— Скажи все-таки.

— А потом меня повесят.

— Ах, бедняга Микеле!

— Ни больше ни меньше.

Молодая женщина с ужасом перевела взгляд на албанку: та окончательно освободилась от плаща и он лежал у ее ног, а сама она теперь предстала в своем национальном наряде — еще красочном, хоть и обветшалом от времени; однако не белый, усыпанный некогда яркими цветами, тюрбан, облегавший ее голову, не выбивавшиеся из-под него черные с серебряными нитями волосы, не красочный с золотыми бляшками корсаж, не кирпичного цвета юбка с черными и синими полосами привлекли внимание молодой женщины. Ее поразили серые, пронзительные глаза колдуньи, неподвижно устремленные на нее, как будто старуха хотела проникнуть в самую глубь ее сердца.

— О молодежь! Любопытная, неосторожная молодежь! — прошептала колдунья. — Какая-то непреодолимая сила всегда будет внушать тебе желание заглянуть в будущее, которое и без того настает всегда слишком рано.

От этого неожиданного суждения, высказанного резким, скрипучим голосом, по всему телу молодой женщины пробежала дрожь — она уже почти раскаивалась, что пригласила к себе Нанно.

— Еще не поздно отказаться, — сказала колдунья, словно ни одна мысль не могла ускользнуть от ее жадного, прозорливого взора. — Дверь, в которую мы вошли, еще не заперта, а старухе Нанно слишком часто приходилось спать в Беневенто под открытым небом, ей не привыкать ни к ветру, ни к дождю, ни к грому.

— Нет, нет, — прошептала молодая женщина, — раз уж вы пришли, то оставайтесь.

И она опустилась в кресло у стола, запрокинув голову, так что все ее лицо оказалось освещенным лампою.

Колдунья подступила на два шага к ней и тихо произнесла, как бы разговаривая сама с собою:

Готовясь к свиданию, я одевался с мучительной тщательностью и обнаружил на брюках двойную стрелку.

— Белокурая, с темными глазами — большими, прекрасными, ясными, влажными, бархатистыми и полными неги.

– Тещина работа?

Молодая женщина покраснела и прикрыла лицо руками.

– В следующий раз пусть твоя мать гладит! – огрызнулась Нина, но утюг включила.

— Нанно! — прошептала она.

– А жена зачем?

Но старуха, казалось, не слышала ее; отстранив ладони, мешавшие ей изучать лицо, она продолжала:

– Чтобы нервы трепать.

— Руки пухлые, округлые; кожа розовая, нежная, тонкая, матовая и полная жизненных соков.

– Хорошо, что это понимаешь.

– Я наоборот хотела сказать!

— Нанно! — промолвила молодая женщина, разведя руки, чтобы спрятать их, но раскрыв тем самым улыбающееся лицо. — Я пригласила вас не для того, чтобы вы говорили мне любезности.

– Русский язык не обманешь.

Однако Нанно, не слушая, продолжала, разглядывая черты, вновь представшие перед нею:

Потом я никак не мог подобрать галстук к рубашке. Сорочек у меня в ту пору было шесть, галстуков – четыре, а костюма два: серенький отечественный для каждодневной работы и югославская темно-синяя «тройка». На выход. Впрочем, в такой же скромности жили в те годы почти все советские люди. Когда мой дядя Юрий Михайлович Батурин, военный барабанщик, калымивший вечерами в ресторанном оркестре, купил себе четвертый костюм, родня решила, что он спятил от дармовой выпивки.

— Прекрасный лоб, белый, чистый, с голубыми прожилками. Брови черные, красивых очертаний, начинаются у самой переносицы, а между ними — три-четыре ломаные морщинки. Ничего не скажешь — красавица! Ты действительно посвящена Венере!

С иронией глядя на мои мучения, Нина послюнила палец, приложила к шипящей подошве утюга, отдернула, набрала в рот воды, напружила щеки и пфыркнула на разложенные брюки. Пока она гладила, я в трусах и югославском пиджаке стоял перед зеркалом, соображая, не придает ли мне жилетка некую лоховатость? Актрисы этого не любят.

— Нанно! Нанно! — воскликнула молодая женщина.

«Нет, лучше все-таки без жилетки!»

— Да не спорь же с ней, сестрица, — сказал Микеле. — Она говорит, что ты красавица, а разве тебе самой это не известно? Разве зеркало не говорит тебе этого изо дня в день? И разве всякий, кто тебя видит, не соглашается с твоим зеркалом? Разве не твердят все, что имя кавалера Сан Феличе несет в себе предопределение: счастливый по имени, он счастлив и в самом деле 18.

– Зря ты занашиваешь новый костюм, – заметила жена.

— Микеле! — перебила его молодая женщина с упреком, досадуя, что, назвав имя мужа, он открыл и ее собственное.

– Завтра надену старый. Как галстук, подходит?

Но колдунья продолжала разглядывать ее.

– Клетку с полоской не носят.

— Рот маленький, алый; верхняя губа чуть потолще нижней; зубы белые, ровные; губы цвета коралла; подбородок круглый; голос мягкий, немного тягучий, слегка хрипловатый. Вы родились в пятницу, не так ли, в полночь или около того?

– А в горошек?

– Тоже не очень. Куда ты наряжаешься? – с тревожным равнодушием спросила она, переворачивая брюки.

— Да, правда, — прошептала молодая женщина голосом, действительно несколько охрипшим от волнения, которое она не могла преодолеть. — Мать часто говорила мне, что мой первый крик раздался при последних ударах часов, бивших в полночь между последним днем апреля и первым — мая.

– На похороны, – честно ответил я.

— Апрель и май — месяцы цветов! Пятница — день, посвященный Венере. Все ясно. Вот потому-то Венера и господствует здесь, — продолжала колдунья. — Венера! Единственная богиня, сохранившая свое владычество над нами, в то время как все другие боги утратили его. Вы родились под знаком союза Венеры и Луны; Венера тут господствует, она-то и наделила вас этой белоснежной, округлой шеей, не очень длинной, той, что мы зовем башней из слоновой кости; именно Венера одарила вас этими округлыми, чуть покатыми плечами, этими волнистыми, густыми, шелковистыми волосами, этим изящным округлым носом с широко раскрытыми, чувственными ноздрями.

– И кого же хоронят?

— Нанно! — воскликнула молодая женщина уже более властным голосом; она поднялась с кресла и стояла, опершись рукою на стол.

– Кольского.

Но тщетны были ее попытки прервать старуху.

– А что он написал?

— Не кто иная, как Венера, — продолжала албанка, — наделила вас этой гибкой талией, этими тонкими запястьями, этими детскими ножками; Венера внушила вам вкус к изящным нарядам, к светлым платьям, к нежным тонам; Венера сделала вас ласковой, приветливой, простодушной, склонной к романтической любви, способной на самопожертвование.

– Не знаю. Что-то про шахтеров Крайнего Севера.

— Не знаю, склонна ли я к самопожертвованию, Нанно, — сказала молодая женщина мягко и почти грустно, — а насчет любви ты безусловно ошибаешься.

– А потом что там у тебя? – еще равнодушнее поинтересовалась Нина.

И снова опускаясь в кресло, словно ноги отказывались ей служить, она добавила, вздохнув:

– Потом – Ковригин.

— Я ведь никогда не любила!

– Врешь? Ковригин у вас вчера был. У меня склероза еще пока нет.

— Никогда еще не любила? — возразила Нанно. — А сколько тебе лет? Двадцать два, не так ли? Но подожди, подожди!

– Он не явился.

— Ты забываешь, что я замужем, — сказала молодая женщина слабым голосом, которому она напрасно старалась придать убедительность, — и что я люблю и уважаю мужа.

– И правильно сделал. Ты мне не говорил.

— Да, да, все это я знаю, — возразила колдунья, — но я знаю также, что он почти втрое старше тебя. Знаю, что ты любишь его и уважаешь; но знаю, что любишь ты его как отца и уважаешь как старца. Знаю, что ты намерена, что хочешь остаться целомудренной и добродетельной, но ведь намерения и воля бессильны перед могуществом светил. Я сейчас сказала тебе, что ты родилась под знаком союза

– Тебе вчера не до чего было. Зря ты так из-за марок завелась. Бумага – она и есть бумага…

Венеры и Луны — двух светил любви! Но, может быть, ты избежишь их влияния. Дай мне руку. Иов, великий пророк, говорит. «Бог полагает печать на руку каждого человека, чтобы все люди знали дело его».

– Что ты понимаешь?! Их еще папа покупал. Один блок, с Гагариным, – просто раритет. Знаешь, сколько мне за него предлагали?

И она протянула к молодой женщине свою сморщенную, костлявую черную ладонь, на которую, словно под влиянием какой-то колдовской силы, легла нежная, белая и изящная рука Сан Феличе

– Сколько?

– Какая теперь разница. Теперь он вообще ничего не стоит. А после Ковригина у тебя что?

– Потом обсуждение новой поэмы Преловского.

X. ПРЕДСКАЗАНИЕ

– Взвейтесь-развейтесь?

То была левая рука — та, по которой можно прочитать тайны жизни, как утверждали древние и продолжают утверждать нынешние маги.

– Примерно. Просили выступить, – бодро ответил я: готовя алиби, пришлось заранее заглянуть в календарь ЦДЛ.

Прежде чем повернуть прекрасную руку молодой женщины ладонью вверх, чтобы прочесть написанное на ней, Нанно подержала ее, как мы, прежде чем открыть, несколько мгновений держим в руках книгу, которая должна поведать нам о чем-то неизвестном и сверхъестественном.

– Что за поэма? – вскользь уточнила жена.

Любуясь ею, как мы любуемся прекрасным мрамором, она шептала:

– Про БАМ.

— Пальцы гладкие, удлиненные, без утолщений; ногти розовые, узкие, острые; истинная рука артиста, предназначенная извлекать звуки из любых инструментов, как из струн лиры, так и из фибр человеческого сердца.

– Верно. Сегодня не врешь. Обмывать будете?

Она наконец перевернула эту трепещущую руку, так отличающуюся от ее загорелой руки, и горделивая улыбка расцвела на ее лице.

– Если чисто символически. Шуваев сказал: пока с Ковригиным не разберемся, мне вообще лучше не пить.

— Так я и знала! — вскричала она.

– Правильно! Хороший он человек.

Молодая женщина с тревогой взглянула на нее, а Микеле подошел поближе, словно понимая что-то в хиромантии.

Я с трудом застегнул еще теплые после глажки брюки, а когда шнуровал новые румынские ботинки, взятые с боем тещей в магазине «Сапожок», почувствовал мягкое сопротивление живота, выросшего за последнее время, и снова надел жилетку, чтобы хоть как-то скрыть «соцнакопления». Актрисы пузатых не любят. Нина внимательно посмотрела на мои ноги и предупредила:

— Начнем с большого пальца, — продолжала колдунья, — в нем сосредоточен итог всех тайн руки; большой палец — главный выразитель воли и ума; слабоумные обычно родятся без больших пальцев или с пальцами неподвижными или уродливыми 19; эпилептики во время припадков прикрывают большие пальцы другими Чтобы отвести дурной глаз, поднимают указательный палец и мизинец, а большие пальцы прячут в ладони.

– Смотри, натрешь!

— Это истинная правда, сестрица, — воскликнул Микеле, — так я и поступил, когда имел несчастье встретить на дороге каноника Йорио!

– Нормально. Разносились уже.

— Первая фаланга пальца, та, где ноготь, говорит о силе воли, — продолжала Нанно. — У вас она на большом пальце коротковата; значит, вы существо слабое, безвольное, вас легко увлечь.

– Не испачкайся на кладбище. Дождь обещали.

— Уж не рассердиться ли мне? — смеясь, спросила та, к которой относились эти не особенно лестные, зато правдивые слова.

– Ладно. – Я выглянул в окно: редакционная машина стояла внизу.

– Возвращайся пораньше! – попросила она. – Ребенок отца не видит… и я тоже. Живем, как в разных поездах. Не загуливай!

— Посмотрим Венерин холм, — сказала колдунья, касаясь бугорка на ладони у основания большого пальца ногтем, похожим на коготь, вправленный в черное дерево. — Эта часть ладони, где сосредоточены продолжение рода и материальные желания, подчинена непреодолимой власти богини; линия жизни окружает ее, как ручей, текущий у основания холма и превращающий его в островок. Венера, присутствовавшая при вашем рождении, Венера, подобная добрым феям, волшебным восприемницам юных принцесс, Венера, наградившая вас изяществом, красотой, гармонией, стремлением ко всему прекрасному, готовностью любить, желанием нравиться, благожелательностью, милосердием, нежностью, — Венера являет себя здесь особенно могущественною. Ах, найти бы нам и другие знаки столь же благоприятными, как эти, хотя…

– У тебя серьезные намерения? – Я почуял ленивый озноб брачного вожделения и попытался погладить уклончивые ягодицы жены.

— Что такое?

– Поздно, Дубровский, – вздохнула Нина, отстраняясь, – спасибо за анальгин.

— Ничего.

– Что-то рано в этот раз?

Молодая женщина взглянула на колдунью, брови которой на мгновение нахмурились.

– Понервничала вчера.

— Значит, есть и другие линии, кроме линии жизни? — спросила она.

– Как думаешь: куртку или плащ?

— Их три; они образуют на ладони букву М, которую простонародье толкует по первой букве слова «Morte» 20. Это грозный знак, которым природа напоминает человеку, что он смертен. Вторая линия — линия сердца; вот она — тянется от основания указательного пальца к основанию мизинца. Теперь взгляните на линию головы; это та, что проходит по середине ладони и делит ее на две части.

– Плащ. Я на балкон выходила – ветер. Ты когда бутылки сдашь?

Микеле опять подошел и с глубоким вниманием слушал колдунью.

– В воскресенье, честное партийное слово!

— Почему ты не объяснила всего этого мне? — спросил он. — Считаешь меня слишком глупым, чтобы понять твои рассуждения?

Перед уходом я заглянул к дочери. Она лежала, печально глядя в потолок, и сосредоточенно размышляла.

Нанно пожала плечами, ничего не ответив. Она продолжала, обращаясь к молодой женщине.

– О чем думаешь, вредительница?

— Проследим сначала линию сердца. Смотри, как она тянется от холма Юпитера, то есть от основания указательного пальца, до холма Меркурия, то есть до основания мизинца. Если она короткая, это указывает на возможность счастья, если слишком длинна, как у тебя, это предвещает страшные муки; она прерывается под Сатурном, то есть под средним пальцем, это — рок; она ярко-красная и резко выделяется на матовой белизне кожи, это — любовь, жгучая до неистовства.

– Я не вредительница. Я помочь хотела.

— Вот оттого-то я и не верю твоим предсказаниям, Нанно, — сказала Сан Феличе, улыбаясь. — Сердце мое совершенно спокойно.

– Ты на будущее сначала спроси, а потом помогай. Так о чем соображаем, Спиноза Егоровна?

– А бывает совсем-совсем прозрачный клей?

— Погоди, говорю тебе, — возразила колдунья, воодушевляясь. — Погоди, погоди, неверная, ибо недалек час, когда в судьбе твоей произойдет великая перемена. И вот еще зловещий знак, смотри: между большим и указательным пальцами линия сердца сливается, как видишь, с линией головы. Это знак зловещий, но его можно побороть с помощью сходного знака на другой руке. Покажи правую руку!

– Тебе-то зачем?

Молодая женщина послушно протянула прорицательнице другую руку.

– Марки назад склеить…

Нанно покачала головой.

– Назад склеить ничего нельзя. Запомни!

— Тот же знак, — сказала она. — То же слияние.

Я поцеловал дочь в теплый лоб, обернулся и увидел Нину, она стояла в дверном проеме и смотрела на нас с тоскливой нежностью.

Тут она в задумчивости отпустила руку Сан Феличе и замолчала.

– Правильно папа сказал, разорванное не склеить…

— Говори же, — сказала молодая женщина, — повторяю, я не верю тебе.

– Вот видишь, Олененок, даже мама со мной согласна!

— Тем лучше, тем лучше, — прошептала Нанно. — Пусть наука обманется, пусть удастся избежать неизбежного!

В прихожей, поправляя мне шарф, жена спросила:

— Что же означает слияние этих двух линий?

– У тебя деньги есть? Может, до магазина добегу.

— Тяжкое ранение, темницу, смертельную опасность.

– Я же вчера все по списку купил.

— Если мне грозят телесные страдания, то ты убедишься, Нанно, как я слаба… Ты ведь сама сказала, что я не из стойких… А куда меня ранят? Говори!

– А мясо?

— Странно! В два места: в шею и в бок, — ответила колдунья; потом, отпуская и левую руку Сан Феличе, она добавила: — Но, может быть, тебе удастся избежать этого. Будем надеяться!

– Посмотри в куртке. Вроде оставалась пятерка.

— Нет, нет, — возразила молодая женщина. — Продолжай. Не надо было ничего говорить мне, а уж если говорить, так все.

– Мы тебя ждем!

— Я сказала все.

– Вернусь с победой! – Я поцеловал ее за ухом, в самое чуткое место.

— По глазам твоим и по тону вижу, что не все; вдобавок, по-твоему, есть три линии: линия жизни, линия сердца и линия головы.

– Ну, зачем сейчас?.. – Нина вздрогнула. – Не загуливай!

— Так что же?

— То, что ты рассмотрела только две — линию жизни и линию сердца. О линии головы ты умолчала.

В лифте я размышлял о том, что любовью к жене и влечением к прочим дамам в мужском мозгу, очевидно, ведают разные извилины, замкнутые, увы, на один и тот же беспокойный орган. Странно! Все остальное у человека парное: глаза, уши, почки, руки, ноги, – а он, бедный скиталец, один. Если бы экономная природа и тут соблюла парность, снабдив мужчин двойным комплектом – для супружества и левосторонних радостей, само понятие «измена» отпало бы за ненадобностью. Я попытался для симметрии распространить эту смелую модель и на женщин, но не успел. Лифт достиг первого этажа, двери разъехались, и я увидел участковую врачиху. Из-под пальто торчал белый халат.

И она властным движением протянула колдунье руку. Та взяла ее и с напускным равнодушием сказала:

– Опять заболели? – спросила она.

— Сама можешь заметить: линия головы пересекает равнину Марса, клонится к Лунному холму. Это означает мечтательность, воображение, отрешенность от мира, несбыточные надежды. Словом, жизнь как на Луне, а не наша земная.

– Опять.

Вдруг Микеле, внимательно разглядывавший руку сестры, воскликнул:

— Смотри-ка, Нанно!

И он с ужасом указал на одну из линий на руке своей молочной сестры. Нанно отвернулась.

– Плохо. Грипп? Никакого у детей иммунитета не стало.

— Нет, ты посмотри, говорю тебе. У Луизы точно такая же линия, как у меня.

— Глупец! — вырвалось у Нанно.

– У нее, по-моему, не грипп. Жена перестраховывается.

— Пусть я глупец, — воскликнул Микеле, — но посреди этой линии обозначился крест. Это смерть на эшафоте, не правда ли?

– И правильно. Грипп ходит нехороший, дает осложнения на сердце.

Молодая женщина вскрикнула и растерянно посмотрела на молочного брата и на колдунью.

– Ах, вот оно как! – удивился я, сообразив, что и сердце у человека тоже одно, сколько бы раз он ни влюблялся.

— Замолчи, замолчи же! — рассердилась старуха и топнула ногой.

Гарика в машине опять не оказалось. Он стоял под окном Клары Васильевны и, развесив уши, слушал сказание о чудесном кабачке, торчавшем меж широких листьев, как авиабомба времен войны. Оказывается, если овощ успеет подрасти еще на пять сантиметров, то побьет рекорд, о котором недавно писали в «Вечерке».

— Смотри, сестрица, смотри, — не унимался Микеле и раскрыл левую ладонь. — Проверь сама, ведь у нас с тобою один и тот же знак — крест.

– На панихиду опаздываем! – прикрикнул я.

— Крест! — повторила Луиза, бледнея; потом она в волнении бросилась к колдунье: — Правда ли это, Нанно? Что это значит? Разве линии на руке человека имеют разное значение в зависимости от его положения в обществе и то, что убийственно для одного, может не иметь значения для другого? Раз уж ты начала, договаривай до конца.

– А кто умер? – ахнула пенсионерка.

Нанно осторожно высвободилась из рук молодой женщины, старавшейся ее удержать.

– Человек.

— Нам не следует открывать прискорбные приметы, если они отмечены печатью рока и потому неминуемы вопреки всем усилиям ума и воли, — сказала она, а затем добавила: — Разве что человек, которому грозит опасность, потребует от нас правдивого ответа в надежде победить рок.

Выезжая с Домодедовской улицы на Каширское шоссе, мы застряли в пробке и простояли минут двадцать, впереди случилась авария, и два толстых гаишника рулеткой замеряли расположение поцеловавшихся машин. Виновники ДТП безутешно бродили вокруг пострадавших автомобилей, жадно курили и смотрели друг на друга с ненавистью, хотя повреждения-то были смешные: погнутый бампер у одного и вмятина у другого.

— Требуй, сестрица, требуй! — вскричал Микеле. — Ведь, что ни говори, ты богатая, ты можешь бежать; быть может, опасность грозит тебе только в Неаполе, быть может, она не будет преследовать тебя во Франции, в Англии, в Германии!

– Ты чего так долго менял стекло? – спросил я водителя. – На складе не было?

— А почему бы и тебе не бежать, если ты считаешь, что мы отмечены одной и той же печатью?

– Было.

— Ах, я — другое дело. Как же мне уехать из Неаполя, если я прикован к Маринелле, как вол к своему ярму, и, нищий, вынужден работать, чтобы прокормить мать. Что с нею, бедной, станется, если я уеду?

– Так в чем дело?

— А что с ней станется, если ты умрешь?

– Егор-джан, начальник новое стекло себе взял, отвечаю, а старое мне дал, видишь! – Гарик ткнул пальцем в лучистый скол с краю. – Пока вынимали, пока вставляли… Клянусь солнцем матери!

— Если я умру, Луиза, значит, Нанно говорит правду, а если она говорит правду, значит, прежде чем умереть, я стану полковником. Став полковником, я отдам матери все свои деньги и скажу: «Отложи это, ma mma « 21, а когда меня повесят, раз уж так суждено, она окажется моей наследницей.

– Достал ты меня, солнечный человек!

— Полковник! Бедный Микеле, и ты веришь такому предсказанию?

Наконец мы выехали на Каширку. Заметив, что Гарик насупился, я решил не усугублять недоразумение: ссориться с водителем себе дороже.

— Ну что же? Предположим, что в нем оправдается только смерть. Надо всегда предполагать худшее. Мать стара, я беден, мы с нею не так уж много потеряем, расставшись с жизнью.

– А как вообще дела? – спросил я ласково. – Поговорил с девушкой-то?

— А как же Ассунта? — улыбнулась молодая женщина.

– Поговорил. Ребенок у нее будет.

— Ну, об Ассунте я беспокоюсь меньше, чем о матери. Ассунта любит меня как возлюбленного, а мать — как сына. Вдова находит утешение с новым мужем, матери же не приносит утешения даже другой ребенок. Но оставим старуху Меникеллу и вернемся к тебе, сестрица, к тебе — молодой, красивой, счастливой. Слушай, Нанно, слушай, что я тебе скажу: ты должна ей сейчас же объяснить, откуда ей грозит опасность, иначе — берегись!

– Поздравляю! И что же ты теперь – в Карабах убежишь?

Колдунья уже подобрала свой плащ и теперь расправляла его на плечах.

– Зачем бегать? Женюсь.

— Нет, так тебе не уйти, Нанно! — вскричал лаццароне; он бросился к ней и схватил ее за руки. — Мне можешь говорить все что тебе вздумается, но Луизе, моей святой сестрице, — другое дело! Как ты сама сказала, мы с ней вскормлены одной грудью. Я охотно умру дважды, если понадобится: раз за себя, другой — за нее. Но я не допущу, чтобы тронули хоть один волосок на ее голове! Поняла?

– Она-то пойдет?

И он указал рукою на молодую женщину: бледная, неподвижная, тяжело дыша, та снова опустилась в кресло, не зная, в какой степени верить албанке; во всяком случае, она была глубоко взволнована и смущена.

– Пойдет! – Шофер повернулся ко мне, не глядя на дорогу. – Знаешь, что она мне сказала?

— Хорошо, раз вы оба этого хотите, попробуем, — сказала колдунья, подходя к Луизе. — И если возможно предотвратить рок, прибегнем к заклятию, хоть противиться тому, что предначертано, считается святотатством. Дай руку, Луиза.

– Осторожно! – Гарик едва успел увернуться от таксиста, выскочившего на встречку. – Смотри на дорогу, а то попадешь на кладбище вместо свадьбы.

Луиза протянула трепещущую, судорожно сжатую руку; албанке пришлось разогнуть ее пальцы.

– А мы куда едем, Егор-джан?

— Вот линия сердца, разорванная на два отрезка под холмом Сатурна; вот крест на середине линии головы; вот, наконец, линия жизни, резко обрывающаяся между двадцатью и тридцатью годами.

– На похороны.

— А знаешь ли ты, откуда ждать опасности? Можешь ли сказать, как предотвратить ее? — воскликнула молодая женщина, подавленная ужасом, в который повергла ее молочного брата мысль о грозящей ей опасности; тревожный взгляд, дрожащий голос, трепет, охвативший все ее существо, говорили о том, что и она охвачена страхом.

– У нас говорят: свадьба и похороны – сестры.

— Любовь, опять любовь! — воскликнула колдунья. — Любовь роковая, непреодолимая, смертельная!

– Типун тебе на язык.

— Но знаешь ли, по крайней мере, кто станет предметом этой любви? — спросила молодая женщина, перестав сопротивляться и отрицать, ибо уверенный тон колдуньи постепенно обезоружил ее.

Близ Курского вокзала Гарик поцокал языком, покачал головой, потом прижался к поребрику и остановил машину, вылез, обошел «Москвич» кругом, заглянул под днище, снова поцокал языком и сообщил:

— В твоей судьбе, бедняжка, все загадочно, — ответила албанка. — Я вижу его, но не знаю, кто он; он представляется мне существом не из этого мира, это дитя железа, а не плод жизни… Он рожден… Это немыслимо — и все-таки так оно и есть: он рожден покойницей!

– Приехали, Егор-джан.

Колдунья застыла, уставившись в одну точку, словно хотела во что бы то ни стало прочесть что-то скрытое тьмой; глаза ее расширились и стали круглыми, будто у кошки или совы, в то время как она поводила рукою, словно желая откинуть какую-то завесу.

– Теперь-то что случилось? – разозлился я.

Микеле и Луиза смотрели друг на друга: холодный пот выступил на лбу лаццароне, Луиза была бледнее своего батистового пеньюара.

– Кажется, тормоза потекли… Они мне давно не нравились.

– Что ж ты не проверил, когда стекло менял?

— Ах, дураки мы, что слушаем эту полоумную старуху! — вскричал Микеле после минуты молчания, стараясь преодолеть гнетущий ужас. — Если меня повесят, это еще куда ни шло: я вздорный, и в моем положении, с моим нравом вполне возможно, что я скажу что-нибудь лишнее, совершу преступление — полезу в карман за ножом, замахнусь им, а дьявол тут как тут со своими искушениями; стукнешь человека, тот падает мертвым, сбир арестовывает тебя, комиссар допрашивает, судья осуждает, маэстро Донато 22 кладет тебе руку на плечо, накидывает веревку на шею и вешает тебя! Все в порядке! Но ты! Ты, сестрица! Что может быть общего между тобою и виселицей? Тебе, с твоим голубиным сердцем, и во сне не приснится никакое преступление! Кого можешь ты убить своими нежными ручками? А ведь приговаривают к смерти только тех, кто сам кого-то убил. Вдобавок, здесь не казнят богатых! Знаешь, Нанно? С нынешнего дня перестанут говорить «Микеле-дурачок», а будут говорить «Нанно-дурочка».

– Забыл, ке матах…

Тут Луиза схватила брата за руку и пальцем указала ему на колдунью.

Проклиная забывчивого водителя, я побежал к метро.

Та сидела по-прежнему неподвижно и молча; только немного склонилась и, казалось, благодаря усилиям воли начинала кое-что различать в той тьме, на непроницаемость которой она только что жаловалась; худая шея ее выступала из черного плаща, и голова качалась из стороны в сторону, как у змеи, готовой на кого-то кинуться.

34. Где комсомол?

— Вот теперь вижу его, вижу, — промолвила она. — Это молодой человек лет двадцати пяти, черноглазый и черноволосый; он идет, он приближается. Ему тоже грозит великая опасность — смертельная! Следом за ним идут двое, трое, четверо… Под полою у них кинжалы… Их пятеро, шестеро…

Потом вдруг, словно внезапно прозрев, она почти радостно вскричала:

— Ах, только бы они убили его!

И пусть пока талант твой не замечен,Пускай ты ничего не написал,Но если двинешь кони, обеспеченТебе, по крайней мере, Малый зал.А.
— А если бы они его убили, что случилось бы? — спросила Луиза в тревоге, вся обратясь в слух.

— Если бы он погиб, ты была бы спасена, потому что причиною твоей смерти явится он.

На панихиду я не опоздал, так как ее перенесли на полчаса из-за накладки с ритуальным автобусом. Напольные часы в холле и большие, «балетные», зеркала возле гардероба были задернуты черным крепом. Козловский и Данетыч тоже надели на рукава траурные повязки. Пахло свежей хвоей. Из репродуктора, скрытого в стене, звучала печальная музыка, вроде бы Шопен. Гроб уже стоял в Малом зале на скошенном постаменте, окруженный венками от родных, соратников, Союза писателей, Совиздата, Министерства путей сообщения, ДОСААФа. Кольский лежал, уперев подбородок в грудь, казалось, он пытается рассмотреть мыски старомодных ботинок, выглядывавшие из-под белого покрывала. Нос у него, как у всех покойников, укрупнился, на висках был заметен густой бежевый грим, похожий на крем для обуви. Костюм «после тяжелой продолжительной болезни» стал ему, некогда тучному старику, велик, обвис – и орденская колодка сползла набок.

— Боже мой! — воскликнула молодая женщина, поверив колдунье, словно ей самой привиделось то, о чем поведала старуха. — Боже мой, кто бы он ни был, храни его!

Сами награды покоились на красных подушечках, разложенных по краю постамента. «Знак Почета», «Красная Звезда» и медаль «За отвагу» потемнели от времени, зато орден Отечественной войны 1-й степени сиял сувенирной позолотой: в последнее время такие давали многим ветеранам к круглым победным датам. Вдоль стены поставили десяток стульев для немощных и утомленных. По краям этого ряда, не замечая друг друга, сидели две вдовы: сухая старушка в черном платочке, первая жена, и молодящаяся дама в траурной шляпке с вуалью – в прошлом медсестра санатория. Дочерей тоже было две: старшая выглядела ровесницей второй жены, а младшая по виду – студентка. Третье поколение Кольских отсутствовало: единственный внук служил во Внешторге и попросил политическое убежище в Западной Германии, после чего фронтовика настиг первый инфаркт. Этой скорбной информацией поделился Макетсон, знавший все про всех.

Не успела она произнести эти слова, как под окнами прозвучали два пистолетных выстрела, потом крики, проклятия и лязг оружия.

Ко мне устало подошел «писательский Харон» Арий Натанович Бакк. Он был весь в черном, лишь волосы, выкрашенные хной, слегка отливали старой бронзой.

— Синьора! Синьора! — вне себя закричала вбежавшая в комнату служанка. — За стеною сада кого-то убивают!

– Где комсомол? – вяло спросил он. – Выносить некому.

— Микеле! — воскликнула Луиза, протянув к нему молитвенно сложенные руки. — Ты мужчина, при тебе нож, ты же не оставишь человека в беде, не допустишь, чтобы его зарезали!

– Не волнуйтесь! Ребята будут…

— Еще бы! Клянусь Мадонной! — отвечал Микеле.

– После похорон Фадеева я вообще не волнуюсь. Вот теперь катафалк на полпути сломался. Буду ругаться… К вдовам подойди! – посоветовал он равнодушным голосом и удалился.

Он тут же кинулся к окну и распахнул его, собираясь выскочить на улицу; но вдруг он вскрикнул, отпрянул назад и глухим от ужаса голосом прошептал, прячась за подоконник:

Решив выразить соболезнования по старшинству: сначала бывшей жене, а потом действующей, – я прислонил портфель к стене и пошел сочувствовать.

— Паскуале Де Симоне, сбир королевы!

– Спасибо, молодой человек! – кивнула старшая вдова. – Вы от какой же организации будете?

— Так, значит, спасать его придется мне! — воскликнула Сан Феличе.

– От комсомола.

И она бросилась на крыльцо.

– О, Степан Герасимович был знаком с Косаревым!

Нанно хотела было удержать ее, но опустила руки и сказала, покачав головой:

– Сидели в приезидиуме, – добавила полуседая дочь.

— Ступай, бедная обреченная! Да исполнится веление небесных светил!

Я поклонился и отправился к конкурентке по скорби.

– Ах, я не переживу, – заплакала младшая вдова. – Степа после юбилея собирался на Пицунду! Мы уже и путевки купили…

XI. ГЕНЕРАЛ ШАМПИОННЕ

– Мама! Что ты такое говоришь?! – зло зашептала юная дочь.

Как помнится, мы расстались с Сальвато Пальмиери в тот момент, когда он собирался сообщить заговорщикам ответ Шампионне.

– А что я говорю? Путевки жалко…

Ведь Этторе Карафа от имени итальянских патриотов обратился к французскому генералу, только что назначенному командующим Римской армией, с письмом, в котором сообщал о настроении умов в Неаполе и спрашивал, можно ли, если вспыхнет революция, рассчитывать на поддержку не только французской армии, но и французского правительства.

Выполнив печальный долг, я глянул на часы: до панихиды, по моему опыту, оставалось минут десять. На выходе из зала у конторки Арий меланхолично крутил диск телефона:

Скажем несколько слов об этом прекрасном республиканском деятеле, одной из самых благородных личностей, появившихся у нас в те дни патриотизма. Нам предстоит отвести ему должное место в широком полотне, что мы попытаемся изобразить, однако, показывая, куда он направляется, полезно разъяснить, откуда он пришел.

– Где комсомол?

В то время, о котором идет речь, генералу Шампионне было лет тридцать пять; по приветливому, ласковому лицу его можно было принять скорее за светского человека, нежели за воина; однако за этой внешностью скрывались несокрушимая воля и беззаветная храбрость.

– Едут.

Он был побочный сын президента местного сословного собрания; не желая передать свое имя, отец присвоил ему другое — по названию небольшого поместья, которым он владел в окрестностях Баланса, откуда был родом.

– Смотри. Вот ведь как бывает: две вдовы, а выносить некому. Но это еще что! Фиму Вацетиса хоронили целых четыре вдовы. Последняя едва школу кончила. Он ее так и звал: «Мой последний звоночек». Как в воду глядел!

Шампионне — человек отважный; прежде чем ему пришлось командовать людьми, он с увлечением укрощал лошадей. Лет в двенадцать-пятнадцать он садился на самых норовистых коней и всегда справлялся с ними.

– Мне надо отойти. Ненадолго.

В восемнадцать лет он решил броситься в погоню то ли за одним, то ли за другим из тех двух призраков, что называют славой и богатством, — отправился в Испанию и под именем Бельроза нанялся в валлонские войска.

– Валяй! Все равно автобуса пока нет.

В лагере святого Рока, расположившемся у Гибралтара, среди солдат Бретонского полка он встретил нескольких своих школьных товарищей; полковник разрешил ему покинуть ряды валлонских гвардейцев и перейти в качестве добровольца в Бретонский полк.

Я направился на кухню, там, в боковой каморке сидела Карина Тиграновна, волоокая восточная дама с арбузным бюстом и бедрами, как ростральные колонны. Когда директором ресторана назначили Петросяна, величественного армянина с манерами оперного певца, по понедельникам в ЦДЛ стали варить хаш, спасший не одного пьющего писателя от преждевременной гибели.

После заключения мира он вернулся во Францию и, как блудный сын, был встречен отцом с распростертыми объятиями.

– Что тебе, Жорик? – Она оторвала темные маслянистые глаза от накладных.