Девушка чувствовала себя неспособной повернуть как направо, так и налево, но ей не хотелось его ослушаться.
Не в такой ясной, отчетливой форме, но эти мысли теснятся в душе царевны.
— Все равно. Огибай стол. Поступай с рулем, как с поводом: натягиваешь с одной стороны, ослабляешь с другой, и машина поворачивает.
И свою тоску, свое предчувствие печального будущего она связывает только с сестрой Софьей, ее винит во всем. Уж если ей все верили, она должна была дойти до цели, не останавливаясь ни перед чем… Мало ли есть средств? Можно проникнуть и в терем Натальи, и в покои Петра… Не бессмертные же они… Грех, правда, великий грех… Так всякий грех замолить можно. И, наконец, расплата за грех еще не скоро будет, там, в иной жизни. А прожить так, как теперь, придется много лет… Это же хуже ада… И во всем — Софья виновата…
Инстинктивно Эмили поднесла правую руку к груди, а заодно и руль, который повернул колесо. Легонько отклонившись вбок, велосипед вместе со всадницей повернул направо. Так они доехали до угла стола.
А Софья, которая думает почти то же, что и сестра, и тоже винит себя теперь в нерешительности, молча шагает мимо сестер и только больнее сжимает, ломает себе пальцы; порой — подносит их к губам, схватывает зубами и зажимает почти до крови, чтобы не дать вырваться бешеному, злобному рыданью, подступающему к самому горлу, от которого грудь так и ходит ходуном.
— Тот же маневр, только в другую сторону, — скомандовал Джейсон.
За дверью послышались шаги и голоса.
Эмили выпрямила правую руку, отчего велосипед на этот раз отклонился влево, и они благополучно обогнули угол стола.
Вздрогнули царевны. Неужели это идут за ними от Нарышкиных? Узнали, конечно, о сношениях со стрельцами, с боярами. И, пользуясь удачей, властью, попавшей к ним в руки, отвезут всех в монастырь, заставят насильно постричься…
Соскользнув с сиденья, плохо зафиксированный кончик которого ее неприятно покалывал, она захотела вернуться в прежнее положение и сделала упор на ноги, с силой нажав на педали. Машина рванула вперед. Видя это, Джейсон потребовал, чтобы она сбавила скорость — в любом случае ей следовало научиться торможению.
Это опасение сразу охватило всех сестер. Шесть сердец забилось с тревогой и страхом, широко раскрылось шесть пар глаз.
— Крути педали назад, — приказал он.
Софья остановилась, Екатерина даже книгу уронила, вздрогнув. Остальные — застыли на своих местах.
— Как это?
Но сейчас же прозвучал знакомый голос Анны Хитрово, творящей входную молитву. Вошла она и Иван Милославский.
— Ну в обратную сторону.
Пока вошедшие закрывали за собою невысокую тяжелую дверь, в полуосвещенной комнате рядом обрисовались еще и другие фигуры, женские и мужские. Но те остались за порогом.
Таким способом, подумал он, ей удастся затормозить менее резко, чем воспользовавшись ручным тормозом. Но ноги Эмили уже почти приобрели автоматизм, и ей трудно было его преодолеть: она продолжала крутить педали по-прежнему, и скорость еще больше возросла.
Так она сделала десяток кругов вокруг стола.
— Што пригорюнились, касатки мои, царевны-государыни? Али жалко брата-государя, в Бозе почившего Федора, света нашего Алексеевича? — запричитала протяжным, плаксивым голосом Хитрово. — Смирение подобает во скорбях. Не тужите, не печальте душеньку святую, новопреставленную. Чай, ведаете, до сорочин до самых круг нас летает чистая душенька. Скорбь вашу видит — и сама скорбить почнет… Не надо. Божья воля творитца. Грех роптать на нее. Горе-то — поручь с радостью шествует. Вот новый государь у нас есть… Юный царь Петр Алексеевич. Только што, Господь привел, здоровали мы ево, красавчика милова, на царстве. А там, слышь, толкуют: вам, государыни, и поспеть не довелося челом ударить брату государю на ево новом царстве. Я сказываю: в горести по брате, в слезах царевны-государыни… Може, пошли себя обрядить: достойно бы, с ясным лицом, не в обыденном наряде государю бы кланятца. А злые люди зло и толкуют. «Гордени-де царевны… Не по серцу им, што их единоутробный брат Иван не воцарился… И ушли потому…». Эки люди завистники. Адовы смутители. Ссорить бы им только родных, смуту заводить в семье царской… Ну слыханное ли дело? Как скажешь, Софьюшка? Ты у нас — самая разумница слывешь. Такое делать и говорить можно ли?.. На рожон чево прати, коли не мочно ево сломати. Верно ли?..
Девушка видела, что блюда и прочая утварь на столе завертелись все быстрее и быстрее, пока все не превратилось в головокружительную череду расплывчатых образов.
Софья, как и все царевны, хорошо поняла смысл причитаний Хитрово. Они ясно сознавали, что поступили неосторожно. И за это были наказаны минутою панического страха, сейчас пережитою сестрами.
Наматывая круги, с каждым разом увеличивая скорость, Эмили постаралась сконцентрировать зрение, чтобы найти какой-нибудь выход и освободиться от чувства, что она превратилась во флюгер, бешено вращающийся вокруг своей оси. Единственным прямым путем для нее был «фарфоровый коридор», куда Джейсон преградил ей доступ, маша руками и приказывая остановиться.
Кроме Софьи — остальные царевны поспешно двинулись к дверям.
Решение неожиданно пришло от миссис Брук: опасаясь, что юная ученица сшибет ее с ног, перевернет и, не дай бог, изуродует, у экономки хватило духа открыть запасную дверь, выходившую на задний двор, и выбежать.
— Ахти мне… Правда твоя, Петровна… Наряд скорее бы сменить… Идем, сестрички, поклонимся… Воздадим «Кесарево — Кесареви», — первая откликнулась Евдокия.
Велосипед немедленно устремился за ней, словно он ее преследовал, издавая непрерывно дребезжащий звук — для Эмили пришло время познакомиться со звонком.
Но Софья, сделав движение, как бы желая удержать сестер, заговорила напряженным, нервным голосом:
— Поспеем, куды спешить. Минули годы наши, штобы в жмурки играть. И там знают: каково легко нам челом им добить?.. И нам ведомо: милее было бы роденьке нашей царской и вовсе нас не видать, ничем челобитья примать наши… Не из камня мы тесанные, не малеванные. Люди живые, душа у нас… Куклу вон ребячью за тесьму дерни — она руками замашет, ногами запляшет… Али и нас ты, Петровна, так наладить сбираешься?.. Пожди, поклонимся идолам… В себя дай прийти. Скажи вот лучче, старая ты, розумная… И ты, дядя… Правда есть ли на земле? Закон людской да Божий не то подлым людям, черни всей, а и нам, царям, вам, боярам, исполнять надо ли? А закон што говорит?.. Молодшему поперед старшова на трон сесть — вместно ли то? Собрались горла широкие перед Красным крыльцом, крикнули: «Петра волим царем…». Што ж, он и царь?! А крикнули б они: «Тереньку-конюха царем…»? Так и сотворить надо боярству всему московскому, преславному, патриарху и клиру духовному, пресветлому?.. Скажи, боярыня?.. Ответ дай, дядя!
В конце двора между двумя гранитными столбами находился шлагбаум с противовесом, вроде тех, что используются на железнодорожных переездах. Джейсон, любивший поезда и все, что с ними связано, купил его, когда железнодорожная компания «Халл энд Барнсли рэйлвэй» выставила на торги вышедшее из употребления оборудование. Из-за значительной инерции противовесов для приведения в действие шлагбаума требовалось гораздо больше времени, чем необходимо для открывания или закрывания обычных ворот. Спешившая поскорее вернуться к изголовью больного мужа (бог знает, что он мог еще натворить в ее отсутствие. «В конце концов он подожжет дом, — предупредил ее доктор Леффертс. — Все-таки придется связывать ему руки, когда вы уходите на работу»), миссис Брук поднимала шлагбаум, чтобы выйти, да так его и оставляла.
Злобой, негодованием горели глаза девушки. Она выкрикивала каждое слово, так что все было слышно в соседнем покое…
Таким образом, ничто не препятствовало Эмили и ее велосипеду выкатиться на грунтовую дорогу, а потом на проселочную — Харленд-уэй, ведущую к ветряной мельнице Скидби и меловым разломам Литл-Вейтона.
— Нишкни ты… Там чужих много, — прошептала Хитрово, поплотнее прикрывая дверь и опуская суконную портьеру.
— Нешто же можно государя-брата единокровного к конюху Тереньке приравнять? — только и нашелся возразить царевне Милославский, недоуменно разводя руками.
Когда Эмили уже миновала кладбище и спускалась с холма, педали велосипеда закрутились слишком быстро, и тогда она сняла с них ноги и раскинула их по сторонам, дав велосипеду возможность катиться по своему усмотрению.
Софья ничего не возразила больше. Выкрикнув все, что накопилось у нее в груди, она сразу ослабела, рыданья, которые долго накипали и рвались наружу, так и хлынули потоком.
Из-за сильного встречного ветра девушке пришлось дышать через рот. Свежие потоки воздуха, холодившие изнутри щеки и сушившие ей горло и язык, напомнили Эмили ощущения, которые она уже испытывала прежде, когда ее бесконечно долго, схватив за щиколотки, тащили по заснеженной равнине — вниз головой и раскачивая во все стороны, словно выдернутый из грядки овощ.
— Петровна, милая… Да как же… Да можно ли… Где же правда?.. — с плачем приникая на плечо к старухе, запричитала Софья. И рыданья долго колотили ее, как в лихорадке, долго лились давно не выплаканные слезы, пока царевна не стала постепенно затихать.
Мелкие камешки, заставлявшие велосипед слегка подпрыгивать, оживили и другое воспоминание: о ночной скачке на лошадях. Эмили тогда была совсем маленьким ребенком, завернутым в остро пахнувшие шкуры и что-то меховое, темно-коричневое, лишь ее крохотное лунообразное личико торчало из теплого кокона; и еще она вспомнила руку женщины (матери?): не воскресив в памяти ни ее лица, ни запаха, ни даже имени, она помнила лишь эту руку, которая прикрывала ей рот — Эмили никак не удавалось держать его закрытым — и ноздри от бешеных порывов ветра.
Хитрово даже не пыталась словами утешить это бурное горе, этот неукротимый взрыв отчаянья. Она только отирала, как могла, глаза и щеки девушке, залитые слезами, и порой тихо проводила рукой по волосам, не то приводя в порядок их разметавшиеся пряди, не то с любовной старушечьей лаской.
Милославский, тоже молчавший, пока рыдала
Несмотря на скорость, спуск к мельнице Скидби показался ей истинным блаженством, точно двигалась не она, а пейзаж, расстилавшийся по сторонам, словно полотно художника.
Софья, подошел к ней поближе, когда рыданья стали умолкать.
Въехав в Литл-Вейтон, прямо посреди дороги Эмили увидела гусей и принялась лихорадочно звонить. Птицы разбежались, и лишь одна, вытянув шею, попала в переднее колесо. На перчатку девушки брызнули капли крови. Она услышала, что за ней кто-то бежит. В деревянных башмаках, догадалась она по равномерному клацанью, которое раздавалось при каждом шаге бегущего. Мужчина заорал, приказывая ей спешиться и оплатить убытки, но Эмили сомневалась, сможет ли она затормозить на склоне так, чтобы не упасть.
— Слышь, Софьюшка… Нишкни… Послушай меня, девушка… Пождать — не совсем отменить. А и так бывает: ныне ликует, а наутро тоскует… Слышь, заспокой свою душеньку горячую, неоглядчивую… Наше нас не минет, а ворог сгинет… Верь ты слову моему. Али уж и розум затмился у моей Софиюшки?.. Помни, как звать-то тебя… Мудрость… А ты причитаешь в запале, слезы точишь без толку… Всему пора. Вон, настанет утро. Понесут государя хоронить — и вопи, што вздумаешь… Сестра брата хоронит, нихто не осудит… А ноне — помолчи… Только вот помяни меня и слова мои: трех деньков не минет — может, иные хто волком взвоют… Потерпи. А на поклон государю пойти — это надобно. Может, и недолго ему государить… А все чин чином выполнить надо… Иди, девушка. Сестер веди и сама ступай…
— Обратитесь к Джейсону Фланнери в усадьбу Пробити-Холл Чиппенхэма! — прокричала она своему преследователю. — Он очень щедрый!
— Правду сказывают тебе, государыня-царевна, родимица ты моя, — вдруг прозвучал за спиной Софьи чей-то женский голос. — Надо челом ударить государю… Штобы в людях толков лишних не было…
Эмили путешествовала два или три часа.
Все оглянулись в испуге.
Сначала путь лежал через холмы; к счастью, разница уровней отдельных участков дороги не превышала двадцати метров, так что велосипед двигался почти без ее участия, замедляя ход при подъемах, не настолько крутых, чтобы заставить его вздрогнуть, податься назад и завалиться набок, затем вновь набирал скорость на спусках, настолько пологих, что девушке не грозила никакая опасность.
Говорила спальница Софьи, любимая подруга и наперсница, пресловутая Федосья Семеновна, незаметно для всех вошедшая в покой во время рыданий царевны.
Когда местность выровнялась, Эмили снова заработала педалями.
— Ух, напужала даже. Откуда ты? — спросила хохлушку Хитрово.
Быстрая езда девушке нравилась: ей словно наложили прохладный компресс на глаза и лоб, что приятно сочеталось с мелькавшей по сторонам дороги весенней, еще свежей и чуть терпкой листвой деревьев.
— Где была — там нету… Посля скажу… А лышень, родимица, государыня ты моя, добре казалы их мосць. — Бабенка кивнула на Милославского. — Недолго ждаты… Таган кипит. Скоро и пину сниматы… Идить же государыня-царевна, родимица ты моя…
Из-за шума вращающихся педалей и звяканья металлических частей велосипеда она не слышала щебета птиц, но зато видела, как они вспархивали над полем, потревоженные посторонними звуками, и некоторые описывали дугу так близко и с такой решимостью, что Эмили поневоле наклоняла голову и закрывала глаза.
— Правда? — с загоревшейся порывистой надеждой, вставая и овладевая собой, спросила царевна. — Добро. И то правда, с чего нашло на меня?.. Не ушло наше дело… Поглядим, што потом Бог пошлет… И нынче бы, не вмешайся старец-святитель… Нет, Аким-то наш… Аким простота. Кир-патриарх блаженный… Лукавый старик, хохол… Не ждал нихто от нево прыти такой…
И, продолжая ехать с открытым ртом, поневоле проглотила несколько ни в чем не повинных насекомых.
— Ужли так и не ждали?.. Не зря же усопший все с им глаз на глаз беседу вел…
— Беседу… У брата одна беседа была вечно: о души своей спасении… Вот и думалось, исповедует старец брата, грехи с нево сымает, каких и не творил он… А вышло…
Лишь переезжая по мосту через речку Лоунс, Эмили осознала, насколько она удалилась от Чиппенхэма.
— Ничево не вышло, верь, Софьюшка. Што мы выведем, то и выйдет… Ну, буде. Не мешкай. Эй ты, родимица… Зови сенных, ково там. Принарядить царевен надо. И с Богом идите… Не спят, поди, тамо…
Камни центральной опоры — упирающейся в речное дно и поддерживающей мостовой настил, неровный, с резкими перепадами, — уже окрасились в пурпурно-фиолетовый цвет, предвестник «обволакивающих» сумерек, характерных только для Англии; этого явления безумно боятся горничные, вдруг замечающие, что белоснежные наволочки и простыни приобрели отвратительный сливовый оттенок, да еще, пожалуй, любители шерри, которые, желая избежать превращения любимого нектара в баклажановый сок, спешно удаляются от окон, выходящих в сад (хотя, как известно, это лучшее место, чтобы насладиться шерри, особенно если в саду растет фигурно подстриженный тисовый кустарник, бронзовые тона которого прекрасно сочетаются с коричнево-золотистым вином).
— Куды спать… В единый миг в уборе выйдем… Уж поглядишь, боярин… Ступай, не мешай нам…
И Хитрово, проводив Милославского, с помощью Родимицы и других прислужниц быстро привела в порядок царевен.
На глади неприметной речушки Лоунс образовались черные впадины, а заросли прибрежного камыша с каждым мгновением становились все гуще и темнее.
Было около полуночи. Палата, переполненная весь вечер всякого звания и чина людьми, стала пустеть. Не только Наталья сидела смертельно измученная, даже крепкий, живой отрок-царь едва мог заставить себя прямо сидеть и принимать поздравления, держа руку на поручне трона для обычного целования. Глаза у Петра посоловели, личико побледнело. Он подавлял зевоту и мечтал, как сладко будет протянуться в своей постельке, в которую еще никогда не укладывался так поздно, разве кроме пасхальных ночей.
Эмили понимала, что до Чиппенхэма ей не добраться раньше чем через три часа. И это еще при условии, что на нее не нападет собака и шины «Данлоп» не прорвутся от осколков или острых камешков, но, главное, если она не заблудится в бесконечном переплетении дорог и дорожек, змейками вьющихся через поля.
Но тогда в воздухе веяло весной. Он высыпался с вечера и уходил на всенощную бодрый, ликующий… В храме стоял и молился, а не вынужден был сидеть, как теперь, целые часы неподвижно, кланяясь каждому поздравителю, отвечая хоть словом на поздравления более знатных и почтенных царевичей, бояр, воевод и князей…
Впервые со времени побега она решила остановиться и зажечь велосипедный фонарь.
Борис Голицын, Родион Матвеич и Тихон Никитыч Стрешневы стараются по возможности облегчить своему питомцу первое всенародное выполнение царских обязанностей, нелегких даже для взрослого человека, не только для резвого мальчика, каким был Петр.
Из ручейка, который, очевидно, был притоком Лоунс, Эмили набрала воды, чтобы залить в верхний отсек карбидной лампы «Друг туриста». Девушке было известно, что нужно подождать, пока от химической реакции между водой и карбидом кальция создастся давление, достаточное для того, чтобы газ начал поступать в горелку, но вот сколько времени придется ждать, она не знала. Джейсон, помнится, говорил, но она не обратила на это внимания, слишком поглощенная тем, чтобы справиться с разочарованием от того, что получила в подарк велосипед вместо лошади, о которой так долго мечтала, — лошадям не требуется никакой фонарь: Эмили вспомнила, как они скакали в ночи, преодолевая препятствия с той же легкостью, что и в разгар дня.
Во время коротких перерывов между поздравлениями они отирают лоб, лицо и шею мальчику влажным холстом, дают ему пить, негромко повторяя:
Какой-то зверек, должно быть, барсук, испуганный звуком велосипеда, свалившегося набок, метнулся под куст бузины, оставив после себя крепкий запах, который Эмили приняла за запах ацетилена. Она тут же чиркнула зажигалкой и поднесла ее к горелке. Вспыхнул слабенький, еще робкий, сине-голубой огонек. Затем, по мере того как выравнивались пропорции между воздухом и ацетиленом, пламя стало светлеть, а потом и вовсе стало белым. Спрятавшийся в кустах барсук шумно засопел, а потом издал что-то вроде приглушенного дребезжания. Девушка уважительно его поприветствовала, забралась на велосипед и поехала, изо всех сил работая педалями.
— Уж и как любо глядеть нам на тебя, государь. И где ты выучился так все говорить и делать складно… Вон матушка государыня души не чует от радости, видя такова сынка-государя… Потерпи еще малость… Скоро и конец… Не три глазки… Да не усни, гляди. А то зазорно. Скажут люди: на трон посадили государя, а он и уснул, ровно дитя в колыбели…
— Ну, где уснуть, — отвечает Петр.
Стоило «Нью рапиду» оказаться на выщербленной чиппенхэмской мостовой, как Эмили увидела множество огней, двигавшихся в ночи.
И правда, глаза его, потускнелые было, сразу загорелись от похвал дядек, от сознания, что мать может гордиться им.
Оказалось, навстречу шел Джейсон, который отправился на ее поиски, прихватив с собой несколько добровольцев.
И величаво, как это делал когда-то отец, кивает боярам мальчик-царь. Дает руку целовать, приветливо говорит:
Среди них были и Гораций Тредуэлл, и по-прежнему похожий на хорька Сприггс — Эмили находила, что от него и пахнет хорьком, и бакалейщик Чемберлен, и Джон Галлахер, и преподобный отец Эгатерст, замыкавший шествие и пытавшийся по мере сил защитить от ветра церковный подсвечник, который он имел глупость взять с собой.
— Благодарствую на здорованьи. Пусть Господь пошлет мне — сил на царстве, тебе, боярин, — служить и прямить нам, государю и всему роду нашему.
— Вам бы стоило слезть с машины, мисс О’Каррик, — сказал Тредуэлл. — Это не лучшее времяпрепровождение для девицы, которая через две недели выйдет замуж. Если, конечно, никто не воспрепятствует вашему союзу, — прибавил он, направив фонарь на священника, который из-за печеночной недостаточности имел почти такой же цвет лица, как и луч, которым Тредуэлл его ослепил.
Умиляются люди:
— Уж и разумен же отрок-государь. Иному старому так не сказать, как он подберет. Благодать Божия над отроком.
Цвет лица был не единственной приметной чертой внешности Эгатерста: нет, он не отличался уродством, от которого люди опускают глаза, но в его физиономии одно на редкость не сочеталось с другим, словно было лишено полагающейся ему пары. Нос его, длинный и тонкий, как лезвие, нависал надо ртом, напротив, таким пухлым и объемистым, что верхняя губа почти касалась ноздрей; левое ухо преподобного отца — большое и оттопыренное (если верить слухам, Эгатерст в детстве получал больше оплеух — и только с левой стороны, — чем все остальные чиппенхэмские сорванцы, вместе взятые) — резко контрастировало с правым, маленьким и прижатым к голове, и так во всем, вплоть до пальцев ног: правые нагло выпирали из-под верхней части ботинка, в то время как левые — скорчившиеся и тесно склеенные друг с другом — словно стремились исчезнуть под подошвой.
И сразу встревоженным, подозрительным взглядом окинул Петр группу, которая показалась в палате.
— Рассчитываю на вас, отец, что вы не забудете про обязательный вопрос.
По три в ряд вошли все старшие его сестры, сопровождаемые несколькими ближними боярынями, и приблизились к месту, где сидел мальчик.
— Вопрос? Какой вопрос?
— Поздравляю тебя, государь-братец, Петрушенька, на государстве твоим самодержавном на многая лета, — первая по старшинству подошла Евдокия и склонилась к руке брата, чтобы поцеловать ее по обычаю.
— Послушайте, — сказал Тредуэлл, пожимая плечами, — вы его знаете не хуже меня. — Желтый луч покинул лицо клирика и остановился на Эмили. — Есть ли у кого-нибудь основания воспрепятствовать этому браку? В таком случае пусть он выскажет их немедленно или же будет молчать до конца своих дней…
Но Петр весь вспыхнул и, слегка заикаясь, как это бывало с ним в минуты смущенья, сказал:
— Благодарствуй, сестрица-душенька… Дай, поцелуемся.
Весь тот вечер Джейсон целиком посвятил Эмили, которую едва не потерял, поскольку эта потеря была бы ему вечным укором за то, что он имел неосторожность подарить ей велосипед.
И вместо обрядового лобзанья в лоб с теплым, братским поцелуем коснулся ее бледных, полных губ.
Ему и в голову не могло прийти, что девушка испытала столько удовольствия от езды по полевым просторам, что утратила чувство времени и особенно пространства, отделявшего ее от Пробити-Холла.
Марфа затем подошла. За ней настал черед Софье. Но царевна незаметно отступила, и выдвинулась на очередь Екатерина. С нею, с Марией и Федосьей поцеловался Петр, но царевны все-таки приложились и к руке брата-царя.
В глазах Джейсона Эмили была воплощенной невинностью, едва ли не совершенством, и не могла ни за что нести ответственность.
Когда уж все пять сестер отступили от трона и стали отдавать поклоны царице-мачехе, Наталье, подошла к трону Софья.
Он решил подкрепить ее силы двумя рюмками шерри, добавив в него взбитый желток, но она опрокинула половину первой рюмки из-за того, что ее словно сведенные судорогой руки, остававшиеся столько времени прикованными к рулю «Нью рапида», едва к ним прилила кровь и суставы стали вновь обретать гибкость, очень сильно задрожали.
Все насторожились, ожидая чего-то.
Затем, крепко обняв девушку за талию, будто собираясь с ней танцевать, Джейсон повел ее в комнату, которую она продолжала занимать до наступления брачной ночи.
Занялся дух и у мальчика-царя.
Пока Эмили умывалась, так как дорожная пыль оставила на ее лице сероватые следы, Джейсон разворошил угли в камине и заполнил ими грелку, которой собирался согреть ее постель.
Странное ощущение испытывал он сейчас. В нем проснулась способность не то читать в чужой душе, не то переживать те самые настроения, какие испытывают окружающие мальчика люди.
С несвойственной ей медлительностью девушка приблизилась к кровати и села на краешек. Наклонившись вперед и обхватив ноги, она сделала слабый жест, словно намереваясь их помассировать.
Дух перехватило у Петра. Холодок побежал по спине, как бывает, когда глядишь вниз с высокой колокольни или предчувствуешь скрытую опасность. Так, должно быть, бывает на поле настоящих боев, а не тех потешных сражений, какие устраивает мальчик у себя в Преображенском порой. Врага почуял перед собой Петр. И это было тем страшнее, тем тяжелее мальчику, что этот непримиримый враг — родная сестра. Все говорит, что не обманывает его догадка. Красные, воспаленные от слез глаза горят холодной, немою ненавистью, и даже не пытается скрыть царевна выражения своих глаз, не опускает их перед внимательным взором прозорливого ребенка.
— У тебя, наверное, болят икры, — догадался Джейсон. — Этого и следовало ожидать, при той нагрузке, что ты им сегодня задала. Благодарение небесам, что ты еще не свалилась с велосипеда!
Как из камня вытесанное лицо, сжатые губы, напряженный постанов головы, опущенные вниз и плотно прижатые к телу руки со стиснутыми пальцами — все это напоминает хищного зверя, которому только мешает что-то броситься на врага.
Девушка улыбнулась, полузакрыв глаза, как довольная жизнью кошечка. Она подняла ноги, чтобы лечь, и тело ее бессильно рухнуло вдоль кровати, так что она застонала.
— Тебе больно? — встревожился Джейсон.
И против воли — темное, злое враждебное чувство просыпается в душе ребенка. Он весь насторожился, как бы готовясь отразить вражеское нападение. Но в то же время ему невыразимо жаль сестры. Он как будто переживает все унижение, всю муку зависти и боль раздавленной гордой души, какая выглядывает из воспаленных, наплаканных глаз царевны. Он даже оправдывает ее ненависть и вражду по отношению к себе самому.
— Нет, — ответила она, — ничуть.
Ребенок годами, но вдумчивый и чуткий, Петр давно на собственном опыте понял, как тяжело переносить унижение, заслуженное или незаслуженное — все равно.
— Но ты стонешь.
А теперь, с возвеличением его рода, рода Нарышкиных, неизбежно падет и будет унижен род Милославских… Только царь Алексей при жизни и мог кое-как сглаживать роковую рознь. При Федоре — страдали Нарышкины, страдал он сам, Петр. И за себя, и больше всего — за мать, за бабушку Анну Леонтьевну, за дедушку Кирилла, за другого деда, Артамона Матвеева.
— Просто вздохнула с облегчением. Оттого, что наконец могу лечь и расслабиться.
Всех теперь он возвеличит. Постарается, чтобы они забыли печальные дни унижений и гнета. И, разумеется, все это будет неизбежно куплено падением Милославских, обезличением этих самых сестер, особенно — Софьи, игравшей такую большую роль при Федоре.
Подтянув ноги к груди, Эмили вытащила из-под себя простыню вместе с одеялом, сначала натянув их на себя, а затем опустила ноги и влезла в эту импровизированную палатку, которую только что сделала и которая мягко опала, едва тело успокоилось в своем теплом убежище.
Вот почему, сознавая, какой опасный враг стоит перед ним, мальчик в то же время жалеет, любит… да, любит, несмотря ни на что, эту надменную гордую девушку, стоящую перед ним, царем, не с притворным смиреньем других сестер, а с немым, но открытым, гордым вызовом.
Разметав черные волосы по подушке, Эмили посмотрела на Джейсона и улыбнулась.
Эта отвага, этот открытый вызов — по душе Петру, полному такой же гордой и безрассудной отваги. Он ценит ее в девушке, в царевне и чувствует, что, даже враждуя, Софья остается ему более близкой, родной по душе, чем остальные, неяркие, заглохшие в терему царевны-сестры…
— Знаешь, все было чудесно. Не обращай внимания, я скоро привыкну.
Наклонившись, чтобы ее поцеловать, он не смог удержаться и легонько коснулся ее груди через одеяло.
Ждет юный царь: что скажет сестра? Наверное, что-нибудь особенное, не тот заученный привет, какой он слышал сегодня из сотен и сотен уст… Важное что-нибудь, такое, что проникнет в самую глубину сознания и заставит дать ответ из глубины его… И боится больше всего мальчик, что не найдет настоящего ответа, не подберет слов, таких же режущих и важных, тяжко-звучных, какие сейчас вот произнесет ученая, мудрая старшая сестра.
Она вздрогнула, засмеялась и быстро перевернулась на живот.
И сразу для всех станет ясно: не зря добивалась царевна поставления царем Ивана, слабоумного, больного, вместо которого, конечно, правила бы царством она, Софья. Увидят все, что рано было отдать трон ребенку, за которого другие должны говорить «да» и «нет»…
А Джейсон вдруг подумал, что волей судьбы он был ее отцом в том возрасте, когда должен был стать ее мужем, и стал ее мужем в том возрасте, когда следовало бы быть ее отцом.
Боится всего этого Петр. До лихорадочной дрожи, до скрытого трепета боится.
И потемнели его большие блестящие глаза. Как мрамор, побледнело лицо. Губы, нежные, полные, сжались так же сильно, как и у царевны. И, всегда не похожие, они оба стали походить лицом друг на друга, эта некрасивая, чересчур тучная, начинающая расплываться двадцатипятилетняя девушка, этот красавец мальчик, полный детской прелести, несмотря на крупное сложение и строгое сейчас выражение глаз.
5
Выдержав небольшое молчание, металлическим, громким голосом, медленно и раздельно начала царевна:
Считалось, что чиппенхэмская церковь Святой Марии Магдалины в полях, выстроенная из серого камня и светло-желтого песчаника, с выступающими поперечными балками, относится к шестнадцатому веку.
— Челом бью царю-государю, великому князю Петру Алексеевичу, Московскому и Киевскому, Володимерскому, Новгородскому, царю Казанскому, царю Астраханскому, царю Сибирскому, царю Псковскому и великому князю Смоленскому, Тверскому, Югорскому, Пермскому, Вятскому, Болгарскому и иных земель, царю и великому князю Новагорода низовые земли, Черниговскому, Рязанскому, Ростовскому, Ярославскому, Белозерскому, Обдорскому, Кондийскому и всех северных стран повелителю и государю Иверские земли, Карталинских и Грузинских царей, Кабардинские земли, Черкасских и Горских князей и иных многих государств и земель восточных и западных, и северных, отчичу и дедичу и наследнику, государю и обладателю, ево царскому величеству, царю и самодержцу всея Великия и Малыя и Белыя России на многие лета… В законе тя, благочестивого государя, Бог да утвердит!..
Однако три ее витража, верхние перемычки которых, бесспорно, позволяли говорить о десятом веке англосаксонского периода, ставили эту датировку под сомнение, вызывая жесточайшие (но столь же и сладостные!) споры среди местных эрудитов. В зависимости от того, кто какой стороны придерживался, и размещались прихожане: одни предпочитали промельки разноцветных огней, струившихся из трех витражных окон с изображением ангелов, ведущих души избранных к блаженству рая; другие — темную часть строения, где едва ли можно было разобрать текст Псалтири, если не поднести его поближе к неопалимой купине свечек, поставленных верующими.
С каждым новым титулом все больше и больше крепнул голос царевны, она и сама будто вырастала, и окружающим казалось, что развертывается перед ними какой-то огромный древний свиток, на котором золотом, огнем и кровью были начертаны не только эти названия, а все события, все битвы, усилия и жертвы, какими ковали, звено за звеном, государи Московские этот бесконечный, громкий свой царский титул, словно тяжелым плащом одевающий каждого русского повелителя, вступающего на трон его предков, на трон Рюрика, Владимира Мономаха, Димитрия Донского, Александра Невского, Ивана IV и других…
Нетрудно догадаться, что бракосочетание Джейсона и его приемной дочери привлекло внимание всех слоев общества не только в Чиппенхэме, но и в окрестностях. Возле старого кладбища, ставшего последним приютом для многих поколений чиппенхэмцев (там и теперь еще можно было наткнуться на обломки надгробной плиты с датой, относящейся к началу семнадцатого века), пока оно не было упразднено из-за обнаруженного неподалеку источника ядовитых газов, был замечен десяток автомобилей, почти все — из Лондона, в том числе и роскошный «Даймлер» с откидным верхом и красными кожаными сиденьями; некоторые водители, кстати, предлагали молодым свои услуги, чтобы отвезти их в Пробити-Холл по окончании церемонии, однако Эмили отказалась: это означало бы совершить предательство по отношению к серой лошадке андалусской породы, приносящей счастье, которую Джейсон нанял и запряг в коляску, чтобы ехать в церковь.
Так казалось всем, потому что и сама Софья, вызывая из груди каждый титул, перед собою видела все, что хотела внушить окружающим.
Оформление коляски вызвало всеобщее восхищение: да и можно ли было не восторгаться обилием свежих веточек с молодой листвой, огромными тюлевыми бантами, украшенными россыпью весенних цветов: ястребинками, кисточками леопольдии, гусиными лапками, колокольчиками, куколью (жаль, что ландыши в этом году припозднились), а также полевыми анютиными глазками, маргаритками, кислицей, седмичником — но кто, скажите, хоть на мгновение задержал свой взгляд на самой лошадке, кто перехватил ее нежный и печальный взгляд?
И особенно ярко представилась Петру вся необъятность и тягота царского бремени, возложенного на его детские плечи сегодня вместе с бесконечным, грозным и блестящим титулом…
Меж тем в этой лошади, родившейся абсолютно черной, а сейчас почти белой
[70], Эмили узнавала себя. С каким удовольствием смотрела девушка на серый в яблоках круп, пока лошадь неторопливым шагом везла их к церкви Святой Марии Магдалины по улицам Чиппенхэма! Лишь тогда Эмили впервые поняла, оценила и, если так можно выразиться, приняла как должное то, что мужчины, например Галлахер, Сприггс-хорек, старик Бригсток и многие другие, с восторгом взирают на колыхание, подрагивание, волнение — короче, любое движение ее бедер. Она уже представляла, как все они начнут топать ногами, аплодировать, свистеть и приходить в неистовство, когда увидят ее танцующей, танцующей в индейской манере, под звуки «Пастушьего посоха» или песенки «Салли из нашего переулка».
Окружающим и самому Петру казалось, что его детская, но такая значительная перед этим фигура — делалась все меньше, меньше, стала ничтожной до жалости по сравнению с пышной, царственной мантией, с бесконечными звеньями царских титулов, которые так почтительно, на первый взгляд, перечислила царевна своим металлически-звучным, выразительным голосом.
Как же они были правы, эти мужчины, ибо ничего не могло быть на свете прекраснее, чем женская плоть в движении.
И не величаньем впивались слова сестры в душу и сознание ребенка-царя, а острыми стрелами, жгучей обидой, тем более тяжкой, что глумливая насмешка была слишком глубоко и хорошо прикрыта под золотом внешне почтительных речей… А последний намек об утверждении в законе был слишком явным упреком младшему брату, который незаконно захватил наследье старшего.
Именно по этой причине Джейсон влюбился в великолепные изгибы тела Флоранс, когда она одерживала верх над своими оковами, и оттого ее внезапная неподвижность испепелила его в одно мгновение, когда она умерла.
Когда плоть перестает сотрясаться даже от боли, а бог знает, сколько страдала Флоранс перед концом, она становится холодной, мраморно-бледной, а потом начинает дурно пахнуть.
Величие, тяжесть венца и власти, которую случайно кинула судьба в его детские руки, так подавила в этот миг Петра, что он всею грудью глубоко, протяжно втянул несколько раз воздух, как будто начал задыхаться в этом обширном, наполовину опустелом покое.
Этот тошнотворный, слегка сладковатый запах был последним воспоминанием, которое сохранилось у Эмили о людях ее племени, лежавших под влажными, дышащими паром одеялами в церкви Пайн-Риджа.
«Ничтожество, посаженное на трон великого царства… Незаконно сидящее на нем!» — так переводил на обычный язык мальчик-царь притворно хвалебные слова сестры-царевны.
Невозможно было определить, где лежали уже скончавшиеся от ран, где те, кто еще цеплялся за жизнь. Ночью, последовавшей за бойней, живые лакота падали со слишком узких скамеек, где их разместили, и давили умирающих, которых положили на пол, поскольку скамей не хватало. Люди видели, как огромная туша женщины свалилась сначала на старика, которого она придавила, как клопа, и, продолжая катиться по полу в силу своей тяжести и оставляя за собой кровавый вязкий след, обрушилась на хрупкое тело молоденькой девушки.
Не одна обида сдавила грудь Петру. Он угадывал, что Софья не посмела бы так говорить, бросать подобный вызов, не стой у нее за спиной какой-нибудь надежной опоры, могучей ратной силы, вот хотя бы вроде тех стрельцов, о мятеже которых донеслись и до мальчика вести как раз сегодня утром.
Ненависть, которую Эмили испытывала к смерти, невозможно было выразить словами, это на самом деле было так.
Отрок-царь сам читал много книг по истории русского и западных царств, немало и рассказов слышал о том же. И уже понимал, что решают судьбу царства не слова, не желания отдельных людей, как бы высоко они ни стояли над всеми, а столкновение двух или нескольких сил, вооруженных ратей. Кровью и железом куют властелины новые царства, отымают старые друг у друга.
Сомненья нет: сестра решила отнять у него царство. Она думает, что на это хватит у нее ратных людей, сторонников и слуг… А у него, у Петра, неужели их меньше?.. Нет. Быть не может. Иначе не он, а брат Иван сидел бы сейчас на троне. Не царица Наталья, а Софья принимала бы поздравленья и низкие поклоны всех, до старших царевен, сестер Алексея-царя, включительно.
В церкви оказалось настолько душно, приглашенные были настолько плотно притиснуты друг к другу, запах белых цветов был настолько дурманящим, что три женщины лишились чувств, а у маленького мальчика, Билла Мэйдуэлла, начались судороги; но доктор Леффертс утешил родителей: не могло быть и речи о падучей, которую, по крайней мере, насколько ему было известно, не могли вызвать ни запах лилий, ни теснота на скамейках.
И эта мысль влила силу и бодрость в грудь мальчика. Он почуял как бы дуновенье какой-то незримой, нездешней силы над собой. Конечно, это сам Господь повеял духом своим над ним, помазанником Божьим…
Пока помещение заполнялось народом, преподобный отец Эгатерст о чем-то договаривался с Амалией Пикридж и Марго Добсон, двумя «маленькими дамочками», которых Джейсон определил в подруги невесты.
Все эти ощущения, все мысли быстрее молнии пробежали одна за другой в душе Петра.
Бывшие актрисы охотно согласились исполнить эту поэтическую роль, так как она делала их по меньшей мере на полвека моложе. С этой целью они приобрели светлые шелковые ленты, розовые румяна, накладные волосы, называемые «прической ангела», зонтики с отделанными перламутром ручками и надушились цитрусовой туалетной водой.
Не успела Софья выпрямить свой бесформенный, чуть не уродливый по толщине, грузный стан, склонившийся в поясном поклоне, как поднялся с места отрок-царь.
— Согласно обычаю, — втолковывал им Эгатерст, — новобрачная должна войти в церковь под руку со своим отцом. Однако мистер Фланнери не может быть одновременно и отцом, который ведет дочь к алтарю, и женихом, ждущим у того же алтаря свою невесту.
В первое мгновенье ему хотелось сказать что-нибудь такое же жгучее, как все, что сейчас сорвалось с уст царевны. Но тут же сознание величия сана, врученного ему, уверенность в себе, откуда-то прилетевшая и наполняющая душу, жалость к сестре-сопернице, но близкой в то же время — все это заставило его заговорить спокойно и твердо, не с вызовом, как Софья, а примирительно и властно в то же время.
— Эта мысль мне пришла в голову, когда я садилась на поезд на вокзале Кингс-Кросс, — призналась мисс Добсон. — И я не переставала об этом думать, пока один любезный проводник, мне кажется, это случилось после остановки в Донкастере, не принес нам сэндвичи со свежим огурцом — по два на каждого пассажира. Сначала я подумала, что компания расщедрилась, но, взглянув на эти сэндвичи, я поняла, что эти два треугольничка на деле составляли лишь один полноценный бутерброд. Обдумывая, в каких выражениях лучше будет написать в компанию об этом явном обмане клиентов, я совершенно упустила из виду, в какой роли выступит Фланнери во время церемонии. И все же, преподобный, я думаю, вам уже приходилось венчать девушек, у которых не было родителя мужского пола, не так ли?
— Сестра-царевна… Благодарствую на челобитьи. Пошли, Господь, и тебе много власти и радости. Хорошо вот сказала ты… Про закон вот… Я не умею так… А все скажу. Все государи — преславные были, кто по закону правил. А я и не хотел. Как стал отец-патриарх мне сказывать;.. Я говорю: «Иван, он старший царевич. Ему и на трон». А патриарх на ответ: «Тебя Бог избрал»…
— Разумеется, мисс Добсон. Но, как правило, вместо отца невесту сопровождал кто-то другой из членов ее семьи. Чаще всего дядюшка или двоюродный брат, даже если он и был им только по договоренности. Короче говоря, всегда кто-нибудь находился. Но случай мисс О’Каррик не таков: к моему глубочайшему сожалению, бедное дитя совершенно одиноко.
При этих словах вытянулся во весь рост мальчик, словно вырос на глазах у всех. Его речь, не совсем свободная, неровная вначале, сразу окрепла, стала плавной, связной, как будто в самом деле Дух Божий или Демон Сократа овладел Петром. Он продолжал:
— Ну не скажите, — выразил сомнение Тредуэлл, только что вошедший в церковь и уже успевший облачиться в желтую атласную казулу, означавшую его принадлежность к церковному хору прихожан церкви Святой Марии Магдалины в полях. — Здесь, в Чиппенхэме, — да, я это допускаю. Но невозможно, чтобы у нее не нашлось родни там, откуда она явилась, в этой стране гнилой картошки — Ирландии. Люди плодятся там как кролики, это всем известно.
— Верю в Господа моего и послушал святителя. Помнить надо, сестра, что сказано: «Послушание воле Господней — возвеличит человеков»… Смирение мое и полагаю в славу себе. А без веры и страстей своих смирения — счастья быть не может, государыня-царевна. Не раз сказывали мне: велика слава и власть — своей волей и душой, злобой и любовию владети. Нет выше той власти. Памятовать о том, сестрица, всегда надо. Тогда Господь и власть и счастие на земле пошлет…
— Даже если и так, — возразил Эгатерст, — сколько, по-вашему, нужно времени, чтобы добраться до ближайшего ирландского порта?
Умолкнул Петр и смотрит: поняла ли Софья его слова? Готова ли смириться, протянуть ему руку и примириться навсегда так же охотно, как он сам готов? Но на Софью слова брата произвели странное действие.
Она несколько мгновений вглядывалась в брата, как будто в первый раз в жизни увидела его, слышала его голос.
Хотя констебль и ненавидел путешествия, это вовсе не означало, что он не был в курсе всевозможных маршрутов, причем ежедневно выверяемых, расстояний и расписаний, а также транспортных средств Соединенного Королевства. Расписание движения барж на канале Бриджуотер или малых судов на канале Шропшир-Юнион не составляло для него никакой тайны. Столь же скрупулезно изучал он и все, что происходило по ту сторону границы, очень внимательно следя, например, за экспериментами графа фон Цеппелина, который после первой неудачи готовился запустить над Боденским озером второй дирижабль.
Слова о смирении, о подвиге, об уменье властвовать над собой и над своими страстями, — конечно, это прямо говорится для нее, для Софьи. Не может не знать Петр, чего желает так пламенно и сильно душа сестры.
— Значит, так, — без малейшего колебания ответил тот. — Мне нужен час, чтобы доехать в коляске до Халла, пять часов на поезде — до Ливерпуля и еще девять часов, чтобы переплыть Ирландское море. Итого — пятнадцать часов, при условии, конечно, что Халл — Ливерпуль будет уже подан и под парами, а дублинский паром — готов к отплытию.
И как он сумел оправдать свое возведение на трон! «Воля Божья»… Конечно.
— Вы забыли учесть дорогу до Скибберина, на самом юге Ирландии, откуда родом семья Эмили.
О той же воле Божьей ей говорили сейчас и Хитрово и дядя… Но совсем в ином смысле…
Тредуэлл с этим согласился, уточнив, что поезд до Корка с остановками в Килдэре, Баллиброфи, Лимерике-Джанкшн и Маллоу всегда четко следует расписанию.
Но не в этом сила. Откуда у мальчика этот прожигающий душу, властный и в то же время сострадательный взгляд? Как смеет он жалеть ее, Софью?.. Враждовать с ней он может. А жалеть — не смеет…
— Я тоже отличаюсь пунктуальностью, — проворчал Эгатерст, — и уверяю вас, что не позднее чем через десять минут начну церемонию бракосочетания, так что очень надеюсь, что невеста так или иначе войдет в церковь.
И резкое, непоправимое слово готово было сорваться с губ царевны.
У Амалии Пикридж возникла идея:
Но она не выдержала открытого взгляда больших темных глаз брата, ничего не сказала, опустила голову и, резко повернувшись, вышла из покоя.
— Раз уж Эмили была признана местными обитателями точно так же, как она была признана приемной дочерью Джейсоном, а следовательно, может считаться истинной чиппенхэмкой, почему бы ее не подвести к алтарю тому, кто в символическом смысле считается старшим братом всех жителей городка?
На другой день рано утром Софья послала к патриарху, просила заглянуть к ней на короткое время для важного разговора.
— О каком «старшем брате» вы говорите? — поинтересовался Эгатерст.
С неохотой пошел святитель на половину царевен. Он предвидел, о чем пойдет речь. Тут уж нельзя будет уклониться от решительного ответа, как он обычно делал в важных случаях, угрожавших его высокому и властному положению.
— Ну о констебле Тредуэлле, разумеется! — победно воскликнула мисс Пикридж.
Отговориться нездоровьем — нельзя. Все равно придется столкнуться с царевной и со всей семьей Милославских сегодня же, на похоронах Федора.
И потому со своим постоянным ясным и кротким выражением лица, подавляя недовольство, — двинулся внутренними переходами святитель в терем к царевне. Здесь он застал уже немало духовных владык, царевичей и бояр.
После недолгого колебания, проследовав по центральному проходу одетым в желтое облачение члена приходского хора или в униформу констебля полиции Чиппенхэма, разрешившегося в пользу казулы, тем более что это позволяло не выставлять на всеобщее обозрение пятно, которое он посадил на форму, откусывая кембриджскую сосиску, оказавшуюся чересчур сочной, Гораций Тредуэлл наконец подал руку невесте.
— К тебе прибегаю, святый владыко, — после первых приветствий сразу заговорила о деле Софья. — Вести недобрые стали ко мне доходить. Может, и ты о них известен. Давно идут толки. А ныне — и вовсе вслух заводят речи… Либо иным по старому обычаю — старшему бы брату на трон сесть… Ивану Алексеевичу. А не будет того — и мятежом грозят людишки безразумные. О царстве, о люде христианском сожалея, прибегаю к вам. Не можно ли отменить, што постановили вечор?.. Мир тем упрочите.
И едва раздались первые звуки сюиты «Из Богемского леса» Дворжака (Джейсон счел этот фрагмент более подходящим, чем «Свадебный марш» Мендельсона, к экзотическим корням его невесты, впрочем, никакого определенного намека на чьи-либо корни в нем не содержалось), как Марго Добсон и Амалия Пикридж, стоявшие от новобрачной на расстоянии трех шагов, осторожно, двумя пальчиками, приподняли длинный шлейф ее шляпы из баттенбергских кружев.
Говорит, волнуется царевна. Видно, всю ночь не спала.
Как показали репетиции, путь до алтаря, где ждал Джейсон, должен был занять у Эмили чуть больше трех минут, но и этого времени было больше чем достаточно, чтобы решить проблему, которую рискнул поднять Тредуэлл.
До утра ходила по опочивальне и решила сделать последнюю попытку: миром, без крови кончить последний спор между двумя родами — Нарышкиных и Милославских.
— Констебль, — шепотом проговорила девушка (она колебалась, не зная, как к нему обратиться: «мистер Тредуэлл» — слишком чопорно, «Гораций» — чересчур фамильярно, разве что «констебль» — это уважительно, почему бы и нет?), — я очень признательна, что вы согласились меня сопровождать. Представляю, как нелегко было вам решиться на то, чтобы вот так показаться со мной на венчании.
Ее словно отравило наивное, бессознательное величие души, какое вчера проявил мальчик-брат. Ей как будто больно и стыдно стало перед самой собой, что не попыталась она так же открыто добиваться своего, как открыто предложил ей Петр дружбу и примирение.
— Не мог же я, в самом деле, допустить, чтобы вы шли к алтарю одна, мисс О’Каррик!
И, пользуясь тем, что с утра дворец снова переполнился важнейшими в царстве людьми, царевна, убедив и Милославского и Хитрово, созвала бояр, пригласила патриарха и открыто дала понять, что междоусобица неизбежна, если только не будет посажен на трон царевич из рода Милославских.
И хотя, согласно традиции, сопровождающий невесты должен был смотреть прямо перед собой и ни в коем случае ни на что не отвлекаться, Тредуэлл не мог удержаться, чтобы не обернуться к своей спутнице и не одарить ее покровительственной улыбкой.
Молча бояре выслушали Софью.
— Мне остается только надеяться, что за этим не последует чего-то еще более неприятного, — тихонько сказала она.
Иоаким обвел всех глазами и, убедясь, что никому не по душе желание Софьи, мягко проговорил:
— Что вы имеете в виду?
— От имени Господня и народным хотением, купно со властьми духовными и бояры, поставлен государь Петр Алексеевич на царство. И несть власти, коею низринуть либо низвести можно государя того. Милостию Божию, не людским хотеньем царем наречен. Так и пребудет. Напрасно, государыня-царевна, трудишь себя.
— Священник задаст вопрос, не имеет ли кто каких соображений, чтобы помешать нашему союзу, вот я и опасаюсь, что именно у вас могут оказаться такие соображения.
— Ин так… Твоя правда, владыко. Соблазна не след заводить… О другом тода прошу. Не чести рода своего ради… Жалея людей и землю, молю и заклинаю: постановите, пока не поздно… Не было еще венчания царского. Тебя молю, святейший отец: изволь наречи и царевича Ивана купно с Петром в государи, да купно воссядут на престол всероссийский и вместе царствуют.
— О чем это вы, мисс О’Каррик, выражайтесь яснее!
С досадой поднялся с места патриарх, опасаясь, что такое предложение может быть принято боярами ради избежания грозящей распри. И торопливо он заговорил:
— Яснее? Предполагаю, что если один из супругов выдает себя не за того, кем является, это может поставить под сомнение возможность заключения брака. По меньшей мере до установления истины…
— Всуе тревожишь себя и нас, царевна. Сама знаешь: многоначалие — зло есть для царства. Един царь да будет у нас, яко Бог изволил…
Он продолжал ей улыбаться, но застывшей улыбкой, словно модели Джейсона, которым он приказал не двигаться перед объективом.
Благословил царевну, всех окружающих — и вышел из покоя старец.
— …Ведь вы отлично знаете, что я никакая не мисс О’Каррик.
Молча, отдав поклон, разошлись и бояре, кроме Милославских с друзьями.
Тредуэлл испустил вздох облегчения.
Совсем потемнело лицо у Софьи.
— Да, разумеется, я давно это подозревал.
— Не примают мира. Так стану воевать! — кусая губы, объявила громко царевна.
— И я вовсе не ирландка.
И в тот же день показала, что первая не отступит ни на шаг.
— Это очевидно.
Закончились над телом Федора все обряды, какие полагалось совершить во дворце.
— Я вообще родилась не в Европе.
Гроб был поднят на плечи, и его в торжественном шествии понесли в Архангельский собор. За гробом по строго установленному чину мог следовать только наследник престола и вся мужская родня покойного государя.
— Мне известно, что вы американка, я сразу же догадался по тому, как вы прыгаете через лужи.
Но в этом выходе, кроме Петра, приняла участие и Наталья, так как царь был еще слишком молод. И мать его являлась, естественным образом, временной соправительницей по царству.
Эмили вытаращила глаза, нахмурила брови, губки ее округлились и произнесли «о-о-о!» от удивления.
В небольших, обтянутых черным сукном санях несли Наталью стольники ее. В других санях сидела, окутанная траурной фатой, юная вдова, царица Марфа. Старуха Нарышкина шла сзади с некоторыми важнейшими боярынями, с женами царевичей и князей.
— Неужели американцы как-то по-особенному прыгают через лужи?
На Красном крыльце шествие на короткое время остановилось.
— Все остальные это делают по-другому. Например, мы, англичане, предпочитаем обойти лужу, чтобы не испортить обувь. Французы спокойно шлепают прямо по лужам. Итальянец обязательно остановится и посмотрит на свое отражение. И только американцы с удовольствием через них перепрыгивают.
Стольники передали с рук на руки свою царственную ношу молодым дворянам, которые должны были донести сани до самого собора.
Девушка не удержалась от смеха.
Вдруг говор прошел по всем рядам похоронного шествия, и, как зыбь на воде, докатилось смущение до обеих цариц.
— Я никогда не переставал за вами наблюдать, — прибавил Тредуэлл. — С профессиональной точки зрения, так сказать. Но речь не об этом. Знаете, чему я верю? Что мистер Фланнери действительно вас подобрал в каком-нибудь грязном закоулке Нью-Йорка или вытащил из очереди среди других таких же обездоленных у дверей приюта. В книгах Диккенса много написано о несчастных брошенных детях. Я как-то вечером отправился в Халл на встречу с ним, когда он выступал в средней школе, это было потрясающе — набилось столько народа, что некоторые забрались на люстры, чтобы его послушать. Одна из люстр не выдержала и рухнула, а те, кто на ней сидел, повалились на пол. Двое или трое сломали себе ноги, раненые испускали истошные крики, но публика велела им замолчать хотя бы до того времени, пока мистер Диккенс не дочитает главу.
Наталья оглянулась и не поверила глазам.
— Раньше, — заметила Эмили, — меня звали Эхои.
Царевна Софья в траурном наряде в сопровождении трех-четырех женщин показалась из дверей, выходящих на дворцовое крыльцо, вошла в ряды провожающих и, пользуясь тем, что все ей давали дорогу, быстро приближалась к голове шествия; минуя обеих цариц, все духовенство, она шла прямо туда, где на плечах бояр колыхался гроб с останками Федора.
— Звучит очень по-американски.
Вся кровь кинулась в лицо Наталье.
— Все несколько сложнее, дело в том, что это имя лакота.
Не одно негодование на дерзкую выходку волновало царицу. Ей стало до боли стыдно за Софью. Поступок царевны не имел себе примера. Это было такой же позорной выходкой, как если бы она, Наталья, полуодетая, явилась в мужское общество, да еще состоящее из чужих людей.
— Лакота?..
Послать кого-нибудь остановить царевну. Но посланный от Натальи, конечно, не будет иметь успеха. Софья пойдет наперекор, устроит что-нибудь более нехорошее.
— Или сиу, если хотите.
Знаком подозвала Наталья свою мать, когда шествие остановилось на одном из поворотов.
Констебль смотрел на нее, ничего не понимая.
— Матушка… иди скорее… Бей от меня челом царице Марфе… Отрядила бы к Софьюшке ково. Ну, статочное ли дело? Видно, себя не помнит девушка. Вишь, што надумала. Стыд-то какой… Сором и стыд головушке… На нас покор и позор. Явно, на очах всех бояр, на очах всего народа, плюет в лицо нам царевна. Вперед царицы-матери, вперед вдовы-царицы затесалась. Никто-де так не любит усопшего, как сестрица-девица… Да пешая, гляди… Царевна Московская… Плечо в плечо с черным людом идет… Небывало… неслыханно… Ступай скорее, матушка… Пусть в разум придет, коли не вовсе отнял его Господь… Коли стыда хоть малость есть в глазах у девицы…
— Вы хотите сказать, что вы из тех девушек, что выступают в шоу «Дикий Запад» Буффало Билла? Я ходил на их спектакль, когда труппа приезжала в Ноттингем. Понадобилось не меньше трех составов для перевозки лошадей, ящиков с реквизитом и восьми сотен артистов, из которых было лишь сто индейцев. Эти последние во время шоу всячески подстрекали публику, чтобы она до них дотрагивалась, говоря, что это принесет ей удачу. По мне, так это приносило удачу самим индейцам, которым перепадало за каждое прикосновение по нескольку пенни.
Все пересказала царице Марфе старуха, что говорила ей дочь.
— Вам повезло, — сказала Эмили, — вы касаетесь меня бесплатно.
Марфа сейчас же поручила боярыне Прозоровской подойти к царевне, уговорить ее вернуться в терем.
В этот момент они приблизились к кафедре, на ступеньках которой, как ноты на нотном стане, расположились музыканты, игравшие сюиту «Из Богемского леса». Флейты, английские рожки, кларнеты и трубы с аккордеоном немного увеличили темп, словно хотели подбодрить невесту. Мисс Пикридж встала по правую сторону от нее, мисс Добсон — по левую. Подбиральщица булавок Мэри Джайлс при виде такой красоты разрыдалась.
Степенно подошла боярыня к царевне, пошла с ней рядом и, наклоняясь к Софье, ласково, мягко передала все доводы, какие приводила Наталья, закончив просьбой: скорее вернуться в терем.
Теперь Тредуэлл, повернув голову налево, не сводил пристального взгляда с Эмили.
Но Софья тихо, в ногу со всеми шла вперед, словно и не слыхала речей Прозоровской. Только время от времени сдержанные рыданья, глухие стоны вырывались у нее из-под фаты…
— Я ничего не скажу, мисс О’Каррик, или, вернее…
— Эхои.
И чем ближе к собору подвигалось шествие, тем громче, резче и жалобнее звучали эти вопли… Очевидно, сначала царевна опасалась, что ее силой принудят немедленно удалиться в терем. Но чем дальше от дворца, чем ближе к собору, где черно вокруг от толпы московского люду, тем сильнее крепла уверенность царевны, что не будет затеяно никакого столкновения на глазах народа.