– Не знаю. Иногда мне кажется, что у меня сотни возможностей… завязать отношения. Но мы оба уже столько раз делали глупости… – мой голос понижается до шепота, – что упустили свой шанс.

– Анна. – Мер делает паузу. – Это самая тупая вещь, которую я когда-либо слышала.

– Но…

– Но что? Ты любишь его, он любит тебя, и вы живете в самом романтическом городе в мире.

Я трясу головой:

– Все не так просто.

– Тогда зайдем с другой стороны. В тебя влюбился шикарный парень, а ты даже не попытаешься дать ему шанс?



Я скучала по Мередит. По дороге в свою комнату я испытываю смешанные чувства облегчения и грусти. Если бы мы с Сент-Клэром не оказались сегодня вместе после занятий, разве я попыталась бы извиниться? Наверное, нет. Скоро мы окончим школу, наши пути разойдутся, и дружба умрет навсегда.

Только не это. До меня доходит ужасная правда.

Как я могла это упустить? Это ведь так похоже на… Просто одно и то же.

Бридж ничего не могла поделать. Парень, который ей нравился, был рядом, а я нет, они влюбились друг в друга, и она ничего не могла с этим поделать. А я винила ее все это время. Заставила ее испытывать вину за чувство, которое она не могла контролировать. И даже не попыталась выслушать ее, не ответила ни на один звонок или имейл. Но она все не бросала попыток. И вот я опять вспоминаю слова Мэтта и Рашми. Я действительно бросаю своих друзей.

Я достаю чемодан и открываю передний карман. Он еще здесь. Игрушечный мост. Немного помятая коробочка, упакованная в красно-белую бумагу. А затем я сочиняю самое трудное письмо в своей жизни. И надеюсь, что Бридж меня простит.

Глава сорок четвертая

Конец недели выдается спокойным. Я отправляю подарок Бридж, возвращаюсь за столик к друзьям и отбываю последние дни наказания. Мы с Сент-Клэром до сих пор так и не поговорили. Нет, мы, конечно, немножко говорили, но только не о важном. Чаще всего мы сидим рядом друг с другом молча. И это очень глупо.

Но ломать старые привычки не так-то просто.

После занятий Сент-Клэр собирается очень медленно, чтобы я успела уйти первой. Думаю, мы пришли к одному и тому же выводу. Даже если мы попытаемся снова начать отношения, у нас нет будущего. Школа вскоре останется позади. На следующий год я поеду в Государственный университет Сан-Франциско, изучать теорию кино и критику, а вот куда поступил Сент-Клэр, он до сих пор не сказал. Я прямо спрашиваю его об этом в пятницу, но он бурчит, что не хочет об этом говорить.

По крайней мере, я не единственная, кто понимает, что меняться тяжело.

В субботу, в кинотеатре «мамули и бассет-хаунда» крутят мой любимый фильм Софии Копполы «Трудности перевода». Я здороваюсь со знакомым мужчиной и Пусой и проскальзываю на свое обычное место. В кинотеатре я смотрю этот фильм впервые. Сходство сюжета с моей жизнью невозможно не заметить.

Это история о двух американцах, мужчине средних лет и юной девушке, которые потерялись в Токио. Они стараются понять особенности страны, в которой оказались, и разобраться со своей личной жизнью, которая, похоже, летит под откос. А затем они встречаются, и у них возникает новая проблема – их влечет друг к другу все сильнее и сильнее, хотя оба понимают, что их отношения невозможны.

Это история об одиночестве, а еще о дружбе. О том, как стать тем единственным, в ком нуждается другой человек. В одной сцене девушка спрашивает мужчину: «Когда-нибудь станет легче?» Сначала он отвечает «нет», потом «да», а потом добавляет: «Уже становится». В конце он говорит: «Чем больше ты понимаешь, кто ты есть и чего хочешь, тем меньше расстраиваешься из-за ерунды».

И в этот момент я понимаю… что все нормально. Нормально, что мы с Сент-Клэром никогда не выйдем за рамки дружбы. Его дружба сделала меня сильной, и спасибо ему за это. Он вытащил меня из комнаты и показал, что значит быть независимой. Иными словами, он был именно тем человеком, в котором я нуждалась. Я этого не забуду. И уж точно не хочу это потерять.

Фильм закончился, и вот я в туалете – разглядываю в зеркале свою прядку. В последний раз мама подкрашивала ее на Рождество. Теперь мне предстоит научиться делать это самой. Я действительно хочу научиться краситься. Заглядываю в ближайший «Моноприкс», чтобы купить краску для волос, выхожу и замечаю на другой стороне улицы знакомое лицо.

Не могу поверить своим глазам. Сент-Клэр.

Он стоит, засунув руки в карманы, и озирается по сторонам, словно кого-то ждет. Мое сердце уходит в пятки. Он знает, что София Коппола – мой любимый режиссер. Знает, что я пойду по этой улице, и ждет меня. Пришло время поговорить. Я несусь к нему по пешеходному переходу, счастливая, как никогда. И уже собираюсь окликнуть его по имени, как вдруг понимаю, что Этьен больше не один.

К нему присоединился немолодой джентльмен. Приятный мужчина стоит в до боли знакомой позе. Сент-Клэр говорит по-французски. Конечно, я слишком далеко, чтобы слышать, но губы его двигаются очень характерно для французской речи. Жесты и язык тела меняются, становятся более текучими. Мимо проходит группа мужчин, на время закрывая невысокого Сент-Клэра.

Секундочку. Этот мужчина тоже невысокий.

До меня доходит, что передо мной отец Сент-Клэра. Я присматриваюсь. Одет с иголочки, очень по-парижски. Волосы того же оттенка, но с серебряными прядками, только стрижка более аккуратная и короткая. От него исходит аура уверенности, ему хочется доверять, а вот Сент-Клэр, наоборот, кажется нерешительным.

Мне стыдно. Опять я наступаю на те же грабли. Мир не крутится вокруг меня. Я ныряю под знак метро, но все же остаюсь в пределах слышимости. Чувство вины накатывает с новой силой. Мне лучше уйти, но… главная тайна Сент-Клэра прямо передо мной.

– Почему ты не подал заявку? – спрашивает его отец. – Это надо было сделать три недели назад. Мне будет трудно убедить их принять тебя.

– Я не хочу здесь оставаться, – отвечает Сент-Клэр. – Хочу вернуться в Калифорнию.

– Ты ненавидишь Калифорнию.

– Я собираюсь поступать в Беркли!

– Ты не знаешь, чего хочешь! Ты такой же, как она. Ленивый и эгоцентричный. Ты не умеешь принимать решения. Тебе нужен тот, кто будет принимать их за тебя, и я приказываю тебе остаться во Франции.

– Я не собираюсь оставаться в этой чертовой Франции, понятно? – Сент-Клэр переходит на английский. – Я не останусь здесь с тобой! Ты все время дышишь мне в затылок!

И тут до меня доходит. Я подслушала весь их разговор.

На французском.

Ох!

– Как ты смеешь говорить со мной в таком тоне? – Отец Сент-Клэра в ярости. – И к тому же в общественном месте! Тебе нужно вбить в голову…

Сент-Клэр переходит снова на французский:

– Ну давай попробуй. Здесь, на глазах у всех. – Он подставляет щеку. – Что же ты не пробуешь, папа?

– Почему ты…

– Месье Сент-Клэр! – кричит с противоположного конца улицы женщина в платье с глубоким декольте.

Сент-Клэр и его отец удивленно оборачиваются.

Месье Сент-Клэр. Так женщина обращается к отцу Этьена. Как странно.

Она медленно подходит и целует мужчину в обе щеки. Тот мгновенно цепляет на лицо приятную улыбку. Его поведение кардинально меняется, когда он представляет женщине своего сына. Незнакомка явно слышит о сыне в первый раз и потому сильно удивлена, а Этьен хмурится. Отец и женщина оживленно болтают, совершенно забыв об Этьене. Он скрещивает руки на груди. Убирает их. Шаркает ногами. Прячет руки в карманы, достает…

У меня ком подкатывает к горлу.

Его отец продолжает флиртовать с той женщиной. Она касается его плеча, подается вперед. Мужчина одаривает ее ослепительной улыбкой – улыбкой Сент-Клэра, – и мне странно видеть ее на лице другого человека. И в этот миг я понимаю, что Мер и Джош говорили правду. Отец Этьена просто душка. Он обладает природным обаянием, как и его сын. Женщина продолжает флиртовать, и Этьен уходит прочь. Они даже не замечают этого. Неужели Этьен плачет?

Я наклоняюсь вперед, чтобы лучше все видеть, и обнаруживаю, что Этьен смотрит прямо на меня.

О нет. Нет, нет, НЕТ.

Этьен останавливается:

– Анна?

– Мм… Привет. – Мое лицо пылает.

Смущение на лице парня сменяется злостью.

– Ты что, все слышала?

– Прости…

– Не могу поверить, что ты подслушивала!

– Это вышло случайно. Я проходила мимо и… увидела тебя там. Я столько слышала о твоем отце, что мне стало любопытно. Прости.

– Что ж, – говорит Этьен. – Надеюсь, увиденное оправдало твои самые смелые ожидания.

Он проходит мимо, но я хватаю его за руку:

– Подожди! Я ведь даже не говорю по-французски, забыл?

– Можешь пообещать, – медленно произносит он, – что ты не поняла ни единого слова из нашего разговора?

Я отпускаю его руку:

– Нет. Я слышала, что ты сказал. Я все слышала.

Сент-Клэр не двигается. Он разглядывает тротуар, но вроде не злится. Он смущен.

– Эй! – Я касаюсь его руки. – Все нормально.

– Анна, в этом нет ничего нормального. – Парень кивает в сторону отца, который до сих пор флиртует со своей знакомой. И даже не заметил, что его сын исчез.

– Нет, – отвечаю я, на ходу придумывая новый довод, – но ты сам говорил мне, что семью не выбирают. Эта относится и к тебе, ты же знаешь.

Этьен смотрит на меня так пристально, что я боюсь, мне не хватит воздуха. Я собираю все храбрость в кулак и беру его под руку. Увожу прочь. Мы проходим квартал, и я усаживаю его на скамейку возле кафе с бледно-зелеными ставнями. Маленький мальчик внутри отдергивает шторы и смотрит на нас.

– Расскажи мне об отце.

Этьен напрягается.

– Расскажи мне о своем отце, – повторяю я.

– Я ненавижу его, – тихо говорит Этьен. – Ненавижу всем своим существом. Ненавижу за то, что он сделал с моей матерью и делает со мной. Ненавижу встречать его каждый раз с новой женщиной, а еще я ненавижу, что они все считают его замечательным, обаятельным малым, хотя на самом деле он развратный ублюдок, который не в состоянии обсудить мое образование – только унизить.

– Он выбрал колледж за тебя. Вот почему ты не хочешь об этом говорить.

– Он не хочет, чтобы я был рядом с ней. Он хочет разлучить нас, потому что вместе мы сильнее, чем он.

Я наклоняюсь и сжимаю ладонь парня:

– Сент-Клэр, ты уже сильнее, чем он.

– Ты не понимаешь. – Он вырывает ладонь. – Мы с мамой зависим от него. Во всем! У него все деньги, и если он будет нами недоволен, мама окажется на улице.

Я смущена.

– А как же ее картины? – тихо спрашиваю я.

Сент-Клэр фыркает:

– Они не приносят денег. К тому же те небольшие средства, которые ей все-таки удалось выручить от продажи своих полотен, тоже оказались под контролем отца.

Я на мгновение замолкаю. Я считала, что большинство наших проблем возникает из-за нежелания Этьена говорить, но это не так. Не в том случае, когда правда столь ужасна. Отец издевался над ним всю его жизнь.

– Ты должен дать ему отпор.

– Тебе легко говорить…

– Нет, мне не легко говорить! Мне не легко видеть тебя в таком состоянии. Но ты не можешь позволить ему выиграть. Ты должен быть умнее его, должен побить его на его же поле.

– На его поле? – Этьен разражается горьким смехом. – Нет, спасибо. Я не стану играть по его правилам.

Мой мозг лихорадочно работает.

– Послушай меня, в ту секунду, когда появилась та женщина, его поведение кардинально изменилось…

– О, ты заметила?

– Заткнись и слушай меня, Сент-Клэр. Вот что ты должен делать. Возвращайся к ним прямо сейчас и, если это женщина все еще там, скажи ей, как ты счастлив, что отец отправляет тебя в Беркли… – Этьен пытается меня перебить, но я его прерываю: – А потом ты пойдешь в его арт-галерею и расскажешь всем его работникам о том, как ты счастлив, что отец отправляет тебе в Беркли. Затем звонишь бабушке и дедушке и говоришь о том, как ты счастлив, что отец отправляет тебя в Беркли. А затем ты повторишь это его соседям, его бакалейщику, мужику, который продает ему сигареты, ВСЕМ в его жизни, чтобы все знали, как ты счастлив, что отец отправляет тебя в Беркли.

Этьен закусывает ноготь на большом пальце.

– Он будет чертовски взбешен, – продолжаю я, – и я бы не хотела поменяться с тобой местами ни на секунду. Но твой отец – человек, который во главу угла ставит приличия. Так как же он поступит? Отправит тебя в Беркли, чтобы сохранить лицо.

Сент-Клэр задумывается.

– Это сумасшествие, но… да, может сработать.

– Знаешь, тебе не обязательно решать все проблемы в одиночку. Для этого и существуют друзья. – Я улыбаюсь и выразительно стреляю глазками.

Этьен трясет головой, собираясь что-то сказать.

– ИДИ! – говорю я. – Торопись, пока она еще там!

Сент-Клэр снова колеблется, и я подталкиваю его вперед:

– Иди. Иди, иди, иди!

Он трет шею:

– Спасибо.

– Иди.

Он уходит.

Глава сорок пятая

Я возвращаюсь в общежитие. Мне не терпится узнать, как все прошло, но Сент-Клэр должен сам разобраться с отцом. Выстоять в этой битве. Мое внимание привлекает лежащая на туалетном столике стеклянная бусина в форме банана, я беру ее в руку и разглядываю. Он подарил мне так много подарков в этом году – бусину, блокнот для левшей, канадский флаг. Пора бы уже отплатить ему тем же. Надеюсь, моя идея выгорит.

Я решаю приступить к домашней работе. Пролистываю бумажки и нахожу задание по английскому. Наша последняя тема, поэзия. Сборник Неруды. Он стоит на своем месте на книжной полке с самого Дня благодарения. Это ведь учебный материал, не так ли? Или просто очередной подарок?

Неправильно. Совсем, совсем неправильно.

То есть да, это учебное пособие, но еще и сборник любовной лирики. Очень даже эротичной лирики. Разве он стал бы дарить подобную книгу просто так? Тогда он мог бы подарить мне книгу Бананы Есимото. Или один из учебников по переводу.

Но он купил мне сборник любовной поэзии.

Я открываю форзац и сразу же замечаю штамп. ШЕКСПИР И КОМПАНИЯ, НУЛЕВОЙ КИЛОМЕТР, ПАРИЖ. И сразу вспоминаю звезду и нашу первую ночь. Как я влюбляюсь в него. А потом звезду в День благодарения. И опять как я влюбляюсь в него. А затем я возвращаюсь в свою комнату и смотрю на эту совершившую путешествие во времени книгу. Почему он просто не сказал мне? Почему я не открыла ее на прошлое Рождество, как он меня об этом просил? И вдруг понимаю, что мне необходимо было вернуться к нулевой точке.

Остается всего несколько недель в Париже, а я так и не побывала в Нотр-Даме. Что я делаю в общежитии в субботу днем?

На ходу надевая туфли, я выскакиваю из общежития и бегу по улицам со скоростью звука. Мне не успеть. Но я должна быть там. Сейчас же. Не могу это объяснить.

Виды города мелькают один за одним, пока я бегу вдоль Сены на остров Сите, но на этот раз мне не до них. От собора, как всегда, захватывает дух. Возле нулевой точки сгрудилась толпа туристов, но я не дожидаюсь своей очереди. Лишь проталкиваюсь, проталкиваюсь, проталкиваюсь дальше, пока не оказываюсь внутри.

И вновь Париж лишает меня дара речи.

Высокий сводчатый потолок, замысловатые витражи, статуи из золота и мрамора, искусная роспись по дереву… Нотр-Дам потрясает. Органная музыка и гул голосов обволакивают. Теплый аромат горящих свечей витает в воздухе. И я никогда не видела ничего более нежного, чем разноцветное сияние, льющееся из окон-розеток.

Восторженный гид проходит мимо меня, размахивая руками:

– Только представьте! В начале девятнадцатого века этот собор пребывал в столь плачевном состоянии, что городская администрация подумывала его снести. К счастью для нас, Виктор Гюго услышал о планах сноса здания и написал «Горбуна из Нотр-Дама», чтобы пробудить интерес к славной истории собора. И, ей-богу, это сработало! Парижане выступили за сохранение собора, здание отреставрировали и довели до великолепнейшего состояния, в котором оно пребывает и по сей день.

Я с улыбкой прохожу мимо, гадая, какое здание мог бы попытаться спасти мой отец с помощью своего творчества. Возможно, бейсбольный стадион. Или «Бургер Кинг». Я разглядываю алтарь и статую Девы Марии. От них веет умиротворением, но я неугомонна.

Я изучаю путеводитель, и мое внимание привлекают слова «Галерея химер».

Химера. Горгульи. Ну конечно!

Нужно подняться выше и посмотреть на панораму города, раз уж я здесь. Вход в башни, на самый верх Нотр-Дама, слева от главного входа.

Пока я покупаю билет, мне чудится, будто кто-то зовет меня по имени. Я оглядываюсь, но не вижу ни одного знакомого лица.

Я карабкаюсь по ступеням.

Первая площадка ведет к магазину сувениров, поэтому я поднимаюсь выше. Выше. Еще выше. Уф. Здесь, конечно, уйма ступенек. Но это не проблема. Я уже достаточно набегалась по Парижу. Я в хорошей форме.

Господи, эта лестница когда-нибудь закончится?

Что, ЕЩЕ СТУПЕНИ?

Это просто издевательство. Никогда не куплю себе дом с лестницей.

У нас в Атланте нет ступенек даже возле входной двери, так, небольшой наклончик. С каждым шагом я ненавижу горгулий все сильнее и сильнее, а потом добираюсь до выхода и…

Действительно оказываюсь наверху. Я перехожу по забитой туристами галерее из Северной башни в Южную. А вот и мой район! И Пантеон! Его огромный купол производит впечатление даже отсюда, но туристы вовсю фотографируют горгулий.

Нет. Не горгулий. Химер.

Сент-Клэр однажды сказал мне, что большинство людей под словом «горгулья» подразумевают химер. Горгульи – это тощие твари, которые крепились горизонтально к стене дома и использовались в качестве водостока. А вот зачем нужны химеры, я не помню. Может, они защищали собор? Отпугивали демонов? Будь Сент-Клэр здесь, он бы мне рассказал. Хочется ему позвонить, но, наверное, он все еще занят с отцом. Не стоит беспокоить его.

Галерея химер действительно клевая. Статуи полулюдей-полузверей, гротескные фантастические создания с клювами, крыльями и хвостами.

Мне больше всего нравится тот, что сжал голову ладонями и высунул язык, созерцая город. А может, он просто несчастен? Или грустит? Я заглядываю в колокольню. А там… большой колокол.

Что я здесь делаю?

Возле очередной лестницы стоит охрана. Я делаю глубокий вдох. «Бон суар», – говорю я. Охранник улыбается и пропускает меня. Я проскальзываю внутрь. Впереди крутая спиральная лестница, которая становится все уже и уже по мере подъема. Каменные стены очень холодные. Впервые за день меня охватывает страх падения. Какое счастье, что я одна. Если кто-то начнет спускаться и он окажется хоть чуть-чуть крупнее меня, я не представляю, как мы разойдемся. Сердце стучит все быстрее, шаги эхом отдаются в ушах, и я начинаю переживать, не совершила ли ошибку, когда…

Я уже там. На вершине Парижа.

Как и в Галерее химер, здесь установлена защитная сетка, чтобы никто не выпал или не спрыгнул с крыши. Высота такая, что я весьма благодарна тем, кто установил ограждение.

И пока я одна, я просто сажусь в тихий угол и рассматриваю город.

Скоро я уеду. Интересно, что сказал бы отец, увидев, как трудно мне распрощаться с этим городом. А ведь я делала все, чтобы остаться в Атланте. Отец, конечно, желал мне добра. Глядя, как лодочки скользят вниз по Сене, а Эйфелева башня возвышается над Марсовым полем, я наконец это осознаю. Шум на лестнице застает меня врасплох – дикий крик и топот ног. Кто-то взбегает по лестнице. А я здесь одна.

Расслабься, Анна. Это наверняка какой-нибудь турист.

Бегущий турист?

Я готовлюсь к вторжению, и оно тут же происходит. На смотровую площадку врывается мужчина. На нем подростковые спортивные шорты в обтяжку и кроссовки для бега. Неужто он поднялся по лестнице ради забавы? Не замечая моего присутствия, мужчина делает упражнения на растяжку, скачет на месте в течение тридцати секунд и стрелой уносится вниз.

Как странно.

Я усаживаюсь обратно, и вдруг вновь раздается крик. Я подскакиваю. Зачем этому бегуну так орать? Наверное, там есть еще один человек, которого этот бегун напугал, и тот боится упасть. Как бы то ни было, крик стихает. Я вспоминаю Сент-Клэра с его страхом высоты. А вдруг этот человек попал в ловушку? Со все возрастающим ужасом я понимаю, что кто-то действительно мог упасть.

И бросаюсь вниз по лестнице. «Хеллоу? Бонжур? Ка ва?» Никто не отвечает.

Я спускаюсь еще на несколько пролетов, недоумевая, почему этим занимаюсь я, а не охрана.

– Есть там кто-нибудь? Вам нужна помощь?

Снизу доносится странный шорох, и я продолжаю аккуратно спускаться.

– Хеллоу?

Должно быть, он не знает английского. Наконец я различаю учащенное дыхание. Он прямо подо мной, нужно лишь повернуть за угол…

Я кричу. Он кричит.

Глава сорок шестая

– Какого черта ты здесь делаешь? Боже, Сент-Клэр! Я чуть не обделалась от страха.

Он садится на корточки и касается ступенек, взволнованный больше, чем когда-либо.

– Зачем ты пошла вниз? – огрызается он.

– Я пыталась помочь. Услышала крик. Подумала, что, возможно, кому-то плохо.

Сент-Клэр густо краснеет.

– Нет. Мне не плохо.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я в очередной раз, но парень молчит. – По крайней мере, позволь мне помочь.

Сент-Клэр встает, и его ноги дрожат, как у новорожденного ягненка.

– Я в порядке.

– Нет. Ты совершенно точно не в порядке. Дай мне руку.

Сент-Клэр сопротивляется, но я хватаю его и быстро тащу вниз.

– Подожди. – Он смотрит наверх и сглатывает. – Я хочу увидеть вершину.

Я окидываю его самым скептическим взглядом, на который только способна:

– Ну конечно.

– Нет, – со все возрастающей решимостью говорит Сент-Клэр. – Я хочу увидеть вершину.

– Прекрасно, идем. – Я отпускаю его ладонь.

Он просто стоит. Я снова беру его за руку:

– Ну же, идем.

Подъем выходит медленный. Какое счастье, что за нами никого нет. Мы молчим, но Сент-Клэр до боли сжимает мою руку.

– Почти у цели. Ты молодец, просто молодец.

– Зат… кнись.

Наверное, мне стоило бы столкнуть его с лестницы.

В конце концов мы достигаем вершины. Я отпускаю его ладонь, и Сент-Клэр оседает на пол. Я даю ему несколько минут.

– Ты в порядке?

– Да, – жалко произносит он.

Я не знаю, что делать дальше. Я застряла на малюсенькой крыше в центре Парижа с лучшим другом, который: (А) боится высоты и (Б), по-видимому, сильно зол на меня. И я понятия не имею, зачем он вообще сюда приперся. Я занимаю свое место и, устремляя взор на речные суда, спрашиваю в третий раз:

– Что ты здесь делаешь?

Сент-Клэр делает глубокий вдох:

– Я пришел за тобой.

– И как же, скажи на милость, ты узнал, что я здесь?

– Просто увидел. – Сент-Клэр делает паузу. – Я пришел загадать желание, стоял на нулевой точке и увидел, как ты входишь в башню. Я звал тебя, и ты оглянулась, но не увидела меня.

– И ты решил просто… подняться?

Я так и не могу до конца ему поверить, несмотря на очевидные доказательства. Должно быть, ему понадобились сверхчеловеческие силы, чтобы преодолеть первый лестничный пролет в одиночку.

– Пришлось. Я не мог ждать, когда ты спустишься, больше не мог. Мне нужно было увидеться с тобой немедленно. Я должен знать…

Сент-Клэр замолкает, и мой пульс учащается. Что, что, что?

– Почему ты мне соврала?

Вопрос вгоняет меня в ступор. Я ожидала чего-то другого. Никакой надежды. Сент-Клэр по-прежнему сидит на полу, но теперь, не отрываясь, смотрит на меня огромными грустными глазами. Я смущена.

– Прости, я не понимаю, что…

– Ноябрь. Блинная. Я спросил тебя, не говорили ли мы о чем-то странном, когда я валялся пьяный в твоей комнате. Говорил ли я что-нибудь о наших отношениях или отношениях с Элли. И ты сказала, что нет.

О мой Бог!

– Откуда ты узнал?

– Джош рассказал.

– Когда?

– В ноябре.

Я ошеломлена.

– Я… Я… – У меня пересыхает в горле. – Если бы ты только видел свое лицо в тот день. В ресторане. Как я могла тебе сказать? Особенно после того, что случилось с твоей мамой…

– Но если бы ты решилась, я бы не потратил впустую все эти месяцы. Я подумал, что ты отшила меня. Решил, что я тебе неинтересен.

– Но ты был пьян! У тебя была девушка! Что, по-твоему, я должна была делать? Господи, Сент-Клэр, я даже не была уверена, всерьез ты это говоришь или нет.

– Конечно же всерьез. – Он встает на трясущихся ногах.

– Осторожней!

Шаг. Шаг. Шаг. Он ковыляет ко мне, и я хватаю его за руку, чтобы помочь. Мы так близко к краю. Он садится рядом со мной и сильно сжимает мою руку:

– Я говорил всерьез, Анна. Всерьез.

– Я не по…

Он выходит из себя:

– Я сказал, что люблю тебя! Я любил тебя весь этот чертов год!

Мой мозг закипает.

– Но Элли…

– Я изменял ей каждый день. Мечтал о тебе снова и снова, хотя и не должен был. Она ничто по сравнению с тобой. Я никогда и ни к кому не испытывал ничего подобного…

– Но…

– Первый день в школе… – Парень пододвигается ближе. – Мы стали партнерами по лабораторным не случайно. Я видел, что профессор Уэйкфилд назначает пары в зависимости от места, поэтому специально наклонился одолжить карандаш в тот момент, когда профессор проходил мимо. Чтобы он решил, будто мы сидим рядом. Анна, я хотел быть твоим партнером с самого первого дня.

– Но… – Мои мысли путаются.

– Я купил тебе сборник любовной поэзии! Я так люблю тебя, «как любят втайне тьму, меж тенью и душой»[37].

Я непонимающе моргаю.

– Неруда. Это цитата. Господи, – он стонет, – ну почему ты его даже не открыла?

– Потому что ты сказал, что это для школы.

– А еще я говорил, что ты красавица. И спал в твоей кровати.

– Ты даже не пошевелился! И у тебя была девушка!

– Каким бы ужасным парнем я ни был, я бы не стал ей изменять. Но я думал, ты все понимаешь. Хоть я и был с ней, я думал, ты все понимаешь.

Мы ходим кругами.

– И как я должна была понять, если ты ничего не говорил?

– Но ты тоже ничего не говорила. Что я должен был думать?

– У тебя была Элли!

– А у тебя Тоф! И Дэйв!

Я замолкаю. Лишь разглядываю крыши Парижа и смаргиваю слезы.

Сент-Клэр касается моей щеки, побуждая взглянуть на него. Я делаю вдох.

– Анна, прости за то, что случилось в Люксембургском саду. Не за поцелуй – он был лучшим в моей жизни, – а за то, что я не сказал тебе, почему убежал. Я погнался за Мередит из-за тебя.

«Прикоснись ко мне. Пожалуйста, прикоснись ко мне снова».

– Я мог думать лишь о том, что этот ублюдок вытворил с тобой на прошлое Рождество. Тоф ведь ни разу не пытался все тебе объяснить или извиниться. Разве я мог так поступить с Мер? Нужно было позвонить тебе, прежде чем идти к Элли, но я так хотел покончить с этим раз и навсегда, что просто не догадался.

Я тянусь к нему:

– Сент-Клэр…

Он отстраняется:

– И еще. Почему ты больше не зовешь меня Этьеном?

– Но… тебя ведь никто так не зовет. Это странно. Разве нет?

– Нет. Не странно. – Он грустнеет. – Каждый раз, как ты называешь меня Сент-Клэром, ты словно отказываешься от меня снова и снова.

– Я никогда не отказывалась от тебя.

– Еще как отказалась. Ради Дэйва, – ядовито шипит он.

– А ты бросил меня ради Элли в мой день рождения. Я не понимаю… Если ты так сильно меня любил, почему с ней не порвал?

Сент-Клэр смотрит на реку:

– Я был в замешательстве. И вел себя как идиот.

– Это уж точно.

– Я это заслужил.

– Да. Заслужил. – Я делаю паузу. – Но я тоже вела себя как дурочка. Ты был прав. Насчет… одиночества.

Мы сидим в тишине.

– Я тут недавно думал, – говорит Сент-Клэр, – об отце и матери. Как она ему уступает. Не хочет от него уходить. За это я ненавижу ее ничуть не меньше, чем люблю. Я не понимаю, почему она не хочет самостоятельности, почему не борется за свои желания. Но при этом я всегда поступал точно так же. Я ничем не лучше нее.

Я качаю головой:

– Ты не такой.

– Такой. Но теперь хочу измениться. Я хочу делать то, что действительно хочу. – Он вновь поворачивается ко мне, его лицо взволнованно. – Я сказал друзьям отца, что в следующем году буду учиться в Беркли. И это сработало. Он очень, очень зол на меня, но это сработало. Ты предложила мне сыграть на его гордости. Ты была права.

– Значит, – осторожно говорю я, не осмеливаясь в это поверить, – ты едешь в Калифорнию?

– Придется.

– И это правильно. – Я сглатываю комок. – Ради мамы.

– Ради тебя. Поездом я смогу добираться до твоего вуза за двадцать минут и каждый вечер буду к тебе приезжать.

Буду мотаться туда-сюда хоть по десять раз, лишь бы быть рядом с тобой каждый вечер…

Его слова… Картинка получается уж слишком идеальной. Должно быть, случилось недопонимание, конечно, все дело в недопонимании…

– Ты самая невероятная девушка, которую я когда-либо знал. Ты красивая и умная и смешишь меня, как никто другой. И я могу с тобой говорить. И я понимаю, что после всего случившегося не заслуживаю тебя, но… В общем, я пытаюсь сказать, что люблю тебя, Анна. Очень-очень.

Я задерживаю дыхание. В глазах стоят слезы.

Сент-Клэр понимает меня неправильно:

– О господи! Неужели я снова все испортил? Я не собирался вот так на тебя нападать. То есть собирался, но… ладно. – Его голос дрожит. – Я пойду. Или, если хочешь, можешь спуститься первой, а я потом… и обещаю, что никогда тебя больше не побеспокою…

Сент-Клэр начинает вставать, но я хватаю его за руку:

– Нет!

Он замирает:

– Мне так жаль. Я вовсе не хотел тебя обидеть.

Я провожу пальцами по его щеке. Он неподвижен, точно статуя.

– Пожалуйста, перестань извиняться, Этьен.

– Повтори мое имя еще раз, – шепчет он.

Я закрываю глаза и подаюсь вперед:

– Этьен.

Он берет меня за руки. И мои ладони идеально ложатся в его.