А Михаил уже поднимал деревянную крышку люка, ведущего в слабо освещенный земляной туннель. Мужчине пришлось пригнуться, чтобы поместиться в нем. Лампы на основе жира висели через каждые десять метров, позволяя увидеть, если что, врага. Но впереди никого не было. И мужчина на четвереньках резво засеменил вперед. Следом спустилась и Алекса, стараясь не отставать от отца.
Проход заканчивался очередной деревянной крышкой. Откинув ее, Михаил, прежде чем выйти, посветил фонарем – а то вдруг кто-то поджидает и, выбрав удобный момент, нападет. Потом мужчина резко поднялся с автоматом наготове и постарался осмотреть прилегающее пространство, чтобы выявить врага раньше, чем тот нанесет удар.
Никого здесь не оказалось, только впереди висели две освежеванные туши каких-то животных, а в помещении стоял удушливый запах гниения. Мужчина с трудом подавил рвотный спазм. Вылез, прошел чуть вперед, и только после этого дал знак Александре выбираться.
– Ну тут и вонь, – первым делом прошептала девочка.
– Т-с-с, – прошипел отец. – Этот мужик еще где-то здесь. Внимательно гляди по сторонам. Если он свежует туши, то у него, как минимум, есть нож. А в темноте это опасно. Пошли.
И дочь с отцом медленно двинулись мимо свисавших с крюков туш. Вокруг клубились тучи мух и так и норовили укусить. Чуть дальше в полу виднелся квадрат неяркого света. Очередной лаз? Или что? Михаил осветил пространство вокруг люка. Только слегка раскачивающиеся туши – и ничего больше. Но все равно вокруг оставалось слишком много темных углов, где мог затаиться враг. Хотя, скорее, он сиганул вниз, чтобы вновь сбежать. Мужчина осторожно заглянул в люк и чертыхнулся.
– Держи, – протянул он Саше фонарик. Там, внизу, в земляной яме, прислонившись спиной к глиняной стене, сидел мальчишка, вроде бы без сознания. А сбоку из закрытого решеткой прохода рвалась к нему разъяренная черная кошка. Глина обваливалась, и решетка грозила рухнуть в любую минуту.
В это время Михаил краешком глаза уловил движение, но не успел повернуться к метнувшейся к нему из темноты тени. Последовал мощный удар в бок – незнакомец атаковал с разбега, отчего левая рука отозвалась болью. А потом – свободный полет и жесткий удар о глиняное дно ямы, куда Прохоров свалился. Несколько секунд Михаил не мог дышать – так сильно он ударился, а темнота застила глаза, из которых тут же непроизвольно брызнули слезы. Где-то в грудной клетке хрустнуло. Черт! Неужели сломал ребро? Но сейчас думать надо не об этом! Сверху остались сумасшедший и Сашка! Надо подниматься, выбираться из этой провонявшей канавы и выручать дочку, но… Не успел мужчина встать, как решетка рухнула, и кошка бросилась на Прохорова, стоящего на корточках. Тот еле успел выхватить нож, так как до АКСУ было не дотянуться: при падении он отлетел к дальней стене.
Кошак тут же почувствовал опасность, исходившую от поблескивающего в свете склянок лезвия, и прыгнул на руку, нанося удары мощными когтистыми лапами. Михаил выронил нож, и он, закрутившись, отлетел к стене. Времени подбирать его не было. Мужчина отпрянул и упал на спину, когда кошак прыгнул. Зверь промахнулся, но, тут же развернувшись, вновь кинулся на Прохорова. Тот выставил вверх руки, чтобы сдержать большую кошку, но кто ж с голыми руками устоит против зверя, у которого реакция в три раза быстрее человеческой, а когти острые и большие… И все-таки зверь не убил Михаила. На руки мужику упало еле трепыхающееся тело. Вскоре жизнь окончательно покинула хищника. Прохоров отбросил мертвого зверя в сторону и с удивлением обнаружил свой нож в спине кошки. Потом воззрился на своего спасителя, еле стоящего на коленях рядом.
– Как тебя зовут, о чудо? – спросил Михаил.
– Коля, – только и выдавил паренек, ровесник его дочери.
– Это ты звал нас с дочкой?
– Ага! Спасибо!
– С дочкой… – повторил Прохоров, а потом ахнул. – Черт! Она же наверху, с этим отморозком!
Меж тем, незнакомец, оттолкнув Михаила, бросился с длинным ножом на Сашу.
«Кланц!» – нож высек искры из закаленного ствола дробовика и врезался в висящую рядом тушу, которую тут же разрезал чуть ли не наполовину. Изнутри сочными сосисками посыпались белесые черви.
«Б-б-а-б-б-а-х», – выстрел охотничьего ружья разнесся громом по пустому, если не считать туш, помещению церкви. Промазала! Заряд угодил куда-то в дальнюю стену.
«Кланц! Кланц!» – противник вновь попытался достать девочку, но ствол дробовика работал как шпага, лишь изредка отклоняясь в сторону из-за сильных ударов неизвестного.
«Б-б-а-б-б-а-х!» – второй выстрел разнес тушу совсем рядом с лицом незнакомца. Тот зарычал и сделал резкий рывок вперед. От неожиданности Александра споткнулась и завалилась на спину, а уродец оседлал девочку и сверху вниз нанес сокрушительный удар ножом, но новое «Кланц!» удивило мужика. И вновь ствол дробовика не подвел Сашу. Она, ухватив его двумя руками, выставила оружие вперед, как обычную палку, и это спасло ей жизнь.
Незнакомец снова занес нож для удара, но тут откуда-то из темноты затрещал «калаш», пули разрывали мясо, известка осыпалась с потолка. Уродец резко пригнулся, потом скатился с Алексы во тьму и исчез. Сашка дрожала. Она попыталась сесть, но вновь упала на холодный пол. В тот же миг к ней подсела девушка, которую они с отцом освободили. Она показала ствол и, выдохнув, сказала:
– Вот, нашла Колькин автомат, который этот урод забрал, пока мы спали.
– А ты всегда мимо стреляешь? – спросила раздраженная Александра. Она никак не могла собраться с мыслями и осознать, что только что была на грани смерти.
– Всегда пожалуйста, – обиделась девушка, спасшая ей жизнь.
– Дочь! – заорал из ямы отец. – Эй, мудак, я тебя на собственных мудях подвешу!
– Отец, все нормально! – крикнула Сашка в ответ. – Со мной все в порядке.
– Слава богу! – донеслось из открытого люка. – Скинь мне скорей какую-нибудь палку или лестницу! Надо уходить отсюда!
– Найди чего-нибудь, – прошептала Александра своей избавительнице и стала заряжать охотничье ружье. – Я пока присмотрю за уродом.
– Конечно! – девушка была настолько рада чудесному спасению, что испытывала огромную благодарность к людям, пришедшим им на помощь. Она оставила «калаш» рядом с Сашкой и пошла разыскивать что-нибудь, смахивающее на веревку или лестницу.
– О! – наконец, донесся из темноты ее голос, а потом загремела цепь. – Ох! Ну и тяжеленная! – Вздыхая и охая, девушка тащила ее к яме, пока с громким лязгом цепь не полетела вниз.
Михаил первым выбрался из ямы и помог парнишке, втащив того за шкирку. После присел рядом с дочерью.
– Ну, как ты? Все в порядке? – девочка кивнула. Мужчина обратил внимание на спасенных детей. – А вы? Вроде целы?
– Благодаря вам, – кивнул чумазый и потный паренек. Видимо, ему пришлось несладко.
– Спасибо! – шмыгнула носом девушка. – Меня зовут…
– Все благодарности и знакомства потом! – отрезал Прохоров. – Надо убираться отсюда!
Дети закивали, соглашаясь. Михаил поднял свой автомат, подошел к одной из склянок с жиром и горящим фитилем и сбил ее на землю. Она лопнула, и по полу церкви растеклось горящее пятно. Потом мужчина пошел к следующей склянке.
– Вы помогать мне будете? – бросил Прохоров через плечо подросткам, взиравшим на него с удивлением. И дети с энтузиазмом стали сбивать огнеопасные склянки.
Потом с холма Михаил с детьми наблюдал, как зажглись двумя огненными факелами церкви. И вдруг где-то далеко в поле вспыхнули огромные амбары: огонь туннелями, прорытыми незнакомцем, добрался до его владений. В поле разгорался небывалых размеров пожар. Прохорову подумалось – странно, но в последнее время страдали, в основном, церкви и монастыри. К чему бы это? А дети радовались огромному пожару, словно фейерверку. Но Михаил не был уверен, что вместе с церквями они уничтожили и безумного монстра, ведь он мог выбраться и из ангаров. Ну и черт с ним! Убить не убили, но жизнь этой твари явно подпортили. Будет знать, как на честных путников нападать!
– Все, ребята! Поехали отсюда, заночуем в следующей деревне. Такой пожар привлечет много тварей, как минимум, заинтересует. Хорошо бы и этого… слопали.
Мужчина развернул своего коня и «пришпорил», за спиной его теперь сидела Александра, крепко вцепившись в отца. А на втором коне уместились Коля с Варей, их новые спутники.
Глава 12. Ростов Великий
Сова гнала автомобиль до утра. Девушка очень устала, и следовало бы отдохнуть, но для этого нужно было какое-нибудь кирпичное здание, лучше пяти– или девятиэтажка, чтобы забаррикадироваться и чувствовать себя в большей безопасности, чем в поле или в лесу. Пришлось ждать, пока на пути появится следующий город. Можно было, конечно, поспать и в машине, но температура внутри быстро опустится до слишком некомфортной, и Сова вместо отдыха получит ужасный недосып, головную боль и слишком ватное тело, чтобы действовать. К утру снег почти растаял, и если теперь нефтяники и возьмут след, то будут знать лишь направление, в котором уехала Макаренко. Если догадаются, что к поставщику детей, то не преминут выслать подмогу или команду охотников, чтобы гарантированно схватить девушку. Но что-то внутри злорадно подсказывало, что после ночного фейерверка оправятся они не скоро. У Софьи будет минимум несколько недель, чтобы освободить детей.
Девушка с тяжким вздохом оглянулась назад, где все еще лежал труп пятнадцатилетнего парнишки. Дети не должны страдать из-за взрослых – ни работать на них, ни умирать… Она это просто так не оставит.
Скоро должен быть Ростов, где Сова рассчитывала поспать, но вдруг дорогу перегородила поваленная на бок фура. Прямо в асфальт рядом некто вбил ржавый лом, к которому привязал старую доску, а на ней значилось:
«Ростов – опасно. Объезд – налево».
Табличка выглядела настолько старой, что Сова засомневалась, а не канула ли опасность давным-давно в Лету? Может, предупреждение написали десять лет назад, а теперь в городе все спокойно и можно через него пройти. У девушки уже давно закрывались глаза, поэтому она махнула на предостережение рукой, объехала препятствие и выжала газ, покатив прямиком на Ростов Великий, до которого оставалось пять километров. И не в таких передрягах бывала!
– Ну что, Ваня, рискнем? – задала Сова вопрос трупу. – Авось прокатит? – и утопила педаль газа в пол.
Автомобильная дорога на Холмогоры шла в объезд города: слева жилые районы, пятиэтажки и давно разграбленные магазины, а справа – частный сектор и промышленные районы, заросшие странными деревьями с длинными, крючковатыми, загибающимися вверх сучьями, похожими на лапы лесных монстров из старой детской книжки, которую читал Сове когда-то отец. На дороге, так же, как и до этого, кто-то расчистил старую автомобильную пробку, и ржавые «скелеты» автомобилей, скомканные и скрученные временем, жались к ограждающему бортику.
Не успела Сова толком въехать в город, как из-за разбитых автомобилей вышел человек.
– Это прикол такой? Да? – Макаренко не поверила глазам. А потом все-таки осознала, что в этом не было ничего необычного. Просто табличка с предупреждением оказалась сильно устаревшей. Видимо, люди давно поняли, что опасность исчезла, и вернулись в город.
Человек в темно-сером грязном балахоне преградил машине путь и замахал пустыми руками. Софья, прибавившая газу, чтобы не попасть в возможную ловушку, решила все-таки не давить человека, а попытаться выяснить, чего он хочет, ведь в руках незнакомца не было оружия.
«Хаммер» затормозил в десяти метрах от человека. Его лицо оказалось скрыто частично капюшоном, а частично – грязным платком непонятного цвета. Он продолжал стоять, давая Сове время рассмотреть его. Незнакомец явно понимал, что сейчас вместо приветствия сначала стреляют, а не кидаются с радостью друг другу в объятия, поэтому давал водителю сбросить пар, понять, что он не опасен.
– Вот откуда вас на мою голову всяких таких разных? – пробормотала девушка себе под нос, потом приспустила боковое стекло, направила на мужика в хламиде «Кедр» и грозно крикнула:
– Ну?! Чего надо?!
– Девочка, не вели казнить… – сказал тот хриплым, старческим голосом. – Я помощи ищу, но помочь только ты и можешь.
– Я два раза повторять вопрос не буду! – крикнула в ответ Сова, недовольная промедлением. – Говори, что надо, или убирайся с дороги! Мне ваш Ростов на фиг не сдался, я мимо еду и задерживаться не собираюсь!
– Понимаю, доченька! Понимаю, – заговорил старец, опуская руки, но Макаренко прервала его, дернув оружием.
– Не-а! Руки не опускать! Говорить четко и по существу!
– Ладно, доченька, ладно! – закивал старик, вновь поднимая руки. Капюшон сбился и еще сильнее съехал на лицо. – Только не стреляй. Я много времени не займу. Мне помощь требуется.
– В чем помощь? Говори, не затягивай!
– Мне до моего дома самому не дойти, ноги уже не те. А у тебя вон какой автомобиль… Поможешь? Подвезешь старика древнего?
– А чего ты бродишь, если ноги не слушаются? – недоуменно переспросила девушка. – Завезешь меня сейчас в какую-нибудь засаду, и всех делов. А я отбивайся потом. Мочи всякую заразу…
– Что ты, доченька! Что ты! Я вообще один здесь живу! Никого в округе верст на двадцать уже не осталось. Я… Вот те крест! – незнакомец перекрестился правой рукой.
– Это что, клятва какая-то? – переспросила Сова. – Не поняла я чего-то жест этот.
– Это крест, доченька. Я несу его уже двадцать лет, мочи нет. Но он не позволяет делать плохие вещи. Если не поможешь старику, доча, то пристрели меня, пожалуйста, все равно не дойду, да и жизнь куда-то катится, как и мир вокруг… Этот голубой говенный шарик…
– Черт! – прошептала девушка себе под нос. – Начнешь делать добрые дела, хрен остановишься! Затя-а-агива-а-а-ет!
– Слышь, дед?! Ладно, подвезу. Только одно странное движение с твоей стороны или в развалинах – сразу в голову стреляю, усек?
– Конечно, доченька, усек! – согласно закивал старик.
– Давай, садись быстрей, а то мало ли, кто еще тут разгуливает в вашем Ростове.
Старичок удовлетворенно кивнул, подошел к «хаммеру» и открыл дверь. Тут же в кабине стало холодно, словно вместе со стариком ворвался ветер и выстудил все тепло. То ли Сова уже привыкла к теплу, обеспечиваемому печкой «хаммера», то ли на улице и впрямь похолодало. Макаренко подняла воротник и накинула капюшон маскхалата, но все равно не смогла защититься от холода, будто весь его сгенерировал лично старик. Но это, конечно, полная чушь. Не мог дедок ничего генерировать.
– Куда довезти-то тебя, старче? – спросила Софья совершенно серьезно. Она высматривала среди обездвиженных войной машин съезд с дороги.
– А ты езжай, а я покажу, – старик махнул рукой вперед. – Вон и съезд, а там под мост ныряй. К Кремлю поедем!
– К Кремлю? – вздрогнула Макаренко. – К какому еще Кремлю? Неужто московскому?
Она посмотрела на старика со смешанным чувством удивления и ужаса. Отец всегда говорил, что на Москву скинули все, что только возможно. И теперь там не то, что люди, черти не водятся!
– Да ты не серчай, дочка, – слегка насмешливо проговорил старичок. – Здесь, в Ростове, свой Кремль есть. Ух, и красивый… был. А теперь с московским их многое объединяет. Ты, главное, не бойся, я с тобой. Странное случится – на меня положись. Я не робкого десятка, я до войны батюшкой был. А война много чего изменила, а многое сделала почти одинаковым. Вот и Кремль Москвы уже не такой отличный от нашего. Здесь тоже жуть живет, но своя, особенная, я бы даже сказал – кошмарная.
– Чего же тут жуткого? Обычные пустые дома с пустыми же окнами. Даже зверей нет.
– Э-э-э, дочка, погоди. Не все в мире появляется сразу. Надо иногда хорошенько присмотреться. И тогда… и тогда открывается удивительное или неприятное. Тут уж зависит от того, кто смотрит. Кто-то видит те же лица, что и до войны из окон смотрели, кто-то вместо них – пустоту. Кто-то замечает легкие тени на дороге, в подъездах, подворотнях, а кто-то ощущает лишь холод их присутствия…
Сова, меж тем, все больше хмурилась. Слова старика вызывали какое-то смутное беспокойство. Странное объяснение жути, творящейся вокруг, рассуждения о схожести с московским Кремлем. Нечто необычное было во всем происходящем, будто девушка вновь вернулась в детство, когда отец рассказывал ей страшные байки о стране, в которой они жили, и о том, чем, по его мнению, бомбили Россию. Тут же вспомнились слова, которые для девочки четырнадцати лет ничего не значили, а сейчас, казалось, начали обретать смысл:
«Я, когда работал в застенках Лубянки, кое-чего почитал из секретного. Еще во времена СССР ученые работали над многими проектами, научность которых вызывала вопросы. Но, тем не менее, факт налицо. Почти во всех проектах того времени прослеживается уклон в мистическую сторону. Я уж не знаю, как все это работало, но, возможно, работало, если уж СССР победил фашизм, тоже с огромным удовольствием принимавший на вооружение мистику и магию…
Знаешь, дочь, это я скорее себе рассказываю, закрепляю. Ты не поймешь, да и рано тебе об этом знать…
Вот, думаю, что означает сие творение? Это – пентаграмма, а это – звезда. Похоже? Так раньше это каждый ребенок в стране носил, каждый подросток, а взрослые – образ вождя на фоне кровавого флага. А еще эти звезды висели над самой значимой частью нашей страны: на всех башнях Кремля. Алые, как и сама кровь, которую пролили миллионы людей, строя страну. Очень странно все это. А вот эти здания? Великая библиотека, генштаб… Если посмотреть сверху, они образовывали ту же звезду. Зачем все это, если не для того, чтобы призвать на помощь потусторонние силы? Вот и я не знаю. А как насчет мумии вождя в центре страны, которую так и оставили, даже когда страна развалилась? Что она символизирует? Для чего нужна языческая пирамида в центре столицы? Эх, столько вопросов, и ни одного ответа. Но одно я знаю точно: чем бы ни занимались правители прошлого, они нарушили мировое равновесие, пытаясь обрести власть над неведомыми им силами…
– Что? Ты считаешь, против нас применили одни ядерные бомбы? – отец рассмеялся, подобно помешанному. – Да, как минимум, около сотни различных разработок! От ядерных бомб – до нейтронных, от простого до безобразия кинетического оружия – до лазерного и энтропийного, изменяющего саму суть пространства, от бактериологического – до генетического. Каждый раз наука сначала училась убивать, и только годы спустя переносила часть знаний в мирную сферу. Откуда столько мутантов повыскакивало? Ведь радиоактивность для любых тварей – скорее, вред, нежели скачок в развитии. Высокая радиация ничего, кроме сбоя, в организме вызвать не может. А тем более – создать новую ДНК, которую разрушает. А вот генетическое оружие, разработки которого велись вдоль всего периметра России, на американских базах в Казахстане, Украине, Грузии, может. Насколько помню, та же технология CRISPR сулила науке великие вещи в начале нулевых. Так то – мирной науке. А военной? Не сомневаюсь, что эта технология появилась у военных намного раньше, и эти гады узнали о ней гораздо больше. Я по-другому не могу объяснить появление пугающих мутаций у животных. Не сомневаюсь, что где-то в эпицентрах событий мутирует и человек. Да так, что никакая эволюция додуматься не в состоянии. Помнишь бабочку-капустницу, что видели прошлым летом? И которую я запретил тебе трогать? Ага, которая была размером с сам кочан капусты. Так вот она раньше много меньше была, и без жал на крыльях. Я поэтому и запретил тебе ее касаться, что опасался – она могла быть ядовита. И ведь всего восемь лет прошло после войны! Что будет через двадцать? Боюсь даже представить! И боюсь в то время жить! Динозавры, конечно, вряд ли появятся, но вот пятиногие, шестиголовые, многокрылые твари – точно. Ведь по большей части, ДНК у всех видов на Земле идентичны, и если найден универсальный механизм редактирования генома, то может быть создано универсальное оружие. Что, боюсь, и случилось…»
Все это отрывками всплывало в памяти Макаренко, пока они ехали по одной из улочек Ростова. Странное дело, счетчик Гейгера давно помалкивал в рюкзаке, а в городе стояла невероятная тишина, и ни одного живого существа вокруг – словно все вымерли. Зато чудовищные растения, слабо пульсирующие пурпурным, тянулись из-под зданий, рушили фундамент, а потом вгрызались в стены, прорастая сквозь них.
– А что тут случилось? – заинтересовалась Софья. – Вроде радиации нет, а и людей нет. На подъезде к городу я видела табличку, что тут опасно, но раз никого нет, то и опасности – тоже?
– Э-э-э, доча, – протянул старик. – Не всегда, если нет людей, то и опасность отсутствует. Приглядись, – попутчик в грязно-серой хламиде указал вперед. – Не замечаешь? А меж тем, чем ближе к славному Кремлю, ближе и они.
– Кто – они? – недоумевала Софья, не обнаружив ровным счетом ничего. О чем говорит этот человек? Что она должна увидеть? Как-то все больше эта ситуация смахивает на чью-то фантазию, психическое отклонение. И если уж говорить откровенно, то ее отклонение.
– Ну, тени же! – не выдержал старик и развел руками. – Вон они. На каждом углу, на каждом перекрестке, будто переходят дорогу по пешеходным переходам. В каждом окне зачарованно смотрят на «хаммер», что ведет живая девушка. Им, мертвым, так не хватает жизни, и они завидуют черной завистью, злятся и чернеют, чернеют…
– Что?! – воскликнула Сова. Теперь-то девушка присмотрелась. И поежилась от ужаса, начинающего зарождаться где-то внутри, бегущего мурашками по спине. Стало еще холоднее. А призраки, действительно, присутствовали. Макаренко, хватая воздух, открыла рот, в котором сразу пересохло. Теперь и она их видела. Еле заметные человеческому глазу черные сущности, по большей части растворенные в воздухе и какие-то неправильные, толпились у дороги. Они слегка шевелились, но движения были столь незначительными, что это походило скорее на волнение от легкого ветерка, что обдувал неподвижные фигуры и развевал их одежды.
Софья вдруг не на шутку испугалась и затормозила «хаммер». Она отпрянула к двери и подняла вверх «Кедр-Б», нацелив автомат на старика.
– Куда ты меня завел, старче? – процедила девушка сквозь зубы. – И кто ты вообще такой?
– Хех, – довольно заговорил дедок. – Только не серчай, доча. Не нервничай ты так. Я, хех, сейчас все объясню, милая. Лука меня зовут. И не убьешь ты меня, не трать патроны. Пригодятся еще. – И, увидев, как девушка направляет оружие на тени, добавил: – Да не против них. Людей против. Тебе еще дальняя дорога предстоит и тяжкое испытание…
– О чем ты? – недоуменно переспросила Сова.
– Ну, конечно же, о жертве твоей. О мести. О том, что отложила ее ради благих целей, ради светлых и не запятнанных кровью детишек. Воздастся тебе, поверь.
– Да кто же ты? – вновь повторила Макаренко. Она пока еще ничего не понимала.
– Я же говорил, – терпеливо начал старичок. – Я – Лука, батюшка, неживой среди мертвых.
– Это как еще? – удивилась девушка. Ситуация казалась ей все более абсурдной.
– Да вот так. Ни жив, ни мертв. Знаю только, что существую, но как, не понимаю, – старичок в балахоне вновь развел руками. – Не ем, не пью, а как-то живу уже двадцать лет. С той поры, как какую-то хрень на город сбросили. Она извратила пространство, само время. И эти убиенные, – дед указал рукой на тени, – никак не могут найти покой. А проявляются только у Кремля, где и рвануло, где и уничтожило монахов, да и людей из города. А я вот проводник их, вроде как. Но провести, увы, никуда не могу. Это место вроде есть, но и нет его совсем. Мы все еще живем и умираем, как в тот самый день, двадцать лет назад. Видишь? Из ниоткуда появились чужие растения и пожирают тут все. Они прорастают корнями туда, куда нам никогда не добраться. Дико звучит?
Макаренко сделала неопределенный жест рукой, во все глаза глядя на старца. Таких историй она еще не слышала. Но картинка за окном и впрямь становилась мрачнее и теперь уже откровенно пугала. Людские тени медленно и плавно сгрудились у автомобиля, почти обклеили со всех сторон, и свет стал тускнеть. Фантомы словно таяли, истончаясь в темную дымку, но совсем не исчезали. Они будто подпитывались чем-то.
– Что вам от меня надо? – дрожащим голосом спросила Сова. Даже закаленную боями девушку проняла творившаяся вокруг жуть. Она никогда еще не видела ничего подобного. Мертвые всегда лежали на земле или в ней, но никогда не парили по воздуху. И они явно были опасны. Как минимум, опаснее тех трупов, что девушка до сих пор знала и видела. И это пугало еще сильнее. Ведь написано же было на табличке: «Прямо – опасно…». Но кто же их читает? А тем более, верит написанному? На заборе тоже вот написано…
– Да не нужна ты нам, – воздел руки вверх старичок. – Мы чистые души не забираем.
– Это моя-то – чистая? – удивилась Макаренко.
– Ай, да прекрати! – отмахнулся дедок. – Твои убийства во спасение были. Нет в тебе ничего темного. Не лезут к тебе – и ты не убиваешь.
Сова в очередной раз поразилась: и откуда у постороннего человека такие познания? Наконец, девушка поверила: перед ней не совсем человек.
– А в ком оно тогда? Ну, это ваше темное?
– В нем, – старичок махнул рукой на заднее сиденье, где еще покоился пятнадцатилетний Ваня.
– Ты смеешься? Как в нем может быть что-то темное? Он же жертва! – не выдержала Макаренко, вытаращив на дедушку глаза.
– Он поддался соблазну и убивал, повинуясь чужой воле, – пожал старичок плечами. – Мы его заберем…
– Что? – Сова чуть не закричала. – Его же использовали!
– Ну и что?
– Ну и что?! Ну и что?! – начала закипать девушка от такой несправедливости. – Да фиг я вам его отдам!
– А это уже не тебе решать, – так же спокойно промолвил старичок.
Софья попыталась поднять «Кедр», но не смогла. Ни один мускул не двинулся. Девушка словно оказалась вдруг заморожена. Мышцы совершенно отказывались подчиняться. Сова могла лишь двигать глазами и шевелить губами. Челюсть тоже не двигалась.
– Не тронь его! – процедила Макаренко сквозь зубы.
– Не серчай, – как-то виновато попросил дедок. – Он сам хочет с нами, поверь.
– Сам? Да что же…
– Сама посмотри, – и Лука мотнул капюшоном в сторону заднего сиденья. Софья скосила глаза и замерла. Там рядом с собственным телом сидел вполне себе живой Ваня, только слегка зыбкий: за ним угадывались очертания кресла. Подросток странно улыбался, как будто чувствовал свою вину перед девушкой. А Макаренко, в свою очередь, и слова не могла вымолвить, язык будто приклеился к гортани, так она была поражена.
– Будешь помнить меня? – голос Вани раздался где-то в голове, а губы фантома лишь недвижимо улыбались. Сова рассмотрела спокойное лицо и поняла, что мальчик осознает происходящее и хочет его.
– Буду, – с усилием прошептала девушка, и что-то вдруг хлопнуло, будто рядом раздавили огромный пакет с воздухом. Софье заложило уши. Она зажмурилась и постаралась сжаться, чтобы ее не задело взрывом, если это он. А потом наступила тишина.
Вроде жива! Макаренко сидела с закрытыми глазами и прислушивалась к собственным ощущениям. Ничего не болело, но это-то и настораживало. А вдруг она тоже… того… стала частью этого кошмарного действия? Наконец девушка решилась и приоткрыла один глаз, а затем сразу – второй. Она все еще находилась в «хаммере», вот только что-то изменилось снаружи.
За окнами не было города и черных призраков! А табличка рядом с дорогой указывала, что Сова вернулась на автомобильную трассу «Холмогоры», с которой съехала, когда подобрала старичка. Она еще повертелась и обнаружила другую табличку: «Ростов: 10 км». Это что же? Она проскочила город? Но как? И как же все остальное? Старичок, призраки, Ваня?.. Девушка резко обернулась назад и вздрогнула: на заднем сиденье не оказалось трупа мальчика. Только засохшая кровь.
Софья повернулась обратно и долго сидела молча, вперившись взглядом в одну точку. Потом замотала головой и завела двигатель.
– Да ну, бред! Сова, ты сходишь сума! Сама и вытащила тело пацана, вот только так устала, что не помнишь, – пробормотала Макаренко. – Поеду-ка сразу до Переславля, там и посплю. А то, чего только не привидится от усталости!
«Хаммер» зарычал и резко тронул с места, объезжая ржавые автомобильные заторы. Сова решила не раздумывать на тему происшедшего, чувствовала, что иначе сойдет с ума. Сейчас нужно сосредоточиться на детях, а потом – на мести. Чем больше шагов в сторону цели, тем она ближе.
Глава 13. Энтропия
[13]
Что может случиться с ребенком в двадцать первом веке? В эпоху научно-технического прогресса и торжества толерантности? Ничего страшного? Увы. Это далеко от истины. Маленький Вася Черноморов слыл умным, но замкнутым ребенком. Учился на отлично, но как раз этим и снискал дурную славу у сверстников. Самые заурядные среднестатистические школьники ненавидели отличников. Они с завистью смотрели, как Вася выступает у доски, и у него всегда и все получается. Исподволь дети начали поддевать мальчишку. Крали школьные принадлежности, портили тетрадки или дневник, воровали карманные деньги, данные матерью на завтраки и обеды. Дальше – больше. Постепенно они перешли к физическому воздействию: тычки, подножки, оплеухи, а позже – к моральному: какие только прозвища мальчику ни придумывали, в том числе и «дядька Черномор», что для маленького Васи было вдвойне обидно. Ну какой он им дядька? Он же ребенок, обычный ребенок! Хотя уже тогда он был выше всех на голову, но столь интересная особенность довлела над мальчиком как дамоклов меч: ответить Вася оказался не в состоянии, но его рост стал притчей во языцех. Мол, действительно, дядька, и не фиг тут! Еще от сверстников мальчика отличала ярко-рыжая шевелюра, и куда бы он ни шел в составе класса, его огненная макушка всегда возвышалась над всеми, а дети любят этот цвет. Очень любят, и никогда не дадут заскучать обладателю таких волос.
Рыжий-рыжий, конопатый! Убил дедушку лопатой…
Так и прижилось: рыжий дядька Черномор!
Чтобы хоть как-то изменить ситуацию в свою пользу, мальчик начал практиковать помощь особо ушлым каверзникам. Давал им списывать домашнее задание, помогал на переменах, объяснял задачи, но лишь до поры до времени отсрочивал этим свое унижение. Лояльные по отношению к его помощи детишки совершенно преображались на виду у своих сверстников-подпевал. И унижения начинались заново, каждый раз более изощренные, нежели прежде.
И если для ребенка существовал ад, то он был похож на один из бесконечных дней Васи Черноморова. Пока череда нескончаемых оскорблений и издевательств не прекращалась звонком с последнего урока. Только тогда мальчик исчезал в бункере под названием квартира, запирался в своей комнате и погружался в интересные исследования математики и русского языка. Чтение давало ему больше, чем любая дружба со сверстниками. Оно открывало ребенку целый неизведанный мир, где было намного интересней, чем в обществе мальчиков или девочек, играющих в «войнушку» или в куклы.
Кое-как дотерпел Василий до окончания школы и решил, что пойдет в педагогический институт с целью что-нибудь изменить в жизни своих будущих подопечных. Он твердо понимал, что будет нелегко, но его решимость исправить порядки в школе только крепла день ото дня. Благо, в институте издевки почти прекратились. Теперь просто никто не обращал внимания на замкнутого рыжего подростка. Да и загруженность предметами была слишком высокой, чтобы заниматься еще какими-нибудь делами, кроме учебы.
И вот светлый ум, тем не менее, замутненный прошлыми обидами, прибыл в школу города Александрова. Выделили новому учителю комнату в общежитии, назначили небольшую по прежним меркам зарплату, а Василию Степановичу много и не надо было. Молодой человек с лучшими чувствами и мыслями приехал совершить революцию в детских умах, мечтал под своим руководством создать удивительный образцово-показательный класс, лелеял надежду, что он – светлая головушка – способен управиться с двадцатью маленькими «монстриками».
Но не тут-то было. На первом же уроке одиннадцатилетний пацан заявил ему:
– Ты нам не нравишься! Рыжий, толстый, много из себя строишь!
Василий Степанович на это лишь дружелюбно рассмеялся:
– Ничего, пацан! У нас целый год, чтобы узнать друг друга получше. Уверен, будет круто!
– Сомневаюсь, – презрительно выдавил мальчик и выплюнул на пол жвачку. Вместо того, чтобы заставить хулигана убрать ее сразу, Василий Степанович лишь сказал:
– Сядь на место. Уберешь после уроков.
– Ага, – ухмыльнулся пацан и вернулся за свою парту.
Черноморов, приехавший вершить революцию в умах, не смог подавить первого маленького восстания, отчего и проиграл. Дети портились на глазах и вели себя все хуже и хуже, пока не стало совсем скверно. Они уже не слушали учителя, не боялись плохих оценок, а мамаша того самого пацана однажды заявила:
– Мы пожалуемся в родительский комитет! Вы ничему не учите наших детей. До вас была Мария Остаповна, так дети таки-и-ие высокие оценки получали! А у вас… у вас… Вот дети жалуются, что вы ничего не объясняете, ничему не учите, задаете читать учебник, а потом спрашиваете. Но это же не учеба! Мой маленький мальчик мог и дома так учиться! Мы подадим жалобу выше! На вашу переаттестацию!..
Но, конечно же, все было не так. Василий Степанович из кожи вон лез, чтобы уроки были интересными, а занятия – запоминающимися, но никто его не слушал, или просто делали вид, что ничего не понимают. Для взрослого Васи школа вновь превращалась в ад. Но тихому, замкнутому в себе человеку было сложно построить отношения с кем бы то ни было, а с детьми – тем более. Черноморов их не понимал в детстве и не научился понимать, когда повзрослел. К концу учебного года молодой человек уже жалел, что решил выбрать эту профессию. А тем временем дети устроили ему настоящий кошмар. Василий Степанович все чаще стал ловить на себе косые взгляды детей из других классов, учителей и завуча. Казалось, вся школа его теперь за что-то ненавидела. Но как понять, за что? Теперь к неприязни и страху, что за некомпетентность его выгонят, примешивалось параноидальное чувство, что за Василием следят. Он даже ловил косые взгляды, сидя за столом своей комнаты, когда мимо окна проходили люди. Теперь и город, казалось, что-то такое знает о нем, чего Василий и сам о себе не знает.
Атмосфера накалилась перед июнем. Черноморов, в отместку за кнопки на стуле, взрывы петард в своем портфеле, намеренную порчу имущества, закидывание камнями после уроков из-за угла и сплошные издевательства, с удовольствием ставил двойки и колы. Тем более, дети их заслужили.
Вокруг одного-двух заводил, прямо как в детстве Василия, сплотился весь класс, и дети действовали синхронно, как один. И так же вместе под конец года они подложили своему учителю свинью, о которой Черноморов и не подозревал. Он привык к отчуждению еще в школе, поэтому не обращал внимания на косые взгляды, но такое отношение все же стало напрягать. Наконец ситуация разрешилась, впрочем, не принеся Василию Степановичу большого облегчения.
Как-то в начале июня, когда у детей наступили каникулы и у Василия появилось время на занятия творчеством, в дверь комнаты педагога постучали.
Каково же было удивление Черноморова, когда за старой обшарпанной дверью он обнаружил двух блюстителей порядка. Капитан-лейтенант, видимо, участковый, в очках и с красной папкой под мышкой, и сержант ППСник.
Недоумевающий Василий пригласил их пройти. Медленно, как во сне, заварил чай и поставил чашки перед хмурыми и суровыми милиционерами. Потом откашлялся и не своим голосом спросил:
– Чем могу помочь?
В маленькой комнате было настолько тесно, что, казалось, слова начнут отскакивать от стен и калечить всех подряд. Каплей тяжелым взглядом посмотрел на Василия, отчего тот съежился, потом милиционер представился:
– Я ваш участковый, Андрей Майоров. И у меня к вам, гражданин Черноморов, есть вопросы, – каплей протянул свои корочки.
– Вопросы? Ко мне? – Василий Степанович побледнел настолько, что рыжие веснушки грозили зажечь кожу, настолько яркими они стали.
– Боюсь, что их несколько, – кивнул Майоров и с шумом отхлебнул чая.
– Конфет? – почему-то предложил молодой учитель и икнул. Да так сильно, что глаза чуть на лоб не вылезли.
– Мы быстро, – отказался каплей, а сержант, словно испугавшись, что придется срочно оставить чай нетронутым, тут же присосался к чашке, стараясь отхлебывать большими глотками.
– На вас уже месяц назад поступило коллективное заявление, – приступил к делу Майоров.
– На меня?! – ахнул Василий и упал в обморок.
Черноморов очнулся уже на кровати. А каплей протягивал ему стакан воды. Майоров и сержант выглядели донельзя обеспокоенными. И неудивительно, им пришлось поднять с пола бесчувственного учителя, который весил, как оба товарища милиционера вместе, и уложить Василия на кровать.
– В общем, получается, – продолжил разговор каплей, сидя на корточках рядом с кроватью, на которой учитель с трясущимися руками пытался попить воды, выстукивая зубами на стакане замысловатую мелодию, – что вас обвиняют в домогательствах.
Черноморов даже слова не смог вымолвить. Он смотрел куда-то мимо Майорова, а по щекам его медленно текли слезы.
– То по коленке погладите, то по попе хлопнете, такие подробности они рассказывают, – каплей хмуро смотрел на потенциального преступника и не верил глазам. Здоровяк-учитель съежился на кровати, словно младенец, подогнул под себя ноги и расфокусировавшимися глазами смотрел мимо.
– Кого? – не удержался учитель. Его вопрос больше походил на стон.
– Ну, как кого? – удивился каплей. – Да детей ваших, тех, кого вы учите.
– Бог мой! – еле слышно пробормотал Василий. – Да как же это? И вы верите этому?
– В том-то и дело, что нет. Мы бы вас уже арестовали до следственной проверки, но, опросив так называемых участников, я понял, что много нестыковок в деле. Одиннадцатилетним детям трудно держать себя в руках, когда они врут, особенно, когда врут вместе и большой группой. Начинают появляться аномалии в рассказах.
– Аномалии?
– Ну да, – кивнул Майоров. – Расхождения в показаниях. В общем, я чувствую, что они врут. Но! Пока идет следствие, вынужден попросить вас не покидать город. И… Вот, – каплей протянул листок учителю, но, видя его слабость, положил рядом. – Это повестка. Вам надо явиться в ОВД города Александрова в среду. Нам надо поговорить. Пока только поговорить.
Милиционеры ушли, оставив шокированного Черноморова наедине со своими мыслями. А они и рады стараться: тут же, словно рой встревоженных пчел, зажужжали в голове тысячами. «Дети – это монстры. Маленькие, злобные твари, готовые уничтожить тебя, способные растереть тебя в порошок, загнать в тупик, как мышонка в норе, а потом залить норку водой, чтобы посмотреть, как ты будешь выбираться».
Они его доконали! Хоть в милиции и не верили в детские бредни, что Василий педофил, в них вполне спокойно поверили в школе. Что бы ни запятнало репутацию учителя, она запятнана! Видимо, таким был довод школьного руководства. Решение вынесли без участия Черноморова, а ему лишь сообщили, когда молодой учитель пришел в школу.
Вот так просто оказалось стать виновным и изгоем в современном обществе.
Первое время Василий бродил по городу, словно привидение. А куда еще бедняге деться? На дворе уже июль, за душой мизерные накопления с маленькой зарплаты, комната в общаге, из которой скоро придется выселиться, и даже возможности получить какую-нибудь другую работу в этом городе не предвидится. Презумпция невиновности для жителей словно и не существовала, как и для учителей, что поразительно, ведь это грамотные люди и вроде должны подавать пример, в том числе и благоразумия. Но вот ведь ирония: они первыми бросили в него камень после того, как тень упала на репутацию Василия.
От чувств убежать легче, когда не один, когда тебя окружает толпа, или природа своим безмятежным дыханием сдувает с тебя все плохое, а ты в это время созерцаешь гармонию всего сущего. Но с молодым человеком ничего подобного не случилось. Он бродил вокруг Александровского монастыря в поисках успокоения, но не находил его. Кто бы что ни говорил, но чувства, зарождавшиеся и крепнущие всю жизнь, не так-то просто откинуть в сторону, унять. Последние события их только разогрели. И Василий Степанович не находил себе места. Умом он понимал, что разрывающая его злость к маленьким недоноскам неприемлема для взрослого человека, но ничего поделать не мог. Внутри ворочался огромный монстр, неуемный и ужасный зверь, словно спавший до этого и вдруг очнувшийся. Он двадцать лет, с самого детства, подпитывался сверстниками, вернее, их эмоциями, и набирал силу. И чудовище было готово вот-вот вырваться.
Немногочисленные прохожие шарахались от Черноморова – так страшно выглядело его перекошенное от ярости лицо, а красные глаза сочились ненавистью ко всем встречным. И сколько бы молодой человек ни ходил по Александрову, тихий городок никак не хотел убаюкать рвавшуюся наружу зверскую натуру, воспитанную сверстниками и ими же закаленную.
И едкое чувство, будто Васю обманули, витало где-то на задворках сознания, словно двадцать лет назад мальчику дали неправильную установку и начали воспитывать вопреки человеческой природе, неверно. Совсем не так, как она предусматривала. Наверное, нельзя быть спокойным, воспитанным и умным в обществе, где все наоборот. Особенно в замкнутом мирке детей, которые и несут в себе все первозданное, в том числе и агрессию. Какое недетское понятие… На самом же деле – наоборот. Агрессия заложена в самой природе человека, и вытравить ее удается только социализацией, и то не у всех. А у некоторых она лишь пробуждается с возрастом.
Вот и Василий ощущал внутри нечто агрессивное, злое и дикое. Оно расправляло плечи, выдавливало все хорошее вон, наружу. Молодой учитель чувствовал, что его уже не тянет оставаться прежним и вообще удерживать это чудовище, это новое состояние внутри. Хотелось дать выход тем чувствам, что годами подспудно копились, и будь что будет! Увидеть, как хаос, некогда скрывавшийся в маленьком мальчике, вырывается на волю и заставляет людей дрожать от страха, задыхаться от своей беспомощности перед злом, вложенным когда-то в пацана обществом.
И во время одной из таких прогулок вокруг стен монастыря чудовище вырвалось на волю, чтобы никогда больше не вернуться обратно.
Странным образом стечение обстоятельств сыграло злую шутку с терзающейся душой Василия. В один погожий июльский денек, когда негде было спрятаться от жары, и спасением служили только раскидистые клены между речкой Серой и стенами монастыря, Черноморов, как обычно, прогуливался, бичевал себя и изливал горечь нескончаемых обид, тянущихся по пятам с далекого детства. И вдруг заметил шевеление в кустах возле речки.
Ба! Какое удачное совпадение!
С удочкой на берегу сидел тот мальчишка, что развязал войну с учителем в начале года. Кирилл. Существо внутри злорадно ухмыльнулось, и каждая клеточка тела возопила о возмездии. Разум помутился в тот момент, когда пришло осознание, что мальчишка совершенно один, а прохожих, да и просто праздношатающихся вокруг – ноль. Тихо-тихо ступая по недавно вытоптанной рыбаками тропинке, Черноморов подкрался к Кириллу и схватил пацана за шкирку. Тот заорал, начал вырываться, но Василий широкой ладонью зажал мальчишке рот. Какое огромное удовольствие принес ему ужас в глазах Кирилла, когда тот осознал, что перед ним учитель, над которым они издевались весь прошлый год.
– Ты нам не нравишься, – передразнил Черноморов фразу пацана, сказанную в начале года. Кирилл задергался энергичней, но сильные руки безумного учителя держали крепко. Существо внутри взвыло от неописуемой радости, а пальцы сами потянулись к шее маленького негодяя. – Я педофил, говоришь?
Но этот вопрос не требовал ответа. Где-то в глубинах сознания Василий жаждал, чтобы мальчишка выл, рыдал, молил о прощении. Но чудовище, рожденное маленьким гадом и ему подобными, требовало расплаты. Сейчас же, немедленно.
Черноморов положил на шею парня одну ладонь, потом вторую… Обреченность в глазах Кирилла вызвала лишь удовольствие, но никак не сострадание. Василий медленно и с какой-то звериной яростью сжал руки. И с диким вожделением наблюдал, как закатываются глаза мальчишки, и вываливается язык…
Тело Василий Степанович бросил в реку. Оно безвольной куклой медленно закружилось, так и не утонув. Теперь следы убийства не скроешь. Но кому надо скрывать следы, когда ты чувствуешь себя на седьмом небе от счастья? Василий даже не подумал, что тело быстро найдут и сразу заявятся к нему. Ведь об их с детьми конфликте знает весь город. Плевать! Чудовище ликовало! Оно уже не ерзало и не пыталось вырваться, оно уже было свободно. Хотелось еще. Хотелось разорвать весь класс, всех детишек до единого. Радости не было предела. Василий, окрыленный легкой расправой над мальчишкой, продолжал прогуливаться вокруг монастыря. Словно и не случилось ничего. Будто недавний выброс безумия, повлекший смерть ребенка, теперь нечто обыденное.
И уже через час кто-то из рыбаков нашел тело Кирилла, вызвал милицию, а группа быстрого реагирования наткнулась на праздно шатающегося по округе Черноморова. На все вопросы молодой учитель лишь довольно улыбался и молчал. И его тут же скрутили и запихали в «буханку», в которой и повезли в отделение. Ощущая холодные наручники на запястьях, Василий лишь счастливо поглядывал на улицу. Там светило жаркое солнце и дул легкий ветерок, а редкие машины собирались на светофорах в маленькие пробки, отчего лишь шире улыбалось, и вспоминалась Москва: там, наверное, уже сигналят друг другу вовсю. Радио что-то играло, из-за стекла, отделяющего кабину от арестованного, еле-еле угадывалась мелодия: «Сплин» – «Выхода нет».
Черноморов попробовал подпевать по памяти, но быстро сбился, так как слов уже не помнил. А потом вдруг на улице взвыла сирена атомной тревоги, музыка в радио заткнулась, и еле слышно заговорил мужской голос: «Это не учебная тревога! Повторяю, это не учебная тревога!..»
6 июля 2013-го.
Дальнейшие слова, как и события, вспоминались смутно. Все куда-то бежали, торопились, люди на улице словно посходили с ума, Черноморова бросили в наручниках в «буханке», на что монстр внутри злорадно усмехнулся: бог миловал, значит, Василий правильной дорогой идет, верной. Летали самолеты, вокруг все взрывалось, люди метались в панике. Существо внутри Черноморова ликовало от потоков пролитой вокруг крови, а человек пытался выбраться из металлического капкана…
Потом были годы путешествий по пустошам, выслеживания выживших и уничтожения мерзких детенышей, что посмели наплодить люди. Он возродился в новом качестве, он расправил плечи, он мстил за свое прошлое, он учился у нового мира новым способам выживания, и он убивал. Много и со вкусом. И особенно детей. Бывало, преследовал семью несколько дней или недель, чтобы застать врасплох, и все ради того, чтобы уничтожить зародыши ада – так он называл детей. Внешний облик Черноморова, как и внутренний, давно претерпел массу изменений, но мужчине было все равно.
Я – учитель апокалипсиса! Я найду всех неучей и сотру в порошок, если они ничему не научились! Бу-га-га-га…
И любое сопротивление Василий считал противостоянием и карал смертью, отчего существо внутри довольно потирало руки.
Так бы новоявленный маньяк и совершал свои черные делишки, так бы и был мнимым санитаром убогого больного мира, но вмешался случай.
Около пяти лет назад он забрел в поисках новых жертв в Ярославскую область. Здесь дышалось гораздо легче. Если бы у Черноморова был дозиметр, он бы показал, что в области радиационный фон практически отсутствует, но Василий Степанович это знал и так. Последнее время мужчина ощущал некое внутреннее преображение. Еле заметные даже для него изменения в голове – результат то ли долгого одинокого скитания по опустевшим просторам страны, то ли облучения, полученного еще в «буханке», где он просидел три дня, пытаясь выбраться. Атомные заряды разорвались где-то в Москве и Подмосковье, но и здесь радиоактивный дождь пролился уже к вечеру, и автомобиль «зафонил» не хуже спецтехники из Чернобыля. После трех дней, проведенных в этой жуткой западне, Черноморов ощущал странное недомогание в течение двух лет, иногда на коже выскакивали язвы, и Василий в поисках антисептика провел много времени.
Что происходило с организмом? Молодому учителю оставалось лишь догадываться, но судя по ощущениям – ничего хорошего. И Василий долго готовил себя к смерти. Но костлявая длительное время обходила мужчину стороной, отчего его вера в собственную исключительность только крепла. И вот учитель начал понимать, что обрел странную, сверхъестественную способность узнавать, о чем думают его будущие жертвы. Он поразился настолько, что однажды поднял голову к серому небу и закричал:
– Господи! Спасибо, что выбрал меня! Я тебя не подведу!
Черноморов каждый день тренировался, оттачивал новую способность, дарованную богом, накапливал силы, и вскоре мог не только узнавать, о чем думают жертвы, но и подавлять их мысли, заставлять чужой мозг съеживаться от внезапной боли. А также мог приказать другому что-нибудь сделать – например, спрыгнуть с обрыва или выстрелить в себя. Но большее удовольствие доставляла другая забава: мужчина любил стравливать людишек и животных, а потом с удовольствием следил, как они бились. И мог управиться не с одним человеком, а с целой группой!
Так бы и продолжал Черномор планомерно уничтожать людей, да вмешался случай, словно удача отвернулась от садиста, вдоволь уже напитавшись кровью его жертв.
Переславский район – место тихое и спокойное, чистое и пустое. Рай для любого, кто хочет осесть и начать новую жизнь. Жаль, что прежние жители от испуга пустились в бега и, возможно, сгинули. У некоторых, например, почему-то создалось впечатление, что в Москве и других больших городах – самые надежные и обширные бомбоубежища, да и продуктов запасено на много лет вперед для всех жителей России. Другие считали, что Сибирь и Дальний Восток – огромные и пустынные, мол, вряд ли эти земли закидывали ядерными снарядами. Туда и подались. А третьи махнули на все рукой и остались на местах. Многие из них умерли. Кто от отравы, разнесенной ветром, кто просто от голода. У кого, правда, были под боком склады с прошлогодними запасами зерна, мяса и картофеля, те выжили, прокормились, но таких были единицы. Дикие войны за склады захлестнули чистые земли, и кто был сильнее, тот сохранил жизнь.
Вот и осталась Переславль-Залесская земля почти пустынной. По полям, редким лесам и чистым озерам теперь не часто ступали люди, и с каждым годом количество их убавлялось. Разнообразное зверье хлынуло рекой из радиоактивных мест, ведь звери – тоже живые существа, и даже самые ужасные, полностью изменившиеся, не очень хорошо переносят радиацию. Зверье потихоньку осваивало свободное от атомной заразы пространство и к людям, держащимся вместе большими группами, не особо-то и лезло. Ведь места всем хватало, а люди – существа опасные, никогда не знаешь, чего от них ждать. Поэтому хищники либо дрались с себе подобными за ареал обитания, либо нападали исключительно на одиночек и маленькие обособленные группки. Так и редели ряды людей, так постепенно и исчезал человек как вид.
И Черноморову изменила всегда сопутствовавшая прежде удача. И это случилось вдвойне неожиданно, ведь произошло на благословенной, как думал маньяк, ярославской земле.
Он только что прикончил очередных жертв и вышел из КУНГа, их походного фургона, который тянула всего одна полудохлая лошадь. Куда они ехали и зачем, Василий не знал, и ему было совершенно все равно. Он вошел во вкус после первых жертв, а эти, впрочем, как и многие другие, были уже просто рутиной. Мужчина поднял вверх руку с отрезанной головой и злорадно ухмыльнулся: бог его еще не покинул, позволял исправно очищать землю.
Вдруг улыбка сошла с лица. Глаз уловил блеск оптики чуть выше горизонта. Черноморов сощурил глаза и присмотрелся. Еле различимая в дымке тумана – от берега озера резко поднимался высокий холм – наверху стояла грандиозная крепость. Пятиметровые неприступные стены, за которыми возвышались храмы… И что-то в одном из многочисленных узких оконцев в стене блестело, уставившись оптикой прямо на мужчину. Кто-то за Василием подсматривал. Он ухмыльнулся: есть чем заняться в ближайшее время.
Но не успел Черноморов спрыгнуть с КУНГа, как из зарослей кустарника меж заброшенных домов вышел огромный зверь. Мужчина замер от неожиданности. Ему ничего не оставалось, как рассмотреть тварь во всей ее красе. И вроде Василий узнал в ней лося: те же грузные формы, только в полтора раза больше, та же квадратная морда с выпученными и широко расставленными глазами, те же ветвистые рога. Те же, да не совсем. Теперь на голове зверя росло целое роговое дерево, местами покрытое мхом. Казалось, рога расслоились и теперь похожи на своеобразный кактус, вдруг выросший на голове, а отростки – острее и длиннее прежних. Новоявленный мутант не сводил с Черноморова глаз, пожевывая мощными зубами что-то зеленое. Василий присмотрелся и вздрогнул. То была двухголовая ящерица. Ее безвольное тело свисало с обеих сторон лосиной пасти, раскачиваясь в такт движениям челюсти. Мужчине эта встреча не предвещала ничего хорошего! Если травоядная тварь начинает есть животную пищу, лучше человеку держаться от нее подальше. Вот только куда спрятаться? А может, лучше и не прятаться, а убить монстра?
Василий медленно стянул с плеча дробовик и прицелился. Лось оказался тоже не лыком шит. Он наклонил голову так, что рога закрыли большую часть туловища. Черноморов выстрелил, но от удивления опустил ружье. Дробь не причинила рогам ни малейшего ущерба. Зато лось, ну, или кто-то очень на него похожий, разозлился. Из-под рогов было видно копыто. Зверь затопал, взрывая им землю. Василий завороженно наблюдал, как монстр готовится к атаке.
Куда бежать? Перед ним – дорога с брошенными автомобилями, а за дорогой – кусты. Сможет ли он тягаться со зверем в беге по зарослям? Но ничего другого не оставалось: огромный лось бросился в атаку. Черноморову показалось, что под копытами чудовища дрожит земля, но в последний момент мужчине удалось отпрыгнуть в сторону.
Лось с громким лязгом врезался в обитый металлом фургон, который от столкновения пошатнулся. Запряженная в него кляча заржала от испуга, бросилась с места, но не смогла сдвинуть с места КУНГ с застрявшим в нем лосем и свалилась обессиленно на землю.
Черноморов развернулся и выстрелил в открывшийся бок чудовища из дробовика, но, кажется, только еще сильней разозлил зверя. Тот с трубным ревом выдрал из КУНГа рога и одним движением развернулся к человеку. Глаза налились кровью, и лось опустил голову, готовясь вновь атаковать.
Василий, наконец, ощутил ужас: ой, как давно забытое чувство! Он бросил в сторону бесполезный дробовик, который не было времени перезаряжать, и прыгнул под фургон, который тут же сотряс еще один мощный удар разъяренного зверя. Черноморов перекатился по асфальту, ощущая, как сотрясается КУНГ, и дал стрекача в кусты.
Минута нелегкого лавирования меж цепких веток кустарника, вторая… Третья. Но Василий и не думал останавливаться. Если чудовище нагонит, ему крышка. И маньяк бежал, ломился через кусты, словно спасался от привидения… или другого маньяка. А ветки цеплялись, пытались его схватить, удержать. Трубный рев раздался вдалеке, видимо, лось потерял мужчину. Черноморов развернулся, но продолжал пятиться: мало ли что?
И угодил в яму. Земля под ногами исчезла, и Василий, взмахнув руками, рухнул вниз, ощутив резкую боль в теле. И тут же провалился во тьму от болевого шока.
Когда сознание вернулось вместе с пульсирующей болью в теле, Черноморов попытался сдвинуться, но не смог. Дикая боль из-за его движений вспыхнула с новой силой.
Василий приподнял голову и застонал: из груди торчал окровавленный деревянный кол, и из руки, и дальше… В обеих ногах по колу! Он захрипел, но подняться не смог. Это конец! После такого не выживают! Мужчина повернул голову влево и встретил потухший взгляд какого-то неизвестного животного, тоже проткнутого, как и Черноморов, кольями. Собрат по смерти! Та же ситуация справа. А вверху невообразимо далекое пятно света, до него никогда не добраться! Все ясно: он угодил в ловушку для тварей – глубокую яму с кольями. Он – избранник бога – в ловушке для тварей, созданной, несомненно, людьми!
Ну вот, теперь он подыхает, как последняя падаль! Свет померк, и Черноморов умер.
Когда же вернулось сознание, все вокруг, казалось, было в густом тумане. Лихорадящий мозг не справлялся с информацией и подавал ее сжато.
Василий где-то лежал, снятый с кольев. Боль не ушла, но стала явно слабее. А сверху, куда оказался устремлен взор маньяка, на него смотрели одни святые. Их было так много и с такими проникновенными взглядами, что убийце и монстру хотелось отвести взгляд, но Черноморов не мог пошевелиться. Слабость парализовала его. Мужчине предстояло много недель провести обездвиженным наедине с этими святыми.
И он бесконечно плакал горькими слезами, тысячи раз раскаивался в содеянном и миллион раз – в еще не совершенном, но молил только об одном – о спасении. Боль в теле то стихала, то разгоралась с новой силой. Сознание неоднократно агонизировало, пока организм не пошел на поправку, и, наконец, спаситель позволил увидеть себя. Взгляд Василия прояснился и различил среди множества святых, оказавшихся храмовой иконописью, живого человека. Старичка с седой бородой, в очках с металлической оправой. Но его взгляд оказался еще проникновенней, чем у древних икон, а Черноморов в тот же момент обнаружил, что не может влиять на его разум. Он не видел его и не ощущал.
– Я отец. Святой отец. Петр.
– Спасибо, отец! Я, как встану на ноги, сразу уйду, – прошептал Василий слабым голосом. Он уже не мог находиться под всепрощающими взглядами икон. Они терзали его душу, и при любой возможности мужчина отворачивал голову.
– А зачем тебе куда-то идти? Чем здесь плохо?
– Не может же чистое зло жить среди святых?
– Может, если искупило свой грех! Да и избавить тебя от агрессии я могу.
– Но как? – измученно произнес маньяк.
– Гипноз, – как-то буднично произнес старичок. А ведь он никакой не святой отец! Тогда кто? Ученый? Вот ученым он может быть… Но почему ученый не может быть святым отцом? И Черноморов согласился, в обмен на одну детскую душу в год, что, видимо, старичка вполне удовлетворило…
– Ты бы убил меня, если бы смог, – это было скорее утверждение, чем вопрос. Петр Васильевич Кизляк – так звали ученого – сидел рядом со все еще больным Василием и аккуратно промывал его раны.
– Конечно, – как-то буднично согласился Черноморов, словно они говорили не о чьей-то жизни, а о приготовлении пищи. – Мне нельзя оставлять свидетелей, даже сейчас, когда людей так мало. А ты наблюдал за мной через оптику тогда, и знаешь, что я сделал.
– Знаю, – согласился Петр Васильевич, его очки ярко сверкнули в свете свечей. – Но, думаю, мы поладим.
– Трудно сказать, – Василий пожал бы плечами, если бы были силы. Он не верил, что Кизляк сможет укротить его неуемную жажду убийства ни в чем не повинных детей. Потому что в мозгу бывшего учителя давно наступил хаос, и он не верил в невиновность детей. А жажда только усиливалась. Пока он тихо лежал и исцелялся, желание убивать возрастало. Как только появится возможность, Черноморов осуществит его. Теперь это может быть необязательно ребенок. Сумасшествие ведь – как наркотик, чем больше убиваешь, тем насыщеннее и ярче чувство, и все время хочется еще, и еще, и еще… А без убийств начинается ломка и депрессия.
– Мне не важно, через что ты прошел, что натворил и насколько серьезны твои преступления. Главное для меня – это твоя сила воли – вот так, несмотря ни на что, всегда выполнять задуманное. Она-то для моих целей и пригодится.
– Не думаю, отец. Я бы на вашем месте бежал без оглядки. Зверь, в которого меня превратили дети, скоро проснется, и тогда…
– И тогда мы усмирим его, – продолжил Петр Васильевич.
– Не уверен…
– Посмотрим. В любом случае, у тебя будет шанс убить меня. Если у меня ничего не получится, ты сделаешь это. Но я уверен в обратном, – старик надолго замолчал, занимаясь телом Василия. Но тот настолько привык к боли, что уже не чувствовал ее. Ярость и жажда убийства – вот что его заботило. Они не проходили.
Но Кизляк не унимался. Он продолжал лечить его, и в какой-то момент загипнотизировал. Долгими днями и ночами он вводил Черноморова в транс и что-то кропотливо правил в сознании Василия, но тому запоминались лишь единичные случаи…
– Ты слышишь, как ветер разносит чужие души?
– Да, отец.
– Ты чуешь запах тлена, что вместо положенного ему подземелья над землей стоит?
– Да, отец.
– Ты слышишь неутихающие крики женщин и детей?
– Да, отец.
– Ты хочешь все вернуть и забыть День Великой Чистки, как мрачный сон?
– Да, отец!
– Ты – лекарь нового мира.
– Я – лекарь нового мира.
– Ты – защитник Homo sapiens.
– Я – защитник Homo sapiens.
– Ты – искатель юных душ.
– Я – искатель юных душ.
– Чистых душ, не зараженных чумой двадцать первого века…
– Чистых душ, не зараженных чумой двадцать первого века.
– Ты – чистильщик пустошей.
– Я – чистильщик пустошей.
– Ты отыщешь выживших и казнишь всех старше восемнадцати за их вину перед потомками, а также юродивых, обезображенных и пострадавших от радиации: на них проказа, и бог пометил их. И соберешь всех детей, не подверженных болезни. Чистых и здоровых. И с их помощью мы создадим новый мир, новый порядок, новых людей. Поклянись служить храму Новой Жизни!
– Клянусь! Во славу великого Атома Стронция, показавшего несостоятельность жизни прошлого, во имя Изотопа Урана, который забрал неспособных жить и продолжает еще забирать. Клянусь! Я отыщу всех…
– Тогда приступим!
Глава 14. Провинность
А потом они вместе создали маленькое предприятие по выращиванию послушных и рьяных бойцов на заказ. Черноморов ломал волю детей и пугал до безумия, а Кизляк гипнозом ставил блокировку, чтобы жертвы не утрачивали этого ужасного знания, и будущий боец всю жизнь боялся Черноморова – даже на огромном от него расстоянии и вдали от его пугающего влияния. Так они вместе и оставляли частичку маньяка с ребенком, чтобы тот никогда не посмел восстать. Иными словами, делали вложение в будущее. Ведь у покупателей солдат не должно быть претензий к продавцам, а когда человек всю жизнь боится чего-то, он останется на том месте, куда его определили, навсегда.
Потом они вместе заключили соглашения на поставку послушных молодых воинов с нефтяниками из Ярославля, с бандой научников какого-то бункера из-под Твери и с одной тайной группой из Москвы, которая от конфиденциальности и секретности, похоже, ловила кайф и в Москву никого не пускала. Зато им всем оказались нужны рабочие, никогда и ни о чем не спрашивающие.
Предприятие успешно работало уже несколько лет. Нефтяники давали бензин и керосин для транспорта и дизель-генератора, Москва – оружие и патроны, а научники – необходимые Кизляку приборы и реактивы, нужные вещества и комплектующие. А отец Петр, в свою очередь, что-то всегда испытывал на детях. То, что, по его мнению, должно их когда-нибудь изменить, сделать более покладистыми в обучении и более сильными бойцами. Черноморов даже не задавался вопросом, что происходит в его храме. Но иной раз оттуда выносили трупы… Конечно, бывшему учителю было по барабану, но эго, оставшееся от маньяка, всегда жутко вопило при этом: а какого хрена ему можно убивать, а Василию нельзя?
Бульдозер остановился, мотор заглох, и Черноморов проснулся. Только во сне он теперь мог окунуться в свою старую жизнь маньяка, ну и по соглашению с Кизляком, один раз в год выбирал себе жертву из числа детей. Василий Степанович потер руки с явным удовольствием: скоро этот момент наступит. А пока…
Бульдозер остановился не просто так. Черноморов, находившийся в спальных апартаментах, оборудованных в передней части фургона, взял трубку телефона, соединенного напрямую с кабиной железного мастодонта.
– Что там, Ларионыч?
– Все! – донесся лаконичный бас водителя. – Дома!
Горицкий монастырь в Переславле-Залесском – место, где душа замирает, а тело отдыхает. Впервые со времен далекого детства Черноморов обрел дом, и он оказался ничем иным, как монастырем, которому было более шестисот лет. Василий частенько приходил в маленькую беседку при северной стене и долго смотрел на большое озеро у подножия холма. Дальний берег еле просматривался, а потому пейзаж был похож на морской. Свежий ветер ерошил волосы и навевал дивные воспоминания из детства, когда однажды Вася побывал на берегу Черного моря. Красота, простор, свобода… и никаких одноклассников, мучающих мальчика изо дня в день. Все было просто отлично, если б отец Петр действительно излечил душу. Но нет. Он загнал в угол того дьявола, что родился на стыке эпох. И теперь этот демон все время рвался наружу, но, закованный Кизляком, не мог найти выход. И эти две ипостаси все время боролись внутри Черноморова. Одна отдыхала, а вторая с надеждой на утоление жажды убийства разыскивала детей, но ничего не могла, тем более убить. Василий однажды пробовал дотронуться до ребенка с этой целью, но сама мысль вызвала внутри такой огонь, что мужчина решался на это только с разрешения старика. Но столь жалкая милостыня, как одобренное Кизляком убийство, не могла удовлетворить жажду, сжигающую его изнутри. Злость копилась и рвалась наружу, ненависть пламенела уже не только к детям, но и к взрослым. И когда-нибудь – Черноморов уже давно мечтал об этом – монстр вырвется из оков старика и взорвет все вокруг!
– Свирид! Виктор! Федор! – крикнул рыжий спящим конвоирам.
– Да, святой отец?
– Детей выводите и по-быстрому приведите в порядок, потом пусть отдыхают до утра! По КУНГам распределите и вещи выдайте. Я к старику.
– А провинившихся?
– На заметку! Но освободить и, как остальных, по койкам. Всеми займусь завтра.
Руслан проснулся в почти полной темноте и долго не мог понять, где он, словно попал в ужасный сон. Казалось, его поместили в темную бочку – руки и ноги затекли оттого, что ребенка связали, – и везли куда-то в наполненном страшным шумом транспорте. Оно и понятно: снаружи ревел бульдозер, платформы сдвоенной фуры терлись друг о друга, жутко скрипя, и рядом еле слышно кто-то похрапывал. А из дальнего угла доносился надрывный кашель и даже плакал кто-то маленький.
Потом Озимов вспомнил все, что произошло накануне, и ребенку захотелось выть от вдруг нахлынувшей безысходности. Но страха не было: его не может появиться у человека, который сутки назад ожидал мучительной смерти вместе с родным городом, когда считанные часы отделяли этот мирок жизни от края пропасти, куда Юрьев-Польский начал скатываться по приходу чужака полторы недели назад. Зато мальчиком владело другое чувство, намного более сильное и волнующее. Оно терзало душу и вызывало зуд в руках, ногах, да и во всем теле. Чувство обреченности. Руслан пока не знал, на что обречены дети, но это ясно ощущалось по поведению Черноморова. По его злости, которую он никогда и не прятал. Нечто более ужасное, чем изувеченные войной монстры, ожидает детей в том месте, куда их везут, словно овец на заклание… Откуда мальчику было знать это выражение? Ведь ни религии не осталось в мире, ни овец. Но именно это ощущение и не давало покоя: их забрали, чтобы что-то с ними сделать. Не просто же так эта фура проделала гигантский путь, собирая детей? Мужики во главе с Черноморовым явно не с добрыми намерениями отбирали их у родителей. Но ради чего?
Озимову выяснять это совсем не хотелось. Но как предотвратить неизбежное? Их же все равно доставят на место. Так что же делать?