– …херово? – заканчивает за меня Джейми. – То, что случилось, совсем херово. Мы все в ужасе. Вероника убита горем. Лейлани не в себе. Она пришла к Веронике как ни в чем не бывало, а потом сказала, что никогда больше не хочет ее видеть. Она не разговаривает с Олли. Ее младшая сестра погибла, вероятно, ее убили. – Джейми делает паузу, явно вспомнив, что я один из тех, кто, возможно, ее убил. – Что произошло, Че?

– Я не знаю, – говорю я.

Джейми бросает на меня резкий взгляд, в нем читается недоверие. Я вздрагиваю всем телом.

– Майя, – начинаю я, но тут мне приходится замолчать. Мне больно произносить ее имя. – Майя шла рядом со мной. Она несла свою теннисную сумку. Сумка была большущая, тяжелая. Я предложил помочь, понести сумку, но она отказалась. Мы стояли у светофора, ждали, когда можно будет перейти дорогу, и тут она… она полетела. Я решил, что кто‐то задел ее сумку, но они говорят…

– Ты ее не толкал, – говорит Джейми. Это утверждение, не вопрос. У меня словно гора валится с плеч. – Лейлани думает, что твоя сестра – психопатка. Это хрень какая‐то. Вся эта история – полная хрень.

Я киваю. Я не говорю ей, что Роза и правда психопатка. Не говорю, что мой отец тоже психопат. И что я… Я не говорю ей про сканирование мозга.

У меня спарринг с новым парнем. Он не так хорош, как ему кажется. Я решаю показать ему, насколько он не хорош. Дайдо не нужно кричать на меня, чтобы я начал бить соперника. Я обрушиваю на него целый шквал ударов. Быстрых и сильных, но не идеально точных. Я хочу его убить. Дайдо что‐то кричит, но я не слышу. Я загнал парня в угол и бью его то по почкам, то по голове. Его блоки и отбивы никуда не годятся. Я бью изо всех сил. Ощущения просто потрясающие.

– Сбавь обороты, Че. – Дайдо хватает меня за плечи, встает между нами. – Ты меня слышишь? Это не бой за чемпионский титул. Не бей так сильно.

Я начинаю разворачиваться и одновременно готовлюсь провести правый. Но вовремя прихожу в себя. Ого. Я чуть не врезал Дайдо. Это все чернота у меня в мозгу? Я что, превращаюсь в Дэвида?

– Черт, – говорю я и отступаю, быстро моргая. – Извините. Извините.

– Ты в порядке, Нейт? – спрашивает она у парня, которого я сейчас избивал.

Тот отвечает, что с ним все нормально. Дайдо снимает с него шлем, осматривает лицо.

– У тебя кровь из носа. Иди умойся и приложи лед. Я зайду к тебе через пять минут.

Парень кивает. Дайдо поворачивается ко мне.

– Тебе и правда стоит извиниться, – говорит она, схватив меня руками за голову и глядя мне прямо в глаза. Я никогда ее такой не видел. – Не приноси свой гнев на этот ринг. Не приноси свой гнев в этот зал. Ты меня слышишь, Че? Ты приходишь на спарринг, а не для того, чтобы кого‐то убить.

Я киваю, тяжело дыша. Она права. Я был зол. Я потерял контроль.

– Я понял. Мне правда жаль, Дайдо. Очень жаль.

Она отпускает меня и делает шаг назад, качая головой. Мне становится страшно, что я такой же, как Дэвид. Но я не Дэвид. Я не ударил Дайдо. Я наклоняю голову влево, потом вправо. Дайдо – не Дэвид. Тот парень – не Дэвид. Они мне не враги.

– Ты в порядке?

Я киваю.

– Иди извинись перед Нейтом. Ты вышел за рамки.

Я киваю.

– Еще раз выкинешь что‐нибудь подобное, и я больше не пущу тебя в этот зал. Слышишь, Че?

– Да, Дайдо. Извините.

Джейми все видела. Интересно, она расскажет Соджорнер? Я снимаю перчатки. Костяшки у меня красные и начинают лиловеть. Я сажусь на мат и смотрю другие спарринги, убеждая себя в том, что я не Дэвид. Если бы я был как Дэвид, я бы каждый день был готов кого‐нибудь избить. Но со мной такое не случалось ни разу за семнадцать лет. У меня жужжит телефон. Это Айлин. Нашли видео. Майю толкнула Сеймон.



Я выхожу из душа. На скамейке рядом с раздевалкой сидит Лейлани и набирает на телефоне сообщение. Наверное, она узнала у Джейми, где я. На ней ярко-синий костюм с красным кантом и шляпа в тон. Она сильно накрашена и выглядит просто потрясающе. Обычно она не красится так сильно. Только благодаря ей я теперь обращаю внимание на одежду и знаю, что такое кант.

– Привет, Лейлани.

Она поднимает глаза и смотрит на меня. Макияж не скрывает ее печаль. Мне хочется так много ей сказать, так много объяснить, рассказать про Дэвида, про все, что я понял насчет его отношений с Салли, про мою гребаную семейку. Но я не знаю, с чего начать. «Мне так жаль», – не говорю я, потому что слова больше ничего не значат. Какая на хрен разница, насколько мне жаль? Все равно ничего уже не изменить.

У меня на плече рюкзак, футболка дырявая, треники протерты на коленях. Я выгляжу так, будто разорвал на себе одежду. Если бы это помогло, я бы так и сделал.

– Я не могла написать то, что хотела тебе сказать, так что мне пришлось тебя найти.

Я киваю.

– Пройдешься со мной? Я иду на открытие художественной галереи, но могу и опоздать.

Неужели она идет на какое‐то там открытие всего через пару дней после… Мы проходим мимо боксерских рингов, и я вспоминаю, как в первый раз увидел Соджорнер на тренировке. Она стояла прямо здесь, на ближайшем ко входу ринге. Она была такая красивая. Наверное, я влюбился в нее еще до того, как мы познакомились, и это, конечно, совершенно нелепо. Снаружи, на Хаустон-стрит, воздух полон шума проезжающих машин и доносящейся из них музыки.

– Они нашли видео, – говорит Лейлани. – Ты в курсе?

– Да.

– Майя говорила, что это не ты. Она говорила, что ее толкнули с другой стороны. Она боялась, что это сделала Сеймон.

– Мне жаль, – говорю я.

– Я бы чего‐нибудь выпила, – замечает Лейлани, – но в таком наряде меня легко узнают.

Мы заходим в кафе на Клинтон-стрит. Оно кубинское, стены покрашены в цвета флага. Синий такого же оттенка, как костюм Лейлани.

– Предки не разрешают мне с тобой видеться. Они глупые. Хотят нанять нам с Сеймон охранников. Хотят, чтобы я «начала вести себя как подросток, а не как протовзрослый». – Она идеально пародирует Джина. – Хотя именно они привели в нашу жизнь ваше семейство.

Я краснею.

– Твои родители заставляют нас уехать.

– Я знаю про сканирование, Че, – одновременно со мной говорит Лейлани. – Я не верю, что ты такой же, как Роза. Ты не можешь быть таким, как она.

Она хочет, чтобы я доказал ей, что я не такой. Я бормочу что‐то насчет окружения, насчет того, чем я отличаюсь от Розы.

– Я думаю, это твой папочка, – говорит Лейлани. – Я думаю, что он как раз такой же, как Роза. От них обоих у меня волосы на руках встают дыбом. Если сделать ему МРТ грудной клетки, внутри наверняка будет черная дыра. Я видела, как Роза на него смотрит, но он слишком умен, чтобы реагировать на ее заговорщицкие взгляды.

Я изумленно смотрю на нее:

– Что? Почему ты ничего мне не говорила?

Она выразительно пожимает плечами:

– Не была уверена. Думала, дело просто в том, что он мне не нравится.

– А я не понимал этого до сегодняшнего дня. Я такой дурак. Я думал, он меня любит.

– Че, – говорит Лейлани.

– Он такой же, как Роза. Думаю, все в моей гребаной семейке такие же.

– Кроме Салли, – замечает Лейлани.

– Ну да. Но все остальные такие. Мой дядя, мой дед. Черт, Лейлани, я из семьи гребаных Борджиа.

Лейлани словно взрывается своим жутким хрюкающим смехом.

– А я всегда думала, что это мои предки – Борджиа! Я тоже хохочу, потому что в мире нет ничего хоть отдаленно похожего на смех Лейлани, и этот смех совершенно невозможно слушать. Что еще нам остается, кроме смеха?

Мы успокаиваемся, когда перед нами ставят кофе. Официант улыбается нам, явно желая разделить наше, как ему кажется, веселье. Я отпиваю глоток. Кофе очень крепкий и очень сладкий. Как раз то, что нужно. Еще нам принесли торт, но к нему мы даже не притрагиваемся.

– Я не обязана с ними жить, – говорит Лейлани. – Я вполне могу съехать и снять себе жилье. Так я и поступлю. Не могу больше притворяться, что мне на них не плевать. Я жила там только из‐за двойняшек. Теперь Майя… Я могу забрать Сеймон с собой.

– Как она? – Глупый вопрос. Какого ответа я жду?

– Она не разговаривает.

– С тобой?

Лейлани мотает головой:

– Ни с кем. С тех пор как умерла Майя. Кажется, она даже с Розой не разговаривает.

В этом я сомневаюсь. Роза вряд ли отпустит ее так легко. Я протягиваю руку через стол, сжимаю ладонь Лейлани. Как же мне тяжело от мысли, что Роза – моя сестра, а Дэвид – мой отец.

– Сеймон не посадят в тюрьму.

– Естественно. Дело даже не в том, что она несовершеннолетняя. Нельзя доказать, что она хотела убить Майю. Она и не хотела! Если бы не велосипед… Майя не просто осталась бы жива, наверное, она отделалась бы всего парой синяков.

– Роза говорит, это вышло случайно.

– Маленькая девочка-психопатка не может врать. Но на этот раз я ей и правда верю. Если они собирались убить Майю, то план у них был хреновый. Я думаю, Розе повезло.

– Какая жуть.

– Ага. Теперь Сеймон будет ежедневно ходить к психологу. Предки именно так решают все проблемы. Забрасывают их деньгами. Господи, Че, я не могу больше с ними жить. Мне нужно быть там ради Сеймон, но я физически не могу больше там находиться. Не могу больше терпеть этот мавзолей. Я не хочу потерять обеих сестер.

– У Сеймон есть надежда, – замечаю я. – По крайней мере, мозг у нее работает как надо.

Лейлани хмыкает.

– Ты не такой, как они, Че. У тебя правильные инстинкты. Возьмем Дэвида. У него их нет. Думаешь, он стал бы вот так сжимать мне руку? Стал бы писать мне и спрашивать, в порядке ли я?

Я мотаю головой. У него получается гораздо лучше, чем у Розы, но все равно выходит ненатурально. Он всегда обнимал нас с Розой чуть после Салли. Я списывал это на то, что он мужчина.

– У тебя есть друзья. Я часто вижу, как ты с ними переписываешься. Я вижу, как ты общаешься с Олли, Джейми и Вероникой. Я чувствую, что мы с тобой по‐настоящему дружим. И это не жалкое подобие дружбы, на которое способны Роза и Дэвид. Кстати, я спала с Вероникой. Ты знаешь, что я ее снова бросила? Вчера вечером я пришла к ней, потому что хотела, чтобы меня кто‐нибудь обнял. Но с ней мне было еще хуже, чем одной. Все, что она говорит и делает, неправильно.

Интересно, я когда‐нибудь подумаю что‐то подобное о Соджорнер? Нет, не подумаю.

– Я послала ее. Окончательно с ней порвала. Теперь я тоже такая, как Роза?

Она шутит. Я криво улыбаюсь:

– Вообще нет. Вы с Розой бесконечно непохожи. Я говорил тебе, что, когда впервые тебя увидел, испугался, что ты такая же, как она?

– Потому что я была злая?

– Ага. Но ты так нежно вела себя с Майей, и к тому же Роза тебе страшно не понравилась, и…

– Что «и»?

– Ты показалась мне, не знаю, ранимой, что ли. У тебя на лице написано все, о чем ты думаешь. Не то что у Розы.

– Или у Дэвида. Теперь мы хотя бы знаем, что нужно держаться подальше от всех, кто хорошо играет в покер.

– Ха-ха. Точно сказано. Я довольно быстро понял, что ты не такая, как она.

– И даже мое отталкивающее поведение тебе не помешало! Я в тот день вела себя как стерва. Извини.

– Ты вела себя забавно. Ты мне сразу понравилась.

Лейлани ставит на стол пустую чашку и жестом просит официанта принести еще кофе.

– Не знаю, что будет дальше.

– Я тоже не знаю. – У меня снова болит горло от слез, которые я никак не могу выплакать.

– Мне больно от того, что Майи нет. У меня от этого болит все тело, – шепчет Лейлани. У нее на глазах слезы. – Не знаю, как мне это пережить.

Я киваю и пытаюсь сморгнуть слезы, стоящие у меня в глазах. Майя мертва, и, хотя это не я ее толкнул, я все равно в этом виноват.

– Похороны завтра, – говорит Лейлани. – Извини. Ей не нужно объяснять мне, что нас туда никто не зовет. Я хотел бы пойти. Хотел бы попрощаться. Я хочу сказать Лейлани, что Майя была замечательным ребенком, но ей это будут повторять завтра весь день. Это причинит ей боль.

– Все в порядке, – говорю я взамен. Ничего не в порядке. – Я все время хочу, – начинаю я, – я хотел бы, чтобы на Майином месте была Роза.

– Я тоже. Ненавижу ее. – В ее словах нет злости.

Я не уверен, что Розина смерть что‐то бы изменила, ведь Дэвид бы никуда не делся.

– Ты знаешь, что они на мели? – спрашиваю я и только потом вспоминаю, что это Розино выражение – «на мели». – Твои родители нас спонсировали.

– Во всем?

– Ну почти. Они даже платят нашим адвокатам. Это все очень странно.

– Очень. Интересно, что у твоих родителей есть на моих предков?

– Что ты имеешь в виду?

– Я никогда не видела, чтобы они для кого‐то делали то же, что для твоей семьи. Никогда. Они занимаются крупными благотворительными проектами – борьбой с малярией, спасением голодающих детей, – но никаким старым друзьям они никогда не помогали. Зачем это предкам? Я не понимаю.

– Они всю жизнь друг друга знают, – начинаю я и запинаюсь. – Что бы там ни было, они решили, что теперь мы квиты. Они перекрыли кран.

– Жаль. Че, тебе нужно убраться подальше от своей семьи. Они еще более ненормальные, чем мои предки. Тебе есть к кому переехать?

– У меня есть тетки. Сестры Салли. Со мной все будет нормально. – Я не хочу уезжать из Нью-Йорка. Я не могу без Соджорнер.

– Если тебе понадобится помощь, дай знать.

Я киваю. Но просить помощи у Лейлани после того, как моя сестра убила ее сестру? Я так не смогу.

– Нам обоим нужно переехать, – говорит она. – Пообещай мне, что сделаешь это. Ты ничего не должен Розе.

Я протягиваю руку через стол и снова сжимаю ее ладонь. От этого тоже больно.

Глава сороковая

Я возвращаюсь домой. Салли сидит на диване и пьет вино. Дэвид наверняка в кабинете. – Как ты? – спрашивает Салли. Она отставляет бокал и крепко обнимает меня. – Прости меня. За все, что случилось. Это во многом моя вина. Но я это исправлю.

– Как? – спрашиваю я, хотя должен был бы сказать: «Твоей вины в этом нет». Но я не уверен, что это действительно так.

Салли отпивает еще вина. Бутылка на журнальном столике наполовину пуста.

– Айлин мне сказала, – говорю я. – Про Сеймон.

– Да. – У Салли в глазах стоят слезы. – Это ужасно. Бедная Сеймон.

По лестнице, высоко задрав подбородок, спускается Роза. На ней белое платье с голубым поясом, в руках – сумочка с Ширли Темпл.

– Ты готова? – спрашивает она у Салли.

Салли кивает, допивает вино, ополаскивает бокал и ставит его в посудомоечную машину.

– К чему готова? – спрашиваю я. – Уже поздно. Куда вы?

Салли смотрит на Розу. Та качает головой.

– Она не будет с тобой разговаривать, Че. Извини. Мы вернемся и все тебе расскажем. – Салли коротко обнимает меня. – Нам надо кое‐что уладить. Сам увидишь.

– Что это значит?

– То, что все будет лучше. – Она целует меня в лоб. – На плите рагу, если ты голоден. Оно из банки, но вполне съедобное.

– Я уже поел, – вру я.

Они уходят. Я достаю телефон, чтобы написать Лейлани. Вижу сообщение от Соджорнер: «Могу сейчас с тобой встретиться». Она отправила его двадцать минут назад. «Давай! Прямо сейчас?» – отвечаю я. Я пишу Лейлани о том, что только что произошло: «Понятия не имею, что задумала Роза». Ответа нет. Надеюсь, она и правда хоть немного отвлеклась на открытии галереи. Меня больше волнует, что Соджорнер тоже не отвечает. Я смотрю на телефон так же пристально, как на соперника по спаррингу. И едва не роняю его, когда он начинает жужжать.

«Через десять минут у моего дома». Я бегу.



Соджорнер выскальзывает на улицу меньше чем через минуту после того, как я добегаю до ее дома. Наверное, она высматривала меня в окно кухни. Она прислоняется к двери, прячет руки за спину. Она похудела. Важный бой. Кажется, он уже скоро.

– Сбрасываешь вес? – спрашиваю я.

– Ага. Я такая голодная, что думаю только о еде. Бой через два дня.

Я должен был это знать.

– Ты готова?

Она отталкивается от двери и идет в сторону реки. Я подстраиваюсь под ее темп, но стараюсь не подходить слишком близко. Воздух горячий и неподвижный. У меня по спине течет пот.

– Наверное. Но я сейчас думаю только о бургере, который Бруно приготовит мне после взвешивания.

Соджорнер замечательно выглядит: мышцы рельефные, видна каждая жилка. Я бы хотел увидеть этот бой. Это где‐то за Гудзоном, в Нью-Джерси. Можно добраться на поезде. Мы переходим через мост в конце Шестой улицы. Оказавшись на другой стороне моста, Соджорнер не пускается бегом, как в прошлый раз. Она идет к реке и опирается на парапет. Прохладный ветерок с воды сдувает жару, несет минутное облегчение. Моя футболка липнет к спине. У Соджорнер блестит лицо.

– Я по тебе скучал. – Я тоже держусь за парапет, не касаясь ее руки. Деревянные перила на ощупь слегка шероховаты.

– Я тоже по тебе скучала. – Она не двигается, не пытается меня коснуться. – Роза мне столько всего писала, Че. Она говорила, что это ты убил Майю. Но я знаю от Джейми, что это сделала Сеймон. Роза ее заставила. Что вообще происходит? Ты говорил, что от Розы одни неприятности, но это не просто неприятности.

Мне так хочется, чтобы Соджорнер меня обняла.

– Роза говорит, что ты мне врешь, но на самом деле врет она. Что с ней не так? Она явно перегибает, во всем. Она… Не могу подобрать слово, но она как будто играет роль, как будто пытается мне что‐то продать. Она разговаривает и ведет себя не как маленький ребенок.

Я хочу ее обнять. Хочу коснуться ее, но она не двигается с места. Ее рука лежит в паре сантиметров от моей.

– Что не так с твоей сестрой? Джейми говорит, она психопатка. Что так сказала Лейлани.

Я слышу, как вода под нами бьется о камни. До нас доносится лишь шум проезжающих вдали машин. Никаких сирен, никаких гудков.

– Так и есть. В психиатрии такое состояние называют антисоциальным расстройством личности. Это означает, что она не способна на эмпатию, что ей безразличны другие люди, что она не следует правилам.

– Она предупреждала, что ты именно так и скажешь.

– Теперь это говорю не только я. Сегодня ей поставили диагноз.

– Но ведь это хорошо? То, что у нее есть диагноз? Она сказала, что на самом деле это расстройство у тебя.

Сейчас я должен рассказать про свой снимок.

– Она сказала, что в вашей семье все такие. Ваш отец, дядя, ваш дедушка. Что вы все холодные, безразличные, жестокие.

– Это отчасти так. Но из нас двоих на них похожа Роза, не я. – Я не могу рассказать ей про свой мозг. Никому не могу рассказать.

– Я знаю.

– Ты знаешь? – шепчу я.

– Конечно, – отвечает она, но не приближается ко мне даже на миллиметр. – Увидев тебя впервые, я сразу поняла, что у тебя есть чувства. Тебя переполняют чувства. Они написаны у тебя на лице. В тебе есть легкость, которая… – Она поворачивается ко мне, улыбается. – Наверное, во многом поэтому ты мне так нравишься.

Я едва не спрашиваю: «Правда?» Мне хочется ее поцеловать.

– Ты никогда не казался мне холодным. А твоя сестра меня пугает. Я не сразу это поняла, но, поговорив с ней… – Соджорнер вздрагивает. – Роза наводит ужас. Видел бы ты ее на занятиях по Библии. Она выучила много цитат. Но она их не прочувствовала. Она хотела знать Библию лучше, чем все остальные дети, чтобы их победить. Она могла бы выучить что угодно. У нее нет совести, Че. Вот что с ней не так. И нет твари, сокровенной от Него, но все обнажено и открыто перед очами Его. Совесть означает, что человек хочет повиниться перед Богом. Потому что Бог все видит. Роза не боится Бога, она никого не боится.

Я никогда не думал об этом с точки зрения религии, но Соджорнер права.

– То есть она – воплощение зла?

– Это серьезный вопрос, Че. Я верю, что каждого человека можно спасти. Даже Розу. Если ты творишь зло, значит ли это, что ты воплощение зла? Иногда я и правда так думаю. Я рада, что ты не такой, как она.

– Я и правда не такой, Соджорнер. Я могу любить. Я люблю те…

– Стоп. – Она поднимает ладонь, заставляя меня замолчать. Это напоминает мне о Дэвиде, и на долю секунды я испытываю желание оттолкнуть ее руку. – Почему ты мне не сказал? Почему не предупредил?

«Я пытался тебе сказать», – едва не говорю я. Но я и сам понимаю, что это неправда. Я боялся, что если она узнает, то не захочет иметь со мной ничего общего. Даже если она мне поверит – а я не знал, поверит ли.

– Почему, Че? Почему ты мне не рассказал? Значит, ты мне не доверяешь?

Она смотрит на меня, ждет ответа.

У меня нет ответа. Она права. Я ее предал.

– Прости меня. – Это все, что я могу сказать.

– Простить тебя? – Она мотает головой, показывая, как мало значат мои слова. – У тебя в семье все такие же, как Роза? – На миг мне кажется, что она сейчас выругается. – Да как такое вообще возможно?

Я почти уверен, что это риторический вопрос, что она не хочет сейчас слушать про взаимосвязь между ДНК, морфологией мозга и окружением. Я думаю пошутить, сказать, что я не виноват в том, что мои родственники сплошь демоны, но вряд ли ей будет смешно.

– Это уже слишком, Че. И то, что ты мне не рассказал, и то, что у вас в семье все такие. А вдруг Роза решила бы толкнуть под автобус меня?

«Это был велосипед». Но я ее не поправляю. И не говорю, что Роза обещала столкнуть ее с лестницы.

– Или твой отец? Или дядя, или дедушка? У меня и без того полно проблем в семье. Мама Ди правда очень больна. Она уже столько раз была на грани смерти, что мы перестали считать. Ей теперь все время приходится передвигаться в кресле.

– Мне очень жаль. Диандра замечательная. – Я вдруг понимаю, что в их доме нет лифта, а живут они на шестом этаже. Получается, Соджорнер теперь приходится все время носить ее вверх и вниз по лестнице? И кресло тоже?

– Да, она замечательная. – Соджорнер глубоко дышит, пытаясь держать себя в руках. Она не смотрит на меня. – Ты тоже ей нравишься. Но она со мной согласна. Ты знаешь, что я молилась за тебя? И мои мамы тоже. Доверие – основа всего, Че. Твоя семья… у меня нет слов, чтобы вас описать. Я знаю, что плохое часто наследуется, но никогда не слышала ни о чем подобном. Какие отношения могут быть у нас с тобой, если я не могу тебе доверять? Как я могу завести с тобой детей?

Она думала о том, что мы можем завести детей? Я представляю нас с ней через десять лет, как мы живем вместе, растим детей. Она права. Этого не будет. Мне нельзя, ни с кем. Мои дети могут оказаться такими, как Роза, как Дэвид. Я не могу привести в этот мир новых демонов. Я всегда думал, что у меня будут дети.

– Я бы держал свою семью подальше от тебя, – говорю я, понимая, как жалко это звучит.

– Но ведь ты уже этого не сделал, Че! Ты меня даже не предупредил. Ты вообще кого‐нибудь предупреждаешь? Если Роза действительно такая, какой ты ее считаешь, разве можно не предупреждать об этом всех вокруг? А твой отец? Ты когда‐нибудь кому‐нибудь говорил о нем? Ты обязан защищать людей. Даже если ты не обрел Иисуса, ты все равно обязан нести в этот мир добро.

Я хочу сказать ей, что не знал про Дэвида. Но это ведь не важно. Соджорнер права. То, что я не рассказал ей о Розе, непростительно. Но я не знал, как это сделать. До сих пор не знаю.

– Я сказала Розе, чтобы она мне больше не звонила. Странно говорить такое ребенку, но я не могу с ней общаться. Я не могу ей помочь.

– Она пыталась с тобой связаться после того, как ты ей это сказала?

– Я заблокировала ее номер.

– Умно.

– На твои звонки я тоже не буду отвечать.

Я отшатываюсь, словно меня ударили. Она поворачивается ко мне, берет в ладони мое лицо. У меня колотится сердце. Может, она передумает.

– Ты мне небезразличен, но я не могу быть с тобой. Это мне не по силам. Всегда будет не по силам.

Она прижимается губами к моим губам. Я наклоняюсь к ней, желая большего, но она уже убирает руки, отступает на шаг назад.

– Прощай, Че. Храни тебя Бог.

Соджорнер разворачивается и бежит прочь. Я не двигаюсь с места.



Я возвращаюсь домой. Салли и Розы еще нет. Соджорнер разбила мне сердце. Мне больно дышать.

Я хотел бы быть психопатом, тогда мне не было бы больно. Тогда мне было бы плевать. Я не хочу ничего чувствовать. Если бы я ничего не чувствовал, то легко бы все это пережил. Майя умерла, Соджорнер меня бросила. У меня ничего нет. Почему я не могу перестать чувствовать? Не могу стать таким, как Дэвид? Почему я не такой, как он? Что меня спасло? Мои гены. Не те, что от Дэвида, а те, что от Салли. Меня спасли гены Тейлоров.

Меня вдруг изумляет справедливость того, что у меня фамилия Салли, а у Розы – фамилия Дэвида. Как будто родоки знали.

Я смеюсь. Вот наша любящая семья: отец и сестра – психопаты, мать живет в мире иллюзий. И сам‐то я кто? Не знаю. Все, что я знаю, – что я не психопат. Я плачу. И мозг, и сердце у меня сломаны. Я в жизни не плакал столько, сколько плачу с тех пор, как оказался в Нью-Йорке.



Я засыпаю к рассвету. Может, к этому времени Салли с Розой уже вернулись, но я их не слышал. Салли будит меня в начале десятого. Она сидит на краю моей кровати, а я тру глаза, пытаясь проснуться. Она выглядит ужасно.

– Когда ты в последний раз спала?

Салли отмахивается от моих слов:

– Роза во всем призналась.

– Призналась? А как же запись, на которой Сеймон толкает Майю?

Не понимаю, о чем говорит Салли.

– Сеймон толкнула Майю потому, что Роза ее заставила. Вот где мы были вчера вечером. Мы ходили в полицию.

– Почему вы мне не сказали?

– Потому что Роза говорила, что сделает признание, только если я ничего тебе не скажу. – Салли треплет меня по руке. – Я не могла рисковать, боялась, что она передумает. Лизи и Джин должны знать правду.

Я киваю. Хотя я вполне уверен, что они и так понимали, почему Сеймон сделала то, что сделала.

– Что будет с Розой? Ее ведь не арестовали? Она несовершеннолетняя. Айлин сказала…

Салли качает головой:

– Макбранайты не подали в суд. Они просто хотят, чтобы мы уехали из страны.

– Макбранайты там были?

– Нет. Только их адвокаты.

– Так вы подписали это соглашение?

– Нет, Роза согласилась во всем признаться при условии, что мы не будем ничего подписывать. Она заставила их это зафиксировать на бумаге.

– Это придумала ее адвокат?

– О боже мой, Че, это было ужасно. – В глазах у Салли стоят слезы. – Я не думала, что Роза расскажет им про Дэвида.

– Она сказала, что Дэвид психопат?

– Роза сказала, что это Дэвид придумал убить Майю. Она записала свой разговор с ним на телефон. Несколько разговоров. Он говорил ей, что если она кого‐то убьет, то больше не будет об этом думать и не захочет снова это делать. Он говорил, никто не поверит, что ребенок вроде нее способен кого‐то убить. Ей просто нужно устроить все так, чтобы все поверили, что это несчастный случай.

– И Роза все это записала?

Салли кивает, вытирает глаза. У нее по щекам все равно текут слезы.

– Я думала, он изменился, Че. Я в него верила.

– Но где тогда Дэвид? Его арестовали? Это же пособничество преступлению или что‐то в этом духе!

– Он уехал.

– Что значит уехал?

– Дэвид сбежал.

Я выпрыгиваю из постели, бегу вниз. Открываю дверь в их кабинет. Дэвида там нет. Я захожу в их спальню. Там его тоже нет. Я распахиваю дверцы шкафа и вижу пустые вешалки. Один из ящиков пуст. Дэвид действительно сбежал.



– Он всегда был готов исчезнуть, если понадобится, – говорит мне Салли.

Она приготовила кофе. Я сижу за барной стойкой, прихлебываю из чашки.

– Он не знал, что мне известно про его экстренный набор. Но мне все было известно. Я не думала, что он им когда‐нибудь воспользуется. Думала, это все пережитки прошлого.

– Экстренный набор? – Роза мне о нем говорила. Я ей не поверил.

– Там паспорта, деньги в разной валюте. Дэвид обновлял его всякий раз, когда менялись технологии изготовления паспортов. Все то время, что я его знаю, он был готов в любой момент сбежать.

– Неужели его не поймают? Можно отследить телефон…

– Ты ведь не думаешь, что он взял с собой телефон? Дэвид не дурак. Он правда исчез.

– Когда? – Его не было в медицинском центре. Я не видел его со вчерашнего утра, когда к нам приходила Айлин.

Салли рыдает так громко, что не слышит меня. Не могу сказать, что я потрясен. Не знаю, что именно я чувствую. Интересно, что скажет Соджорнер. И тут я вспоминаю, что не смогу ей об этом рассказать. Она заблокировала мой номер. Я больше никогда ни о чем не смогу ей рассказать.

– Это все какая‐то бессмыслица.

Я обнимаю Салли и ворошу ей волосы, размышляя о том, зачем Дэвид предложил Розе кого‐то убить. Это все какая‐то бессмыслица. Дэвиду нужно было прикрытие. Когда Роза заставила Сеймон убить Майю, его прикрытие развалилось.

Глава сорок первая

Роза спускается по лестнице и садится на высокий барный стул. – Что на завтрак?

– Не имею ни малейшего представления, – говорю я. Я не голоден.

– Салли, перестань уже плакать, – говорит Роза. – Это раздражает.

Салли выглядит так, словно сломается пополам от малейшего дуновения ветра. Роза выглядит так, словно с самого рождения отлично высыпается. Роза улыбается. Показывает ямочки.

– Ты очень похожа на Дэвида, знаешь? Особенно когда улыбаешься.

– Хорошо. Значит, все будут любить меня так же, как любят Дэвида. Могу поспорить, он сбежал с Сюзеттой. Вы знали, что она ушла от Макбранайтов?

Салли вздрагивает. Я не говорю ей, что Сюзетта – это няня Макбранайтов. Я не спрашиваю у Розы, правда ли это. Я переключаю внимание на кофе. Салли тихо плачет над своей чашкой.

– Теперь все всё знают, Че, – говорит Роза. – Лжи больше не будет. Ты должен радоваться. – Она подтягивает под себя ноги, опасно балансируя на стуле, и садится на пятки. На меня обрушиваются воспоминания о том, как Роза сидела так в раннем детстве.

– В молодости он совершил убийство. – Салли смотрит не на нас, а на свой кофе. Слезы у нее текут медленней.

Я хочу спросить, откуда она об этом знает. Она это видела? Зачем Дэвиду говорить с ней об убийстве, если она при нем не присутствовала?

– Он сказал, что никогда больше не совершит ничего подобного. Что это был несчастный случай.

Он врал. Розино выражение лица тому подтверждение. Салли не отвечает, и я понимаю, что ничего не сказал вслух. Интересно, он после этого еще когда‐нибудь убивал?

– Дэвид никогда больше ничего такого не делал. Если он чувствовал ярость, то делал другие вещи. Разрешенные законом. Он научился сублимировать. Он уже не тот, кем был, когда мы встретились. Я думала, эта часть его характера вообще исчезла. Я любила его, Че. До сих пор люблю. Я думала, он изменился.

– Куда он сбежал?

– Не знаю. Он даже не сказал мне, что уезжает.

Она говорит так, словно ее сердце навсегда разбито. У меня ужасное чувство, что исчезновение Дэвида расстраивает ее куда сильнее, чем все остальное. Чем смерть Майи. Чем то, что Роза – воплощение зла. Чем устройство мозга обоих ее детей.

– Роза?

Роза качает головой:

– Он оставил телефон, взял свой экстренный набор. И украшения Салли. Он не попрощался даже со мной, хотя я была его любимицей.

Салли не смотрит на нас.

– Салли, я не такой, как он. Я знаю, ты думаешь, что снимки мозга означают именно это, но я набрал низкий балл в тесте на психопатию.

Роза хихикает. Мне явно не добиться расположения матери, заявляя, что я не такой, как любовь всей ее жизни.

– Я тоже не такая, как он, – говорит мне Роза. – Я гораздо умнее.

– Я не думала, что то, что у Дэвида, передается по наследству. – Салли больше не плачет.

– То есть ты сожалеешь, что родила нас? – спрашиваю я.

– Конечно, сожалеет, глупый. Ей всегда нужен был только Дэвид. Она считает, что они совершили ошибку, когда завели детей.

Салли молчит.

– Ты ведь жалеешь, что я родилась, правда, Че?

– Не все время. – Раз уж мы говорим откровенно, я могу в этом признаться. Роза расплывается в довольной улыбке.

– Неужели после знакомства с дедулей и дядей Солом ты не засомневалась, стоит ли вам заводить детей? – не сдержавшись, спрашиваю я.

Уголки губ у Салли слегка ползут вверх, словно она пытается улыбнуться:

– У многих хороших людей родственники просто ужасные.

– Не такие ужасные. К тому же Дэвид не был хорошим человеком.

– И продолжает им не быть. Он же не умер. Он совершил несколько убийств, – говорит Салли Роза. – Но уже давно перестал убивать. После того как я родилась.

– Что ты такое говоришь? – Салли в ужасе смотрит на Розу. – Что он тебе рассказал?

– Много всего.