждена признать даже Беатрис. — Все в порядке? Как мои волосы? Украшения?

— Вы превосходно выглядите, Хелин, — сказала Франка.

Она сидела на стуле в углу, держа в руке бокал вина. Вид у Франки был усталый. Она приехала на Гернси накануне вечером и до сих пор не могла понять, как ей удалось без проблем выдержать эту авантюру. Она отправилась в путь на свой страх и риск и приехала туда, куда хотела. Она была оглушена и находилась в состоянии болезненного возбуждения.

От ее комплимента Хелин просияла.