Психиатр вернулся в 14:50 и на время избавил Лин от ее терзаний. Его движения несколько стеснял черный труакар, на голове плотно сидел бутылочно-зеленый стетсон. Лин сунула книжку в карман, бегом обогнала психиатра и преградила ему дорогу:

– Доктор Бартоломеус? Я не собираюсь отвлекать вас надолго. В рамках работы, о которой я вам коротко расскажу, мне потребуется кое-какая информация о ведущемся сейчас деле. Вы принимали в нем участие как эксперт. Мы можем поговорить? Например, после окончания приема? Это не займет много времени.

Бартоломеус окинул неожиданное препятствие удивленным взглядом, обошел его и двинулся дальше, засунув руки в карманы. Наглухо закрытый, как ворота тюрьмы.

– Сожалею, но так это не делается, и без специального запроса я не разглашаю подобную информацию кому бы то ни было…

Лин слегка распахнула куртку:

– Это сгодится в качестве запроса?

Он резко остановился. В правой руке Лин сжимала пистолет и сквозь ткань направляла ствол прямо на него. Из-под черной шерстяной шапочки на лоб стекали капли пота. Чтобы придать себе мужества, она представила фотографию Сары.

– Одно слово, одно движение – и я без колебаний применю оружие. Сейчас мы спокойно войдем. Вы впереди. Не делайте глупостей, и все будет хорошо.

Она встала у него за спиной. Бартоломеус повиновался. Стараясь говорить твердо, он уведомил секретаршу, что его ни в коем случае нельзя беспокоить, и в сопровождении Лин вошел в кабинет. Не спуская с него глаз, она заперла дверь на ключ. Психиатр со слегка приподнятыми руками, чтобы были видны ладони, укрылся за письменным столом.

– Послушайте, вы…

– Я здесь не для того, чтобы причинить вам зло. Вы ответите на мои вопросы, и я уйду. Только не говорите мне о профессиональной тайне.

– Я… Можно мне хотя бы сесть?

Лин кивнула. Она взвешивала каждое свое слово, буквально цедя их сквозь шарф. Важно не сказать лишнего и сохранить анонимность. На худой конец, пусть думает, что она сбежала из сумасшедшего дома. Ей бы это очень подошло.

– Дело Джордано, Лион, две тысячи одиннадцатый год. Вы участвовали в нем как эксперт. Что вы можете об этом сказать?

Врач поджал губы.

– Ничего, я не…

– Доктор!

Он посмотрел на дрогнувший ствол ее пистолета.

– Что вы хотите узнать?

Лин бросила ему флешку.

– Все. Я полагаю, вы составляете полный отчет по каждому делу и сохраняете все на своем компьютере. Запишите на эту флешку. А потом дайте пояснения.

Сквозь прогрессивные линзы очков он внимательно посмотрел на флешку, взял ее и нехотя повиновался. Лин следила за его действиями, стоя у него за спиной. Как только файл был скопирован, она забрала флешку и положила ее в карман.

– Прекрасно. А теперь я вас слушаю. И будьте точны, это избавит меня от необходимости перелопатить всю папку.

Он хранил молчание, поэтому Лин пришлось приставить пушку к его затылку.

– Предупреждаю в последний раз.

– Суд… суд по делу Джордано проходил при закрытых дверях по просьбе одной из потерпевших сторон, потому что он… касался актов изнасилования и применения жестокости. Он никак не освещался в средствах массовой информации, пресса была не в курсе. Этот процесс требовал особого внимания, поскольку мог нанести большой ущерб репутации французской полиции.

«Изнасилование»… «Жестокость»… Лин почувствовала, как оружие дрожит у нее в руках. Внезапно занервничав, она присела в кресло слева от психиатра.

– Что сделал Грегори Джордано?

– Он… Прежде следует восстановить контекст. В то время подразделение, в котором служил Джордано, занималось разоблачением сетей торговли людьми, что представляло собой, без сомнения, самый сложный участок работы. Педофилия, изнасилования, рабовладение, жестокое обращение – расследование подобных преступлений дает этим полицейским заработок… Для них… для них это означает каждый день сталкиваться с самым отвратительным злом и насилием в чистом виде – от пробуждения и до сна (если когда-нибудь им вообще удается поспать). Они постоянно находятся на пределе, противостоят таким ужасам, что порой сами не могут понять, где граница между добром и злом…

Стараясь не делать резких движений, Бартоломеус снял шляпу и положил ее перед собой. Взъерошенные волосы придавали ему вид обалдевшего огородного пугала.

– Я помню тот процесс, ту совершенно особенную, давящую атмосферу «за закрытыми дверями» в зале судебного заседания… Грегори Джордано был хорошим полицейским, обладавшим необходимыми навыками, он добивался значительных результатов, решал множество важных задач. Первые доказанные факты, в которых он обвинялся, были десятилетней давности. Суд констатировал, что Джордано широко использовал свое положение: фелляции, бесплатный вход, развратные вечеринки – а взамен закрывал глаза на кое-какую противозаконную деятельность. В течение долгих лет соприкасаясь с подонками общества, он воспользовался расследованиями, чтобы составить себе солидный список адресов. Он был знаком со всеми сетями, с каждой труженицей панели, был вхож в любое запретное место.

Большим и указательным пальцем психиатр помассировал покрасневшие глаза.

– …Суд выявил особый рост его пагубных влечений в две тысячи восьмом году. Его сексуальные отношения становились все более беспорядочными и безудержными, в нем словно пробудилось какое-то животное, которое настороженно ждет и вырывается наружу, когда он оказывается один среди лионских проституток. В то же время он нормально живет с женой и дочерью. Они бывают на людях, у них есть друзья. Разумеется, мадам Джордано – хотя в их семье не все гладко – совершенно не подозревает о том, чем он занимается. Он ведет настоящую двойную жизнь… Сложно жить с полицейским, который работает в такой темной области и никогда ничего не рассказывает…

Доктор со спокойной тщательностью протер стекла очков и вновь водрузил их на переносицу.

– …Положение Джордано окончательно ухудшилось через год, когда между Лионом и Греноблем появилась новая сеть по продаже девушек из Восточной Европы. В этот период чета Джордано разводится – жене надоело его постоянное отсутствие, его молчание. Она добивается права на опеку над дочерью, что почти приводит отца к помешательству… Во время одной «операции» он подцепляет молоденькую проститутку – лет восемнадцати, не больше, забитую, слабую, напуганную…

Лин внимательно слушала, положив руку с пистолетом на колени.

– …Джордано совершал над ней действия, которые при согласных отношениях назвали бы садомазохизмом, но в данном контексте являлись актами унижения, изнасилования и жестокости. Следствие доказало, что ему нравилось не только испытывать, но и причинять боль. Это длилось больше года и продолжалось бы еще долго, если бы Джордано не застали на месте преступления в одном горном отеле во время операции полиции Шамбери по захвату и ликвидации преступной сети.

К горлу Лин подкатывала тошнота. Джордано предпочел не рассказывать ей об этих мерзостях. Даже в наручниках, в жалком состоянии, ему удалось обвести ее вокруг пальца.

– И… каков вердикт?

– Нас было трое, психиатров, привлеченных для экспертизы. Нам поручили определить психологическое состояние Джордано, который начиная с того дня, когда его арестовали, делал все, чтобы заставить суд поверить, что он пребывает в тяжелейшем психическом упадке, что развод и работа в полиции его доконали, что и он тоже всего лишь жертва. Действительно, в то время он принимал антидепрессанты – это доказали токсикологические анализы. И все же, действительно ли он был подавлен? Оба моих коллеги полагали, что да. Я же был не согласен с их мнением. Однако большинство всегда право…

Бартоломеус все еще ощущал горечь своего поражения. Это читалось в его выражениях, во взгляде.

– …Вдобавок, несмотря на то что пришлось вынести жертве, на состояние ее тела, на полученные в подтверждение фотографии, она покрывала его и утверждала, что удары, сигаретные ожоги и резаные раны были нанесены ей другими клиентами. Девчонка была слабенькая, безвольная, запуганная. Даже когда Джордано оказался за решеткой, она его боялась. Кроме преступления, констатированного сыщиками из Шамбери, никаких свидетельских показаний не существовало, коллеги Джордано характеризовали его как образцового полицейского. Учитывая все эти обстоятельства, ему дали три года, с запретом приближаться к бывшей жене и дочери еще год после освобождения – за это время он должен был доказать свое хорошее поведение: постоянная работа, отсутствие проблем с правосудием.

– Вы говорите, что, по-вашему, он не был в депрессии. Тогда что… что это такое?

– Все есть в деле.

– Я хочу услышать из ваших уст.

На мгновение Бартоломеус застыл, вперив глаза в пустоту, затем вновь взглянул на собеседницу:

– На мой взгляд, Джордано проявлял черты психопатии и извращения в медицинском смысле этого слова: желание обладать, испытывать безграничное наслаждение и использовать другого человека по своему разумению. Овеществление жертвы, отсутствие эмпатии, психологическое воздействие, жестокость, желание причинить боль – и все это без эмоций, холодно и под абсолютным контролем. Внешность интересующих его девушек всегда была совершенно идентична, те, что не укладывались в эти рамки, его не интересовали, их для него не существовало…

При мысли, что она столкнулась с таким хищником, по спине Лин пробежала дрожь.

– …Помимо антидепрессантов, в его организме были обнаружены следы кокаина. Этот наркотик – стимулятор и не входит в опасное взаимодействие с медикаментами, которые он принимал. Возможно, одним он пытался нейтрализовать эффект от другого, сохраняя при этом, как бы это сказать, всю свою силу, все свое мощное сексуальное желание. Основываясь на том, что изложено в моем отчете, я полагаю, что он наверняка лечился в психиатрической больнице. Для таких людей, как он, тюрьма ничего не решает.

– Вы… думаете, что, едва освободившись, он мог снова начать?

Бартоломеус не ответил, что само по себе являлось ответом. Лин была потрясена: Джордано солгал. Конечно, он избил бандершу, но не в ходе операции, о которой рассказывал. И он ни словом не обмолвился о суде, тюремном заключении, муках…

Неужели перед ней в наручниках находился настоящий извращенец? Мерзавец, который, несмотря на состояние, в котором он пребывал, и свое драматичное положение, продолжал играть, контролировать, манипулировать? Настоящий психопат, лишенный способности сопереживать?

– И еще одно, доктор. Вы слышали про «Черный донжон»?

Бартоломеус кивнул:

– Я не сказал вам. Это клуб, Джордано был его завсегдатаем. Следствие выявило, что, удерживая в своей власти ту проститутку, он одновременно, в течение нескольких месяцев, имел садомазохистские отношения с одной из сотрудниц «Черного донжона» по кличке Mistik. Ее настоящее имя Шарлотта Анри. Больше двадцати лет назад она была актрисой…

У него зазвонил телефон. Медленным движением он перевел его в беззвучный режим.

– …Если вы поищете в интернете, то поймете, в чем заключалось ее искусство. Вы… лучше почувствуете атмосферу, царившую на том процессе. Ее вызвали в суд, чтобы доказать, до чего Джордано способен дойти в своих сексуальных опытах. Но она его не сдала – наоборот. Она явно была на его стороне.

Похоже, Жюлиан до этого не докопался. Он, разумеется, обнаружил в бумагах Джордано след «Черного донжона», но видел ли он где-нибудь имя Mistik? Возможно, его расследование зашло в тупик.

– И… последнее, доктор. Девушки какой внешности его интересовали?

Он задумался и поднял взгляд к потолку, прежде чем перевести его на Лин.

– Если я ничего не путаю, хорошенькие, худенькие блондинки с голубыми глазами.

Лин испытала такой шок, что не могла сформулировать ни одной мысли, в голове у нее все спуталось. У нее больше не было сил углубляться в эту историю, испытывать это напряжение, этот стресс, недостаток сна. Она взглянула на оружие, направленное ею на психиатра, – ею, Лин Морган, – и у нее возникло ощущение, что эта рука, эти пальцы, сжимающие рукоятку пистолета, принадлежат не ей. Она вскочила, едва снова не рухнув в кресло, и отступила назад.

– Вы… вы меня больше никогда не увидите… Если… – Она прикрыла глаза. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы подобрать слова. – Если я узнаю, что вы позвонили в полицию… Я вернусь. Я… забудьте обо мне.

Пятясь к двери, Лин держала психиатра на мушке, потом спрятала оружие под куртку и вышла, даже не взглянув на секретаршу. Она не побежала, но очень быстро пошла по улице, через двести метров свернула, села в машину и рванула на четвертой скорости. Сердце у нее бешено колотилось, как будто она мчалась уже из последних сил.

Они с Жюлианом удерживали в заточении человека, который отсидел в тюрьме за пытки и изнасилование, помимо прочих, молодой восемнадцатилетней женщины. Человека, имевшего садомазохистские связи, неравнодушного к голубоглазым блондинкам, как их Сара. Она вдруг вспомнила про Роксану с перекрашенными в черный цвет волосами. В черный – ухищрение матери, чтобы отвести от дочери влечение отца, которому было дозволено видеться с Роксаной. Защитить свое чадо от отца, Грегори Джордано, который в глубине души оставался тем, кем был всегда, – хищником.

Лин подумала про шапку, Сарину шапку, которую Джордано натянул на голову своей дочери. Ей вдруг вспомнились слова девочки: «Отцу очень нравится, когда я ее ношу». И она представила свою собственную дочь, свою взрослую девочку, свое дитятко, с ее длинными светлыми волосами, волнами спадающими на плечи. В той самой шапке. Как она, раскинув руки, конечно же в слезах, валялась в снегу перед Джордано, стоящим над ней с мерзкой искоркой в глазах и сигаретой в зубах. Перед тем самым Джордано, который высмотрел ее в веркорском захолустье.

А что, если хищник Джордано вернулся в места своих преступлений вместе с собственной дочерью, чтобы вновь пережить извращенные удовольствия? А что, если, глядя на Роксану в этой шапке, он видел Сару?

Лин так крепко вцепилась пальцами в руль, что ногти впились в резину. Теперь ни о каких совпадениях не может быть и речи. Джордано причастен, отныне Лин в этом глубоко убеждена. Необходимо, чтобы он заговорил.

Дорога вела ее все дальше на север. Лин несколько раз ловила себя на том, что клюет носом. Она нащупала в бардачке пачку жевательной резинки, вытащила пластинку и принялась энергично работать челюстями, чтобы не уснуть. Погода изменилась, потеплело, и снег превратился в дождь, который обрушился на ветровое стекло. Ей пришлось удерживать руль, как штурвал корабля во время шторма.

Наконец около 18:30 она прибыла на место. Сначала она миновала Берк-Виль, затем Берк-Пляж – мертвый, пустынный курорт, так сильно залитый холодным дождем, что создавалось впечатление, будто автомобиль уже плывет по морю. Слева вгрызался во тьму маяк, и в пучке его желтого света неистово бушевала стихия. Казалось, весь город сомкнулся над Лин, пытаясь подмять ее под себя.

Чтобы не промокнуть, она поставила машину в подвале «Дарящей вдохновение». Она собиралась вихрем влететь в дом, чтобы переодеться и что-нибудь проглотить, а потом, несмотря на дрянную погоду, стрелой мчаться в Амблетёз.

В доме горел свет.

Неужели…

Лин поспешно взбежала по лестнице, ведущей в коридор и в гостиную.

На диване сидел Жюлиан с фотоальбомом в руках.

44

Лин скинула куртку и бросилась в объятья мужа. Она тесно прижалась к нему и уткнулась лицом в его плечо. Больше ни о чем не думать, оставаться вот так, вдвоем, в безмятежности настоящего.

Она провела ладонью по его голове, осторожно обходя рану, нежно прикоснулась к ушам, затылку, поцеловала и отстранилась, чтобы рассмотреть мужа. Он надел свои старые вещи, ставшую слишком широкой рубашку. Несмотря на синяки и все еще слегка припухшее лицо, она нашла его красивым. Она всегда считала, что Жюлиан хорош собой, с морщинками или без, даже по утрам, или когда, в молодости, ему случалось забыть причесаться. С тех пор как Лин видела мужа в последний раз, перед выходом книги, он сильно исхудал. Сквозь одежду она ощущала его кости.

– Тебя отпустили?

– Да. Мне еще до обеда удалось получить документы на выписку. Поблизости оказался Бершерон, впрочем, как всегда. Он предложил отвезти меня домой. И вот я здесь. А ты где была?

– Мне пришлось сгонять в Париж. Поганая поездка – снова по поводу издательских дел. Я бы предпочла быть в больнице, чтобы…

– Да брось ты, все позади. На следующий день после Рождества я продолжу занятия с логопедом. Смотри-ка, сыщик забыл на столе бумажник. Бершерон рассказал мне про паразита. Кража со взломом два месяца назад, все, что касается нападения на меня… Он показал мне блокнот со своими записями, фотографии багажника внедорожника со словом «ЖИВА». Да еще эта история с шапкой. Что-то невероятное, просто ужас какой-то… Я…

– Ему не следовало говорить тебе, это должна была сделать я. Мне очень жаль.

Лин рассердилась на Колена, он, разумеется, хотел действовать напролом, чтобы растормошить память Жюлиана. Тот сел и обхватил голову руками.

– Это мне жаль. Жаль, что я ничего не могу вспомнить, что бросил тебя вот так, в полной неопределенности. Поверь, мне очень тяжело. Мне бы так хотелось понять, что произошло, что могло со мной случиться, что… что я делал в этом доме в то время, когда мы с тобой не были вместе. Наверняка есть какое-то объяснение всему происходящему.

Лин уселась возле мужа, прижалась к нему плечом. Она пристально смотрела на экран телевизора, где замерла картинка старого видео, на котором она запечатлела Жюлиана, дурачившегося на берегу, наверное где-то возле Вимрё.

– Мы скоро поймем, мы оба скоро узнаем правду. Я уверена.

– Ты думаешь, правда спрятана в моей голове?

– Я на это надеюсь, Жюлиан. Всем сердцем надеюсь.

Под черепицу задувал ветер, дождь стучал по стеклам. Жюлиан направился к бару, взял стакан и помахал им:

– Я даже не знаю, чего тебе налить. Я не знаю, что тебе нравится, что ты ненавидишь. Я больше ничего о тебе не знаю.

– Относительно того, что мне нравится, это виски. Писатель не мог бы пить ничего другого. А ненавижу я водку, пиво и джин с тоником.

Жюлиан плеснул виски и себе. Они выпили, и в тот момент, когда их стаканы стукнулись один о другой, у обоих в глазах появились грустные и одновременно веселые огоньки. Эта кромешная пустота вокруг них, отсутствие Сары, тоска по ней. Лин хотелось взять мужа за руку, посадить в машину и отвезти в форт, устроить ему очную ставку с Джордано, рассказать ему все. Но это означало бы взять его в заложники, сделать врагом самого себя. Да и какое решение он мог бы принять, оказавшись лицом к лицу с закованным в наручники человеком?

Жюлиан поднялся с дивана, прошелся вдоль книжных шкафов, затем возле широкого окна. Снаружи совсем стемнело. Сквозь бегущие по стеклу капли еще можно было различить неясные очертания дюн и длинную полосу сумерек, повисшую над исхлестанным ветром заливом.

– Какое чудесное место! Такое чистое и нетронутое. И эта вилла… Мне так хорошо здесь. Как странно: с одной стороны, у меня складывается впечатление, что все мне знакомо – расположение предметов, атмосфера. Да, я жил в этих комнатах, прикасался к этой мебели – в глубине души я совершенно уверен. Но с другой стороны, я как будто бы впервые попал сюда.

Лин поджала губы и молчала. Как тут не вспомнить о Джордано и не подумать о том, что они всего лишь получили отсрочку и пребывают в ожидании неизбежного? Рано или поздно им придется освободить своего узника, чтобы в один прекрасный день восстановить справедливость, и тут-то их как раз возьмут под стражу.

Если только он невиновен, если он не причинил зла Саре.

У Лин зазвонил телефон и прервал рассуждения Жюлиана. С ней хотел связаться Даниэль Эврар, ее контакт в судебной полиции Лилля. Она сомневалась, стоит ли отвечать на звонок, но это было важно. Лин сделала мужу знак:

– Мой издатель…

Уединившись в глубине кухни, она ответила:

– Да, Даниэль.

– Я нашел твоего Натана Мирора, вот передо мной его дело. Хотя, по правде сказать, это не тема для обсуждения по телефону. Нам бы надо поговорить тет-а-тет и…

Лин издали следила за Жюлианом. Он просматривал содержимое книжных шкафов, перебирал предметы, стоявшие на стеллажах и столиках, порой обращая потухший взгляд куда-то за окно, словно пытаясь вспомнить. Она прошептала:

– Пожалуйста, поподробней. Мне сейчас не очень просто приехать в Лилль. Уже поздно, и мой муж только что вернулся из больницы…

– Вообще-то, разговор не телефонный, ну да ладно… Дело было в девяносто первом году…

Лин подтянула к себе стул и присела. В душе постепенно росла тревога.

– Натан Мирор, девятнадцатилетний безработный из Кале. В феврале девяносто первого года его посадили за изнасилование и спустя неделю обнаружили в камере повесившимся на простыне. Он покончил с собой.

– Ты… посадили за изнасилование, ты говоришь?

– Да, за изнасилование Барбары Вюйар, в то время ей было шестнадцать, как и тебе, судя по документам… Вы дружили.

Лин словно угодили в грудь футбольным мячом – от такого удара обычно перехватывает дыхание и человек валится на землю. Барбара была ее лучшей подругой в коллеже, а потом в начале первого курса лицея. Их постоянно видели вместе, пока подружка не переехала, – впрочем, теперь Лин была не способна вспомнить, куда именно.

– …Это случилось в феврале, во время карнавала Дюнкерка. В тот день, посвященный группе из Мало, вы, пять девочек, пошли в кафе, и там Барбара познакомилась с Мирором. Праздничная атмосфера, алкоголь, толпа… Трех подружек вы потеряли из виду, хотя договорились держаться вместе. Компания раскололась, ты осталась вдвоем с Барбарой. Весельчак Натан Мирор прилип к вам на всю ночь. Он предлагает проводить вас домой по пляжу, через дюны. Он ждет, когда вы останетесь одни, и становится чересчур смелым с твоей подругой. Она сопротивляется, ты пытаешься вмешаться, и тогда он достает нож… Он запрещает тебе пошевельнуться, крикнуть, требует, чтобы ты села на песок. И все это время насилует Барбару у тебя на глазах. У меня есть фотографии… на них видно, в каком состоянии была твоя подруга. Я избавлю тебя от подробностей. Спустя несколько дней полиция задержала его.

Лин на своем стуле свернулась клубком, словно загнанный зверь. Она ничего не помнила. Ни крика, ни образа.

– Я… Я не помню. Это… Нет, это невозможно.

– Прости, что напоминаю тебе об этом, Лин. Но ты присутствовала там, твое имя черным по белому фигурирует в рапорте. Ты была не способна давать свидетельские показания, ты ничего не помнила, даже того, как вы уходили с карнавала, ты словно находилась под действием гамма-гидроксибутирата. Однако в крови у тебя ничего не обнаружили – ни капли запрещенного вещества, даже алкоголя – ты не пила. Отчет, составленный психологом, говорит о «травматической амнезии». О некоем незримом пузыре, созданном твоим мозгом вокруг этого эпизода, чтобы защитить тебя. К сожалению, Барбаре повезло меньше. То, что видели твои глаза, находится там, в глубине тебя, но оно недостижимо… Я не психолог, но я бы сказал, что твой выбор псевдонима спустя годы – это… как бы поточнее выразиться… некая попытка бегства от твоего подсознательного к твоему сознанию.

Лин тщетно копалась в глубинах памяти – образы не возникали, зато страдание – да, оно присутствовало, оно всегда было с ней, записанное водяными знаками на темном фоне ее воспоминаний. Она забыла о трагедии, зато помнила молчание своих родителей, их мрачные взгляды в ответ на ее вопрос о том, почему подруга больше не посещает лицей и не хочет с ней видеться. Теперь она понимала свою тревогу, когда заходила речь о том, чтобы отправиться на какой-нибудь праздник или в места большого скопления народа… И много о чем еще… А правда открылась только сейчас, спустя четверть века, в самый разгар худшего периода ее жизни.

В кухне появился Жюлиан и вопросительно уставился на нее. Лин быстро проговорила в трубку:

– Мне придется с тобой попрощаться. Спасибо за все.

Она резко разъединилась, больше всего на свете ей хотелось разрыдаться от тоски, но она сдержалась, потому что так надо, потому что это не объяснишь. Лин схватила стакан, одним глотком осушила его и сразу налила еще.

Девяносто первый… Год выхода книги Мишеля Иствуда. Значит, она ее читала, но роман тоже оказался в пузыре амнезии, стерся из ее памяти так же, как изнасилование Барбары. Недоступный, но не совсем исчезнувший, просто запертый на ключ.

Значит, ее память, как и у Жюлиана, тоже сломана, но по-другому, и наверняка именно это мерзкое воспоминание, от которого Лин избавило собственное подсознание, сделало из нее того писателя, которым она стала.

Ее успех родился из ужаса одной ночи.

Жюлиан забрал у нее из рук стакан:

– Что случилось?

Если она ничего не предпримет, то сейчас рухнет. И тогда она обняла его с захватившим все ее существо страстным желанием любить, отдавать, отдаваться. А он, ее муж, ее Жюлиан, пусть подхватит ее свет, пока она будет хранить в себе черноту, как делала всегда, потому что такова ее участь: постоянно скрываться за псевдонимом, быть другой, странным двойником, зеркалом-обманкой, не отражающим реальности.

«Прости меня… Барбара…»

И чувства закружились в хороводе, увлекая ее. В глазах Лин словно взрывались цветочные лепестки, от гудения крыльев за спиной трепетали все ее мышцы. И ее опалил огонь желания, он ошеломил ее, словно внезапно забивший гейзер, прогнал прочь мрачные мысли и оставил лишь обжигающую горячность второго рождения: это, несмотря на бушующие вокруг бури, призраки и вихри, зарождалась новая жизнь четы.

И когда под яростное завывание ветра в черепице и наперекор набрасывающейся на стены водяной пыли Жюлиан понес ее к постели, Лин не переставала целовать его, словно стараясь наверстать упущенное время, долгие месяцы воздержания, страдания и раздоров. Она ощущала жар его тела, биение крови в артериях, наэлектризованные нервы под кожей. И когда он вошел в нее, это не было воскрешением их отношений, все случилось под влиянием инстинкта и очень быстро – из-за дефицита, того самого дефицита, который заставляет нас спешить, убыстряет секунды и сокращает минуты.

Была ли в этом память любви? Жюлиан утратил свою былую нежность, свои бережные движения, свои особенные ласки. Она ждала, что он будет покусывать ей уши, груди. Но ни времени, ни воспоминаний – только это разрушительное возвратно-поступательное движение, его худая грудь, прильнувшая к ней, их пылающие тела.

И среди ярких вспышек в мозгу перед ее глазами закружились лица: Сара, Барбара, Роксана, Джордано. Она поймала это последнее раздувшееся лицо, этот опухший правый глаз и больше уже не отпускала. Кончая, она представляла себе их пленника в том подземелье. Пусть он сдохнет, пусть сдохнет этот мерзавец, от голода и жажды, от холода и боли. Да, этот зверь любит боль, но он будет страдать – голосок внутри Лин обещал проследить, чтобы так и было. И тогда она зарычала от ярости, смешанной с наслаждением, она издала этот странный звук, и Жюлиан тоже зарычал, впившись зубами в ее плечо. Он содрогался, как новорожденный, вцепившийся в материнский сосок.

И когда они кончили, исчерпав все свои запасы любви, изнуренные, ошеломленные, он откатился в сторону, его грудь в полумраке отливала золотистым цветом, как вершина дюны, а на растерянном лице блуждала невинная и наивная улыбка.

Лин прижалась к нему, когда он уснул – не на своей стороне постели. Позже, несмотря на воздействие алкоголя, лекарств, усталости и всего остального, Лин осознала, какие страдания он испытывает, ведь она тоже утратила память. «Травматическая амнезия», – сказал полицейский. Напрасно она пыталась вспомнить, ничего не получалось. С этим можно жить, амнезия не приносит страданий до тех пор, пока человек не начинает отдавать себе отчет в том, что его собственный рассудок украл у него целые куски жизни, которые, возможно, никогда не будут возвращены.

Вот почему Джордано был так важен для них. Он был куском исчезнувшей памяти Жюлиана.

Лин погрузилась в сон с твердым намерением заставить Грегори говорить.

45

Когда Лин открыла глаза, спальню заливал яркий свет. Солнечные лучи отбрасывали блики на мебель. На вилле стояла такая тишина, что можно было услышать, как в ожившем от криков чаек заливе поет море. Вершины дюн за окном изменили форму, стали более мягкими, округлыми, словно упавшие с неба облака.

Лин откатилась в сторону, заслонив ладонью глаза. Двенадцать десять, 24 декабря 2017 года. Она спала беспокойным сном, прерываемым резкими пробуждениями и жуткими видениями. Дюны Дюнкерка, карнавальные маски, зонтики на улицах и глухое гудение больших барабанов. Барбара… Ее лучшая подруга детства… Что с ней стало после той трагедии? Как сложилась ее жизнь? Лин злилась на свою память, а особенно, конечно, на родителей. Она имела право знать.

Она поднялась с постели, вдохнула аппетитные запахи специй, курицы, оливкового масла. Наступило воскресенье, рождественское воскресенье, один из тех дней, когда большинство людей должно просыпаться в радостном настроении и хлопотать, готовясь к праздничному ужину. А она больше не знала вкуса Рождества, праздничного пирога, торжественного ужина в кругу семьи. Все рухнуло январским днем четырнадцатого года, когда ее жизнь остановилась. И потянулись четыре года выживания.

Закутавшись в халат, Лин неспешно спустилась в кухню. Эти волшебные ароматы могли напомнить ей счастливые моменты прошлого. Жюлиан обожал стряпать. И сейчас он специальной ложкой поливал маслом куски мяса, которые подрумянивались на сковороде.

– Рис карри: думаю, это одно из моих коронных блюд. Я не знал, до которого часа ты будешь спать, так что успел кое-что купить к рождественскому ужину для нас с тобой и моего отца. Я взял машину, поехал и без особых проблем нашел магазин. Это ведь хорошо, правда? Пришлось рассчитаться наличными, потому что я забыл, как… короче, не сумел вспомнить код своей «голубой карты». Ты его знаешь?

– Семь-два-два-ноль.

Он приложил к виску указательный палец.

– Записано. Ко всему прочему у нас есть морепродукты, фуа-гра, шардоне. Надеюсь, ты любишь?

Лин кивнула и улыбнулась – почти робко.

– И еще я сделал уборку. Этот черный порошок для выявления отпечатков пальцев был повсюду… А теперь его нет. Не хочу больше никаких негативных волн в этом доме.

Лин не удалось сдержать улыбку, в ней шевелились воспоминания. Жюлиан вел себя как ни в чем не бывало. Он подошел обнять жену, потом отстранился и заглянул в ее глаза.

– Обещаю тебе понять, что произошло. Я буду бороться, чтобы вновь обрести свою память и продолжать делать то, что делал всегда в течение четырех лет. Искать правду.

Жюлиан указал на светящийся монитор. После того как пять дней назад он уничтожил все содержимое своего компьютера, сейчас он включил его и восстановил все приложения. На экране и на принтере – кучи статей о деле Джинсона.

– А если надо начать с нуля, я начну с нуля. Я не упущу ничего. Ты будешь рядом, и мы все восстановим, договорились?

Она кивнула и пошла за стол. Жюлиан накрыл его на двоих. И сел туда, где сидел всегда. Случайность? Рефлекс? Постепенное улучшение памяти? Лин поела без аппетита. Блюдо оказалось чересчур пряным, но она сделала вид, что ей нравится. Разумеется, все ее мысли были про Барбару, про то, что узнала от психиатра, про Джордано. Она любой ценой должна съездить повидать его в той норе, заставить говорить. Чтобы он рассказал все до конца, чтобы выплюнул правду, потому что силы ее на исходе, потому что невозможно вечно ходить по краю пропасти, потому что надо, чтобы кошмар наконец прекратился.

Но как в течение дня съездить из Берка в Амблетёз в присутствии Жюлиана? Обмануть его? Как выкрутиться из запутанной ситуации, в которую она влезла, не поставив его в известность?

В дверь позвонили. Жюлиан поднялся со стула прежде, чем Лин успела среагировать.

– Иду.

Он открыл и, опершись рукой о косяк и разинув рот, на мгновение застыл, а затем отступил. Лин рванулась, как кобра, и тоже замерла. Отравленная стрела пронзила ей сердце – она осознала, что момент, которого они так ждали и так боялись, настал. Что человек за дверью – это Мессия и воплощенная смерть…

Наконец узнать…

Сейчас это случится.

Момент настал.

И тогда она бросилась к двери. Ей казалось, что она двигается слишком медленно, что испуганное лицо Жюлиана облеплено каким-то мягким тестом. И первое, что она заметила у мужчины – она знала, что это мужчина, даже прежде, чем он появился, – его полный песка левый ботинок, а потом черную перчатку, сжимавшую трехцветную карточку: синий, белый и красный в правом углу.

Он был невысокого роста, узкий, как палочник (ей почему-то внезапно вспомнилось, как называется это насекомое), с шаткой, неуверенной походкой. Тип из тех, которые в другой жизни, в том измерении, где дети могут спокойно и счастливо расти рядом со своими родителями, наверное, был бы симпатичным, несмотря на суровость лица и большие черные круги под глазами, говорящими о том, что он тоже мало спит. И еще о том, что если уж он прибыл сюда сегодня, перед самым Рождеством, то не без причины.

Полицейский пару секунд помолчал, потом прокашлялся, будто не мог этого сделать заранее, в машине, или на улице, или где угодно еще. Пусть бы уже заговорил, пусть бы уже изрыгнул то, чего Лин боялась тысячу дней или миллионы секунд, столько же ударов сердца и уколов в легких.

– Меня зовут Вик Альтран, а это мой коллега Вадим Морель, мы лейтенанты уголовного розыска Гренобля… Прежде чем нанести вам визит, мы переговорили с господином Бершероном из комиссариата Берка. Мы…

Лин заметила Колена. Он вошел вслед за ними и теперь стоял в дверях, слегка склонив голову, не в силах поднять на нее глаза. Больше она уже ничего не видела и не слышала, потому что рухнула на руки Жюлиана.

Сара мертва.

46

Хозяин виллы проводил троих полицейских в гостиную и предложил им присесть, а его жена выплакивала всю свою исстрадавшуюся душу. Она, конечно, не поверила, но Вик предпочел, не вдаваясь в детали, сразу говорить четко и недвусмысленно: в начале прошлой недели они обнаружили тело молодой девушки, профиль ДНК которой совпал с Сариным, никаких сомнений не остается. Это действительно их дочь, и она мертва.

Нож гильотины упал. Такова правда.

Вик ненавидел подобные ситуации, эту часть своей профессии, когда родственники жертв, ни живы ни мертвы, убиты ожиданием, надеждой. Обычно, если речь идет о больших расстояниях, звонят в местную полицию, чтобы коллеги взяли на себя обязанность проинформировать семью, потому что не подобает делать подобные сообщения по телефону. Но эти родители уже несколько лет прожили в незнании, в сомнении, в горе. Они имели право на все знаки уважения, а главное – на четкие и ясные разъяснения профессионала. Однако, когда Мандзато, позвонив в комиссариат Берка, наткнулся на Колена Бершерона, а тот, слово за слово, последовательно изложил ему все недавние и такие странные детали собственного расследования, командир решил немедленно отправить туда В + В.

Так что предупрежденный об их приезде Колен, прежде чем сопроводить коллег на виллу, неохотно подготовил для них досье собственного расследования, поскольку между двумя делами прослеживалась очевидная связь.

Стоя посреди гостиной, Вик смотрел на хозяина. Колен уже рассказал ему, что тот вследствие нападения потерял память. Полицейский внимательно следил за делом Джинсона и знал, что несчастный отец непрестанно искал свою дочь и требовал ее тело, готовый даже вступить врукопашную. Нелепый задира с изможденным лицом, покалеченный жизнью, пассажир без багажа[15]. Что же касается его жены Лин, то он был в курсе, что это пишущая под псевдонимом известная романистка, несколько книг которой ему уже довелось прочесть.

Колен держался на почтительном расстоянии, как положено профессионалу, но, как человек, молча страдал, что труп обнаружили, что он не знает об этом столько, сколько ему хотелось бы знать, что не может утешить Лин в своих объятиях, выразить ей свою поддержку, разделить ее скорбь. Не сейчас, не в присутствии всех этих людей. Тут она подняла на него – на них – взгляд и посмотрела на всех одинаково мрачно, словно эти мужчины представляли для нее одну общую массу: сыщики, делающие свое дело. Глаза Лин, глаза человека, который ожидает неизбежного, покраснели и опухли.

– Я хочу ее видеть. Я хочу видеть свою дочь.

Вик сжал губы.

– Она в Гренобле, в Институте судебно-медицинской экспертизы. Поймите, я должен быть с вами откровенен: вы ее не узнаете. Я… мне очень жаль. Тело сильно повреждено, нет никаких опознавательных признаков. Мы далеко не сразу смогли убедиться наверняка, что обнаруженная в багажнике девушка – та самая Сара, чьи фотографии имелись в распоряжении наших коллег. Прошло четыре года, изменилась прическа, а лицо…

Он умолк. Супруги тесно прижались друг к другу, словно пытаясь слиться в единое целое. Стена эмоций, с которой предстояло столкнуться обоим полицейским. Вик взвешивал каждое слово – сделать такое сообщение было невыносимо трудно, даже для него. «Тело сильно повреждено» – это, конечно, хорошая формулировка, притом что он помнил каждое слово судмедэксперта. Лучше бы этим родителям никогда не увидеть обнаженный труп своей лишенной лица дочери, лучше бы им не получать доступ к судебно-медицинским подробностям. За этим уж Вик проследит, хотя бы до суда, если они схватят всех виновных.

Лин боролась с дурнотой.

– Как это тяжело. Я… я вроде свыклась с мыслью, что она давно мертва, но события последних дней… у нас появилась надежда. Она едва теплилась, но она была.

Лин смотрела на них без враждебности, без гнева, просто в душе застыл огромный ком горя.

– Расскажите нам. Все расскажите.

– Мы обнаружили тело Сары без признаков жизни в багажнике автомобиля, угнанного с придорожной заправки между Греноблем и Шамбери. Мы полагаем, что смерть наступила именно в тот день, в начале недели. Вы вправе знать, что она была жестокой, но ваша дочь не страдала.

Он пропустил то, о чем счел необходимым умолчать, понимая, что каждая его фраза – это очередной удар и что смягчение истины – это ложь во спасение. Колен молча стоял слева от полицейских, он даже не достал свой блокнот. Жюлиан Морган одной рукой поддерживал жену, а другой гладил ее по спине. Взгляд у него был одновременно печальный и решительный, как у человека, который забыл, но хочет вспомнить.

– Вы поймали урода, который это сделал?

Ответил Вадим:

– Предполагаемый убийца вашей дочери покончил с собой прежде, чем мы смогли задержать его.

Новый взрыв эмоций у Лин, она старалась держаться, вслушиваться в каждое слово, не терять сознания. Она хотела снова увидеть Сару, путь даже в ящике морга, увидеть, как она выросла, какой молодой женщиной она стала. Четыре года, четыре проклятых года…

– Сейчас мы не можем сообщить вам, кто он, потому что ведется следствие, но это был совершенно заурядный тип, которого вы могли повстречать где угодно, даже не догадываясь, какой зверь в нем таится. Он жил в горах и имел серьезные психические проблемы. Знайте также, что ваш ребенок – не единственная его жертва. Предстоит идентифицировать еще много тел.

Лин прижала ладони к лицу:

– Этого не может быть…

– Мы понимаем, как вам трудно, но подробности ничего не дадут. Ответы будут, только дайте нам, а главное – себе, еще некоторое время.

Лин сделала глубокий вдох, чтобы удержать рыдания, снова рвущиеся из ее горла.

– Но почему? Почему Сара? Зачем он это сделал?

Помолчав, полицейский продолжал:

– В настоящий момент у нас нет ответов на все вопросы. Мы здесь потому, что и для вас, и для нас было важно, чтобы вы узнали. Мы с напарником намерены съездить в Гренобль, чтобы как можно скорее иметь возможность проинформировать вас…

Лин едва заметно кивнула. Видимо, таким образом она, несмотря ни на что, пыталась поблагодарить их.

– …Но у нас есть серьезные основания полагать, что действовавший подобным образом человек был не один. Есть в этой истории еще некто, называющий себя Профессором Мориарти. На нынешней стадии расследования мы мало знаем о нем, пожалуй, только то, что он крайне осторожен и расчетлив и что именно он давал приказания убийце. И вот в прошлый понедельник непредвиденное обстоятельство нарушило его грязные замыслы. Разобраться во всем этом, естественно, является нашей первоочередной задачей.

Солнечный луч плясал на полу, пересекая комнату по диагонали. Лин предпочла бы грозу, черное небо, снегопад. Как могло выглянуть солнце, когда ее дочь мертва? Как люди смогут смеяться, как через несколько часов они будут делать друг другу подарки, когда она окажется лицом к лицу с небытием, в беспросветном мраке? Такова была цена правды. Знать это означало прекратить умирать на медленном огне. Знание ставит вас перед омерзительным зеркалом вашего собственного существования. Как в случае с Барбарой.

Лин все никак не могла понять.

– А… Энди Джинсон?..

Вик опередил ее вопрос:

– Мы на постоянной связи с бригадой, которая ведет это дело. Лично я очень хорошо ознакомлен с ним…

Он предпочел не рассказывать о своих отношениях с убийцей, не сообщать, что именно он подсчитал волосы, и не упоминать о предложенной ему Джинсоном загадке. Кроме горстки следователей, никто не был в курсе.

– …Теперь очевидно, что насчет вашей дочери Джинсон солгал, она никоим образом не входила в число его жертв. Хотя он и утверждает обратное, но никогда не сможет указать место, где она закопана, потому что такого места не существует. Нам предстоит понять, почему он солгал и взял на себя это убийство. Это важная деталь, которой нельзя пренебрегать. Во всяком случае, несмотря на то, что дела представляются – я говорю именно «представляются» – независящими одно от другого, часть нашей бригады расследует прошлое обоих преступников, чтобы выяснить, не существует ли между ними какой-либо связи. Нам бы не хотелось что-то пропустить.

Эстафету принял Вадим:

– Психологический профиль Джинсона – нарцисс, который с самого начала хвалится своими подвигами. Может быть, признание в убийстве вашей дочери всего лишь польстило его ego и в то же время поставило его перед новой неразрешимой логической задачей: кто вместо него взял на себя дерзость отправить родителям прядь волос?

– А кто отправил эту прядь?

– Мы не знаем, но совершенно очевидно, что это зацепка для серьезного расследования. Кто-то наверняка в курсе методов Джинсона. Если в свое время и произошла утечка информации, история про пятьсот двенадцать волосков все же не стала достоянием широкой публики. Отправитель, возможно, человек, который в тот или иной момент получил доступ к досье и решил сделать вам больно.

Чтобы не взорваться, не сознаться, что она удерживает в глубине грязного помещения человека, которого они ищут, Лин снова представила себе дочь, ее улыбку, как на той последней фотографии, которую Сара отправила перед похищением. Опять заговорил второй сыщик, чем вывел ее из тягостного молчания:

– Лионская бригада со своей стороны взяла дело в свои руки. Мы надеемся, что через несколько дней сможем допросить Джинсона.

Снова наступила долгая тишина, каждый по-своему пытался оценить ситуацию. Вик размышлял о Путешественнике, о его лжи, о шахматной партии – той, «Бессмертной». Позволят ли ему новые сведения проникнуть в тайну, влезть в голову этого психа?

Лин не поднимала от пола глаз, похожих на два неподвижных мокрых камешка. А Жюлиан вполголоса, как во время бдения над покойником, предложил полицейским кофе, черного и крепкого. Они согласились.

Между двумя глотками Вадим сказал:

– Мы понимаем, до какой степени это трудно. Но вы хотя бы знаете. И сможете начать траурные мероприятия.

Лин покачала головой:

– Никакого траура не будет, пока вы не поймаете всех виновных. Пока моя дочь не будет отомщена.

Лейтенант кивнул, он понимал. Колен в разговоре не участвовал, он размышлял. Вдруг он резко вытащил свой блокнот, перелистал его и пристально посмотрел на коллег из Гренобля:

– Вы говорили о непредвиденном и неизвестном обстоятельстве, с которого, по вашим словам, все началось в прошлый понедельник. Можете уточнить?

Вик поставил чашку на блюдце. Взглянув краем глаза на напарника, он решил, что имеет право сбросить кое-какую информацию.

– Убийца получил… как бы это сказать… получил по телефону приказ от пресловутого Мориарти. Приказ звучал как очень срочный. Именно он спровоцировал смерть Сары, а затем транспортировку ее тела в автомобиле. Когда предполагаемый убийца заливал бензин, его машину угнали, и после погони она оказалась в руках полиции. Это и запустило наше расследование.

Колен покачал головой:

– В таком случае у нас есть настоящий совпадающий идентификационный признак. На следующий день, во вторник, кто-то на дамбе совершил жестокое нападение на Жюлиана, обыскал его дом и уничтожил все результаты поисков, которые он вел в связи с исчезновением Сары. Во вторник или, возможно, все в тот же понедельник Жюлиана заперли в багажнике его собственной машины, мы пока не знаем где. Пойдемте посмотрим…

Он повел их в подвал, открыл багажник внедорожника и указал на прикрытое ковром отделение для запаски.

– Здесь Жюлиан прятал шапку, как две капли воды похожую на ту, что была на голове его дочери в день похищения. А здесь… – он указал на надпись на жестяной поверхности, – он кровью написал «ЖИВА». И в тот момент Сара определенно была жива. Спустя четыре года после исчезновения, хотя все думали, что она мертва, это слово было правдой. – Он обернулся к Жюлиану: – ТЫ говорил правду. А что, если ты и есть пресловутый спусковой механизм?

47

От его вопроса все впали в ступор, и Вик – в первую очередь. Неужели Жюлиан Морган, человек без памяти, был своего рода предохранителем между этими двумя делами? Неужели именно он запустил обмен эсэмэс между Мориарти и Доктором Ватсоном и все, что затем последовало?

Стоявший напротив него Жюлиан провел ладонью по голове. Если бы он мог вырвать себе волосы, он бы это сделал.

– Я чувствую себя абсолютно беспомощным, узником собственной памяти, я связан по рукам и ногам. Я ХОЧУ помочь вам, но не могу. Воспоминания возвращаются, но совсем не те. Я вспоминаю какую-то ерунду про плавающую черепаху, но не знаю, где нашел шапку и зачем ломал себе ногти, чтобы это написать. Мне очень жаль.

Вик, обладающий феноменальной памятью, представлял себе его беду. Конечно же, лучше иметь переизбыток воспоминаний, чем не иметь их вообще. Без воспоминаний нет прошлого, а без прошлого сама жизнь пролетает как комета.

Вадим повернулся к Лин:

– Шапка, о которой мы говорим, похожа на ту, что была у вашей дочери, или это она и есть?

Лин ни секунды не колебалась:

– Это она и есть. Даже если в ней обнаружили черный волос, не принадлежащий Саре, я уверена, что это ее шапка. Вполне возможно, что ее носил кто-то другой. Эту шапку связала Сарина бабушка, второй такой нет. Я абсолютно уверена.

Вадим кивнул и обратился к Жюлиану:

– В таком случае вполне вероятно, что вы видели свою дочь живой. Что после всех этих лет вы оказались лучше нас и нашли ее своими силами. Что какой-то человек тем или иным способом напал на вас, жестоко избил, запер в багажнике вашего автомобиля и привез сюда. К чему нападавшему на вас такой сложный и рискованный трюк? Не знаю. Я хочу сказать, ему проще было бы вас убить и сделать так, чтобы вы исчезли. Нет, ему было важно, чтобы вы остались живы… Значит, предположение лейтенанта Бершерона не лишено оснований: возможно, вы запалили фитиль, который поджег все остальное и стал причиной того, что сегодня мы здесь.

Лин молчала, уткнувшись лицом в ладони. Низко опустив голову, Жюлиан принялся мерить шагами комнату.

– Выходит, я ее нашел… Мне удалось найти свою дочь…

Вадим кивнул:

– Вот почему так важно хорошенько поразмыслить, попытаться вспомнить и понять, что заставило вас действовать подобным образом. Это главное. Если у вас нет никаких воспоминаний о поездке в горы, возможно, вы сохранили чек с пункта уплаты дорожной пошлины или с заправки на автотрассе, где были в минувшие выходные? Материальные доказательства, которые подтвердили бы, что в определенный день и час, например между пятницей и понедельником, вы ездили в коммуну Дром.

Дром… Именно там Джордано нашел шапку. У Лин было такое ощущение, будто она получила апперкот. Она сглотнула и спросила, стараясь сохранять спокойствие:

– Вы говорите, Дром? А куда именно?

Вадим переглянулся с Виком, он не хотел рассказывать слишком много, но его напарник кивнул: в их интересах было скинуть какую-нибудь информацию в надежде, что взамен они смогут получить новые сведения.

– Массив Веркор, со стороны плоскогорий. А что, вам это о чем-то говорит?

– Нет, у нас нет никаких соображений относительно этого региона. И мы не обнаружили в машине никаких документов.

Колен тоже внес свою лепту:

– И ничего странного в банковских счетах. Я их уже прошерстил. Если он туда ездил, то оплачивал все наличными.

Лин не хотелось упускать случай, она должна узнать больше, заставить сыщиков разговориться.

– Речь идет о моем муже, о моей дочери. Вы что-то знаете, вам известно, что произошло, что Сара делала там, в Веркоре. Мой муж, невзирая ни на что, бился четыре года; он собрал улики, которые у нас украли. Кто-то пришел сюда и уничтожил следы Сары, но я убеждена, что мы можем вам помочь. Память возвращается к Жюлиану благодаря предметам, фотографиям… Покажите нам, расскажите, что можете. Пожалуйста, сделайте это, может быть, тогда он вспомнит. Мы с вами не должны вот так расстаться, не сделав максимум того, что возможно. Моя дочь была жива четыре года, когда я считала ее мертвой. Мы имеем право знать.

Казалось, сыщики растерялись. Но в конце концов Вадим достал свой мобильник.

– Хорошо. К сожалению, мы не можем рассказать вам о следствии, – надеюсь, вы понимаете. Но я покажу вам место, где, как мы думаем, ваш муж мог найти эту шапку или увидеть свою дочь. И больше ничего не просите, ладно?

Жюлиан склонился к телефону, Лин прижалась к нему. Вадим вывел на экран последние фотографии, те, что были сделаны снаружи и внутри шале Александра Маттиоли. Он стал пальцем перелистывать их. Общий вид здания, сад, окрестности, интерьер. Спальни, подвал. Жюлиан отрицательно качал головой:

– Ничего… Ничего не припоминаю. Мне очень жаль.

Лин молча сжимала губы. Где точно расположено это шале? Может, Джордано нашел шапку Сары возле этого владения? Действительно ли там проходит тропа для прогулок, или же Джордано приблизился к шале не случайно? Столкнулся ли он с Сарой?

Вадим выбрал последнюю фотографию, которая поразила Лин в самое сердце. Это был выцарапанный на деревянной стенке рисунок, изображающий рыбку с длинным хвостовым плавником.

Точь-в-точь как та, что была вытатуирована на плече Джордано.

Жюлиан выглядел раздосадованным.

– Нет, не понимаю. Что это за рисунок на дереве, какой он может иметь смысл?

– Неизвестно. Может, какое-то сокращение или подпись, оставленная убийцей вашей дочери или Мориарти. А может, это вообще никак не связано с расследованием. Мы не знаем.

На сей раз Лин получила неопровержимое доказательство того, что Джордано причастен. И сейчас этот мерзавец в ее власти, как прежде был во власти Жюлиана, который старался выбить из него правду. Наверняка именно вынужденные признания сыщика направили ее мужа в тот забытый богом и людьми уголок коммуны Дром.

И – Колен прав – тогда-то все и закрутилось.



Сара была мертва, но она взывала к правосудию. Лин поклялась себе, что узнает, что происходило в течение каждого часа этих нескончаемых четырех лет. Джордано виновен, и он за это ответит. Сыщики ошибаются, если полагают, что имеют дело только с двумя преступниками. Есть Ватсон и Мориарти… и Джордано – как минимум трое. Но Лин сдержалась, она не собиралась делиться своими соображениями.

– Вы перешлете нам эти фотографии? Они могли бы ему помочь.

Полицейские согласились и через Bluetooth соединили телефоны Вадима и Лин. Затем все поднялись в гостиную. Лин уже едва владела собой, когда вместе с Жюлианом провожала их к дверям. Изнутри ее сжигала непримиримая ненависть, желание как можно скорее оказаться там, в недрах форта.

Вик протянул каждому свою визитку:

– Звоните в любое время и по любому поводу. Воспоминание, образ, звук – все может пригодиться. – Он пристально взглянул на Жюлиана. – Мы должны понять, как вы добрались до своей дочери…

– Можете рассчитывать на меня. На нас.

– Мы, разумеется, будем держать вас в курсе того, как продвигается расследование, и сохранять тесный контакт с лейтенантом Бершероном. В наших интересах работать с ним. Еще раз повторю: будьте уверены, мы сделаем все возможное, чтобы наказать виновных. Всех виновных.

Его искренность была очевидной. Пожимая Лин руку, Вик посмотрел ей прямо в глаза:

– Таких дней, как этот, не должно быть; никто из нас не должен пережить своих детей.

Они вышли. Вик захлопнул заднюю дверь автомобиля Колена и откинулся на спинку сиденья, прижав ладонь ко лбу и закрыв глаза, словно для того чтобы не видеть ужасов мира.

– До чего же их жалко…

А за стеной дома Жюлиан обнял жену, и они долго стояли посреди гостиной, словно любовники, превращенные в камень чудовищным извержением вулкана. Уткнувшись в его плечо, Лин прошептала:

– Ты нашел ее… Ты нашел нашу девочку, Жюлиан. Ты один приехал туда. И она была жива… Жива…