— А где место-то? — невинным голосом спросил Шик.

— Там узнаешь.

Шик тихонько посмеивался в темноте, подсовывая под спину одеяло. Спина у него всегда мерзла. Пьер, конечно, думает, что он самый умный, корчит из себя супермена, но Шик давно догадался, куда они с утра направят стопы. Маленький банк на улице Сен-Лазар. Наверняка Пьер обделывает там свои делишки.

Шик уже всматривался в первый сон, когда раздался стук дверной колотушки, заменяющей электрический звонок. Пьер тут же вскочил на ноги и бросился к окну.

— Кто знает, что ты здесь?

— Из тех, кому надо знать, — никто.

— Кого же тогда принес черт?

— Полиция… — прошептал одними губами Кривцов, но Пьер оборвал:

— Заткнись!

Долго гадать им не пришлось, потому что они услышали гнусный и гнусавый голос Ситцевого Додо. Он устал бить в дверь колотушкой и теперь орал на всю округу:

— Открывайте! Я знаю, что вы здесь! Ваша дурацкая машина стоит под яблонями. Вы от меня не скроетесь, подонки! А этот клоповник я разнесу в щепу.

— Откуда ситцевая тварь знает этот дом?

— Он знает все, — почтительно прошептал Шик. — Не мужик, а копилка с чужими тайнами.

— Ладно, открывай.

Додо ввалился в дом, не переставая ругаться.

— Сбавь на оборотах, — негромко предупредил Пьер.

Куда там! Теперь с гневных уст слетали не ругательства общего толка, а вполне конкретные упреки. Договорились ведь, что на этой чертовой заправке он получит товар. Приехал, и нет субчиков. В его планы вовсе не входило уезжать из Бельгии. У него дела не только с такими недоносками, как Пьер, есть и достойные люди. И клиент, между прочим, бельгиец. А вместо того чтоб делать дело, он торчит в дурацком кафе и пялится на дорогу.

— Я ждал вас три часа. Три! — показал Додо на пальцах, поднося их к самому носу Пьера. — Потом стал спрашивать, а были ли здесь такие заметные-приметные — пара проходимцев. Оказывается, были, посидели полчаса и растворились.

— Ты что, совсем обалдел? — потрясенно спросил Пьер. — Ты не такой дурак, чтобы вести себя в дорожном кафе как полицейский. Или ты решил нас заложить?

— Это как посмотреть, — воскликнул Ситцевый весело. — Как вести себя будете. Ладно, дайте что-нибудь выпить.

— Коньяку? — услужливо предложил Кривцов.

Додо посмотрел на него как на привидение, он еще не сообразил, что здесь делает этот чужак.

— Коньяк мы распивать не будем, — решительно сказал Пьер, — и чем быстрей кончим разговор, тем лучше.

— Да мы его еще не начинали, — беспечно ощерился Додо.

— Мэтр в Париже?

— Мэтр уехал по делам в… Впрочем, вам это знать не обязательно. Вернется он только во вторник.

— Понятно. Мэтр в Бельгии, — прошептал Шик.

— А зачем вам понадобился Мэтр? Раньше мы отлично ладили сами. А, Пьер? Шик, объясни ему. Крот в наших делах человек новый.

Спрашивая, Додо все время осматривал комнату, а потом прирос взглядом к одеялу на матрасе, понял, что неспроста они его здесь расстелили.

— Я предпочел бы сказать об этом самому Мэтру, — веско сказал Пьер, — но на худой конец можно и тебе. Мы выходим из игры.

— Мы — это ты и Шик? — он посмотрел на последнего с сожалением, мол, ладно, если у Крота мозги расплавились, на то он и крот — подземный житель, но ты-то, старый кадр…

Шик заерзал под этим уничижительным взглядом.

— При товаре — и выходите? — продолжал Додо. — Так не пойдет, так не поступают порядочные люди, — он сорил словами, а сам прикидывал, сколько драгоценных полотен лежит под пледом. Стопочка толстенькая, наверное, не меньше десятка… Правда, десять — это он загнул, шесть… Но уж пять точно.

Ситцевый вдруг стремительно бросился в угол и со сладострастным выражением на лице, словно красавицу обнажал, сдернул закрывающее полотна одеяло. И тут же защелкал языком в упоении.

— Скажите, пожалуйста! Это кто же у нас такой будет? Неужели Малевич?

— Это Фальк, — подал голос русский. — Всем Малевича подавай!

— А это у нас будет… — Додо поднял за уголок первое полотно, стараясь рассмотреть второе.

Пьер просто оцепенел от подобной наглости, но в следующее мгновение пришел в себя и бросился на Ситцевого, стараясь оттащить его товара.

— Ты руками-то не лапай. Не твое! Жалко, Ситцевый, что мы с тобой на заправочной станции не встретились. Там бы ты на весь мир орать поостерегся. Или ты не понял?

— Отчего же не понять? Я так думаю, что ты сам клиента нашел. Шик нашел русского с товаром, это мне известно. А теперь ты сам хочешь сбыть. Ладно, имеешь право. Но потом… Слышишь, Крот, потом ты можешь так работать! А эти картины Мэтр давно ждет. И все уже оговорено, а во время игры правила менять никому не позволено.

Пора объяснить суть дела. Да, наши незадачливые герои торговали краденым. Каждый, кто смотрит видак и читает детективы, знает, что не так трудно украсть, как сбыть товар. То есть хотя воровство живописи, скульптуры и прочей старины — вещь достаточно сложная, но она ни в какое сравнение не идет с тем, чтобы заполучить нужного клиента и получить настоящую цену. Не в антикварную же лавку с товаром идти.

Идеальный вариант — заказное воровство, когда клиент точно говорит, что ему надо, не скупится при получении товара, а потом так заметает следы, что полиции здесь делать нечего. Но о подобном можно только мечтать. Обычная ситуация — это система перекупщиков, которые имеют своих агентов. Такими агентами были и Ситцевый Додо, и Шик, только первый был напрямую связан с этой акулой — Мэтром, а мелкая сошка Шик видел его считаное количество раз. Пьер в этом деле был человеком новым, на какой ниве до этого он стриг колосья — неизвестно, но в новом деле быстро вошел во вкус и шестеркой быть отказывался.

Промысел этот всегда был доходным, но наибольшего размаха в Европе он достиг тогда, когда Россия криво, косо и с оглядкой переползла на новые рельсы и оснастилась лозунгом «Вперед, к капитализму!». Не успели на Западе опомниться от такой новости, как в стране недавнего социализма начался полный беспредел. Период накопления, золотые времена! Грабь награбленное! Приватизируй, что плохо лежит. Началась полная вакханалия, а русское правительство вкупе с милицией, полицией и сознательными гражданами только руками разводили: «Черт знает что! Куда все девается?» Но тут же сами себе все и объясняли: «Прежде чем обрести капитализм, необходимо накопить капитал в отдельно взятых особенно цепких и липких руках. Да, это пиратство. Но предки у этих Рокфеллеров и Морганов тоже имели руки по локоть в крови. Только их потомки стали похожи на людей, и мы дождемся!» Страшно жить в стране, где воровство не только узаконено, но, по уверению власти, служит благим целям.

Словом, в эти счастливые времена и у Ситцевого Додо, и у Пьера с Шиком работы было много. Но большие деньги портят людей. Пьер решился на крайность, и недавние подельники сцепились.

— Ах, не по-джентльменски поступаем? — орал Пьер. — Да ты знаешь ли, что это обозначает — по-джентльменски дела обстряпывать? Вы со своим Мэтром только и умеете, что на нас наживаться. Ваши копейки нам больше не нужны! Наш труд, между прочим, сопряжен с опасностью для жизни! Кусок хлеба нам нелегко достается. А ты, жук навозный, и Мэтр твой, гнида бельевая, только купюры умеете считать… в счетных машинках. Самим пальцами шевелить вам уже лень. Думаешь, я не знаю, сколько вам за прижизненные эстампы Рембрандта отвалили? И посмей произнести вслух, сколько стоили антики, которые мы вам из Испании везли!

— Понятно, — сказал Ситцевый почти весело, — бунт на корабле. А между прочим, за тобой, Пьер, должок.

— Это за тобой должок, тарантул худосочный. И гораздо больший, чем ты себе мыслишь! — гордо прокричал Пьер, но Шик уловил в интонации его новый оттенок, эдакий намек на растерянность.

— И еще добавлю, — обаятельно улыбаясь, добавил Додо. — Я мог бы сказать, что мне вы никакой пакости устроить не сможете, а я смогу, потому что вы при товаре. Но я не буду этого говорить, потому что вы не поверите, что я заложу вас на Фальке. Я про другой должок говорю. А, Пьер, ты понял меня? Этот должок не имеет отношения к нашему товару, но имеет отношение к другому… — ох и мерзкая улыбка расцвела на бледных ситцевых губах!

— Ты мне будешь угрожать, — проревел Пьер на низких нотах. — Ты… Мне!..

Задним числом объяснить ситуацию можно, речь шла об очень больших деньгах, по-настоящему больших, и хвати у Пьера ума предложить Ситцевому отступного, все бы кончилось миром. Додо перестал бы делать намеки на другой товар. Что он там имел в виду? Может, наркотики, может, трупы? Все бы опять стали друзьями, и каждый был бы при деньгах. И этот Кривцов, недоумок, тоже. Для него и десять тысяч долларов — деньги, а здесь счет шел на сотни тысяч. Но все разыгралось по другому сценарию.

Ситцевый в разгар своих паскудных намеков полез в карман. Шут его знает, что он искал в брючине, может, носовой платок или зажигалку, или, скажем, причинное место почесать хотел, но Пьер решил, что при таком разговоре в карманах искать можно только оружие, а потому сам с быстротой фокусника вытащил пушку. При виде наставленного на него пистолета Додо, ни минуты не сомневаясь, с быстротой бешеного носорога бросился на Пьера, успел-таки заломить ему руку и что есть силы толкнул в грудь. Тощий, жилистый, а сила в руках как у гориллы. Дальше грянул выстрел, все в дыму пороховом… и два трупа.

Так выглядело действо с точки зрения Шика. Бледный от ужаса Кривцов, еле шевеля губами, вносил свои коррективы, мол, Ситцевый хотел завести руку Пьера за спину, но не успел, а Пьер, который не хотел убивать Ситцевого, непроизвольно выстрелил и попал точно в сердечную мышцу. Но это каждый случай можно рассказывать с нескольких точек зрения, результат-то один. Так же и ученые историю мира сочиняют, каждую битву подробно описывают, а кому верить — бог весть.

11

Шик отжал тряпку в раковину.

— Кровищи, как на бойне…

— Слушай, а ведь он жив, — свистящим шепотом сказал Кривцов.

— Кто?

— Ну этот… наш, Пьер.

— Да ну? — Шик немедленно опустился на колени и приложил ухо к груди Пьера.

— Бьется?

— Не слышно. Но должно биться. Теплый он, только без сознания.

— Расстегни рубашку.

На могучей, умеренно волосатой груди Пьера тонкой змейкой блеснула серебряная цепочка, на которой висел узкий ключ. Шик задумчиво провел пальцем по ключу, потом спохватился:

— Это мы снимем.

— Зачем? Может, это талисман?

— Знаем мы эти талисманы. Он ему на шею давит, — Шик снял цепочку, сунул ее в карман и опять приложил ухо к груди Крота. — Ничего не слышу.

— Надо его на кровать перенести, — предложил Кривцов, — одеялами закрыть. Для теплоты.

Они взгромоздили тяжелое тело Пьера на кушетку, подушка сразу окрасилась кровью.

— Лед надо. Рана-то маленькая.

— Где я тебе лед летом найду, — проворчал Шик. — Ну дураки, ну идиоты! Провернули дельце.

— Врача надо.

— Угу. И полицию.

Кривцов потянулся к фляге с коньяком, сделал большой глоток.

— Командуй теперь ты. Я в Париже человек чужой.

— А где ты свой-то? От страха в штаны наложил.

— Я ведь тоже могу по уху дать, — промямлил Кривцов вроде бы нерешительно, но Шик понял — может, он такие вещи интуитивно понимал.

— Ты лучше скажи, что нам с Ситцевым делать? — он пододвинул ногой отброшенную в сторону руку Додо.

— Может, в Сену? Колосники от камина к ногам, и всех дел.

— Предложения у тебя какие-то оперные, — Шик передернул плечами. — Плесни коньяку.

Выпили…

— А почему его Ситцевым зовут?

— А потому что он во всем раскаивается! — вдруг на истерике крикнул Шик. — Лежит здесь дохлый и раскаивается. Гад!

Кривцов не стал уточнять загадочный смысл этой фразы. Он уже успел заметить, что Шик заводится с полоборота. То человек как человек, а то начнет себя взвинчивать и через минуту трясется, как эпилептик, места рукам не находит, вертится вокруг оси, как волчок.

— Ты думаешь, я переживаю, что Ситцевый в ящик сыграл? Да я, может быть, этой минуты еле дождался. Но главный поганец в этой игре не он, а Мэтр. Вот это, я скажу тебе, висельник. И все ему сходит с рук! Я был у него один раз на вилле в Пализо. Меня не пустили дальше порога. Нет, пустили, конечно, в тухлую комнатенку. Хорошо хоть не на кухне принимал. Это для деловых разговоров! Для него Шик — мразь, пустое место, — он яростно сплюнул. — Сколько я от него унижений стерпел! А ведь я его давно знаю. С тех пор, когда его звали Билл Пархатый. Да он и не француз вовсе, а англичанин. Сейчас он корчит из себя… месье Ренур, видите ли. Да имя можно любое взять, хоть Плантагенет, хоть Капетинг, — Шик вдруг развеселился и начал с такой силой тереть ладони, словно хотел добыть огонь трением. — А вот сейчас мы и посчитаемся. У меня есть труп, и я его использую с толком. Я знаю, куда деть старину Додо.

— И куда же мы денем старину? — Кривцов явно опешил от страстного монолога.

— А мы его отвезем к старине Мэтру в Пализо. Хороший подарок, а?

Шик играл сцену широко, радостно, как бы подчеркивая, что все это клоунада, но за нитки марионеток будет дергать он, Клод Круа, по прозвищу Шик.

— Ты хочешь подкинуть мертвеца в чужой дом?

— А почему бы нет? Мэтр сейчас в отъезде. Но когда он вернется в Париж, то вряд ли сразу поедет в Пализо. У него этих вилл как шампиньонов в поле. А Додо будет лежать там и тихо ждать своего часа. И час настанет. Представляю рожу Мэтра, когда он обнаружит в своем доме труп. И не кого-нибудь…

— А старины Ситцевого, — подытожил Кривцов.

— Именно! И это значит, что Мэтр, он же Билл Пархатый, сразу поймет, что это угроза и предупреждение — с нами шутки плохи!

— А если нас застукает полиция?

— Опять медвежья болезнь? — хмыкнул Шик, и была в этих словах такая издевка, что Кривцов слово дал — ни в чем не показывать этому дураку своей слабости. Волков бояться — в лес не ходить. А он пошел. Теперь уже ищи способ выбраться из леса живым.

— Сейчас и едем, — продолжал тарахтеть Шик. — Я сяду за руль машины этого, — он ткнул пальцем в мертвеца и тут же пояснил: — Не пешком же он к нам пришел! А ты поведешь нашу машину, чтоб было на чем сюда вернуться.

— Я не поеду. Водительские права у меня есть, получил, но ездить по Парижу — увольте!

— Дурень ты. Труп-то я повезу, а ты за мной след в след. А машину Додо я оставлю в Пализо на стоянке. Когда в это дело вмешается полиция, то будет очень кстати, что машина Додо под боком. Это же улика. Мол, заехал к шефу, а тот его и пришил. Да, чтоб не забыть. Перчатки заранее надень, чтоб не наследить. А то потом: «Ах, я так разнервничался, что забыл про отпечатки пальцев». А я, брат, помню.

Вся операция прошла на удивление спокойно. По части отмычек и вскрытия чужих квартир Шик был мастером. Труп Ситцевого аккуратненько втащили через окно. С дверью Шик колдовать не стал, фонарь над ней горел слишком яркий, а зачем привлекать клошаров, которые всюду шляются по ночам?

12

Умом Шик не блистал, это Кривцов сразу понял, как только этот плешивый, улыбчивый и скользкий человек согласился взять на себя руководство операцией. Даже кличка его говорила о легковесности натуры. Почему Шик-то? Потому что употреблял это словцо к месту и не к месту. Взгромоздил мертвого Додо на чужую белоснежную постель и тут же: «Шик! Красиво лежит, как невеста». Неуместно такое говорить, глупо. И потом, если ты хочешь, чтобы акулу Мэтра заподозрили в убийстве, то брось труп где-нибудь в кабинете или в прихожей. Не будет же убийца укладывать жертву в собственную постель! Но Шику похулиганить хотелось, поизгаляться. Ненадежный он человек, все дело может загубить. Так примерно размышлял Кривцов по дороге назад, но понять, насколько близки они к провалу, он смог только по возвращении в тайный загородный дом.

Крот, который Пьер, лежал спокойно, словно спал. Руки были теплыми, лоб сухим — и никаких признаков жизни. А полный беспечности Шик всего этого словно и не замечал. Его занимало содержимое целлофановых пакетов. Оказалось, что во время похода на чужую виллу он опорожнил холодильники Мэтра и теперь собирался поесть по-человечески. Какая еда в четыре часа утра! А у этого психа сна ни в одном глазу!

— Врача мы звать не будем, — говорил он, сервируя стол. — Ветчина… пожалуйста. Сыр — мой любимый сорт. Отличный десерт. А это что-то с креветками. Отлежится Пьер и получит свою долю. Ты какой коньяк пьешь?

— Армянский.

— И сколько у тебя с собой этих фляжек было? Ведь не одна? Сознайся.

— А тебе-то что до этого?

Кривцова ужасно раздражала беспечность напарника. Сейчас, казалось, самое время обсудить, что делать с товаром, а этот хлыщ только о жратве и думает.

— Армянский неплохой коньяк, согласен. Но против этого, — он указал на бутылку, — твой армянский ничто. Арманьяк! Шик! Его называют древней водой жизни. Все хорошие коньяки во Франции называются живой водой. Потому что лоза, как и все живое — человек, птица, улитка и так далее, имеет свой характер. Таково и вино. Арманьяк делают из октябрьского винограда. Лозу для него завезли в эти места еще древние римляне. Ух ты, как я об этом не подумал! — сказал он вдруг растерянно и замер, вытаращенными глазами уставившись на Кривцова.

— О чем ты не подумал?

— Как мы с товаром-то покончим? Путь-то, иными словами, способ, или, правильнее сказать, знания — все в этой голове, — он показал на Пьера.

Кривцов только плечами передернул, словно от озноба.

— Улицу, правда, я вычислил. Банчишко совсем маленький.

— Говори толком, я тебя не понимаю.

— А что тут понимать? Мы работали на Мэтра. Потом Пьер сам нашел клиента. Когда назвали товар, тот пообещал бешеные бабки. Пьер всю сумму не называл, но уж поверь — миллионы. Но в дороге случилась неувязочка, — и Шик довольно толково и очень подробно рассказал про происшествие в бельгийском кафе.

Кривцов велел дважды пересказать текст, записанный на чужой диктофон, потом сказал:

— А может, эти цифры — просто номер телефона.

— Нет, какой телефон? Там девять цифр. Это код сейфа, точно. Я с такими вещами уже встречался. Этот некто Пьеру распоряжение давал. А Пьер все цифры всегда держит в голове. А теперь мы концы потеряли. И что делать?

— Может, он бредить начнет и проговорится, — брякнул Кривцов и тут же понял, что сказал глупость.

— Крот-то? Не-ет, он и в бреду не проговорится, — откликнулся Шик. — Лечить его надо, вот что! Пока он не очухается, мы младенцы.

Врача вызвали утром, удалось все-таки вздремнуть на несколько часов. Врач был стар, хмур, немногословен. Он долго слушал пульс Пьера, оттягивал ему веко, пытался заглянуть в рот, потом сказал категорично:

— Больного надо госпитализировать, и немедленно. Он в коме.

— И сколько он проваляется… в этой коме?

— Если не умрет, то долго, если умрет, то мало, — философски заметил врач. — Что произошло? Как больной получил эту травму?

Далее начался театр одного актера.

— Он упал, — Шик стремительно пододвинул стул под косо висящую люстру с двумя рожками и одним плафоном, второй был разбит. — Вот сюда он встал, чтоб поменять лампочку, — для убедительности Шик взгромоздился на стул. — Но у того стула была гнилая ножка. Сами видите, какое вокруг старье. Я получил это в наследство от тетки.

— Да знал я вашу тетку, — устало сказал врач, явно намекая, что это знакомство не вызывает у него светлых воспоминаний.

Однако Шик очень обрадовался, что первая часть его рассказа подтверждена самой жизнью. То, что врач когда-то пользовал покойную тетку, словно подтверждало правоту и дальнейших слов: полез лампочку менять, оступился, а угол каминной доски сами видите какой.

— Так он со всего маху, — Шик от ужаса закатил глаза. — Он так по этой стенке и съехал. Я даже кровь не успел обтереть. Страшное дело! Мы думали, полежит и встанет…

— Полежать-то он полежит.

— А если мы оставим его дома?

— Помрет.

— Но все-таки рецепты-то выпишите.

Как только за эскулапом закрылась дверь, Шик полез в натужно тарахтящий холодильник. Надо же, какой у этого тщедушного человека был аппетит! Уже и рюмки под арманьяк поставил.

— Что делать будем? — спросил Кривцов.

— А что теперь делать? Ждать.

— А госпиталь?

— Ни боже мой. Сам говорил, вдруг он бредить начнет. Будем по очереди около него дежурить и слушать. Можно и вопросы задавать. «Пьер, назови цифру…» Может, он и откликнется.

— Но врач определенно сказал, что он помереть может.

— Не-ет. Я Пьера хорошо знаю. Он за жизнь будет когтями, клыками и всем телом цепляться. А если на горизонте деньги маячат, он своего не упустит. Очухается, сдадим товар, а деньги разделим по справедливости.

— Это как — по справедливости? У нас определенный уговор был, вам — пятьдесят процентов и мне пятьдесят. Куда уж справедливее.

— Уговор уговору рознь. Сам видишь, как все складывается. А беда в том, что мы с тобой погорячились. Не надо было нам труп Мэтру отвозить, вот что.

— Нам? — задохнулся от возмущения Кривцов. — Ты говоришь — нам? Это же была целиком твоя идея.

— Погорячился, — неторопливо и веско сказал Шик. — Если бы не погорячился, мы бы могли Мэтру товар предложить. Он бы, конечно, хорошей цены не дал, но хоть что-нибудь бы получили. А сейчас у нас один выход — ждать.

Кривцов смотрел на плешивого Шика и сжимал от злости кулаки, так ему хотелось стукнуть недоумка башкой об угол камина. Надо же так влипнуть! Пьер — убийца, но не дурак, с ним можно было договориться. Более того, его слову можно было верить. А этот слизняк треплет языком, треплет, толчет глупость в ступе.

Все, хватит. И в Амстердаме, и в дороге, и в этом паршивом домишке он сидел тихий, как личинка в коконе. Пора от этого кокона освобождаться. Кривцов для проверки вслушался в себя, потом расправил плечи. Страха не было. Ушел, улетучился.

13

У нас было два путеводителя. Первый написала американка. Она прожила в Париже десять лет, работая корреспондентом. Будучи современным человеком, американка вела туриста от Лувра к Пале-Роялю, от Пале-Рояля к модному бутику «Шик и шоп», где продаются «очаровательные, только Парижу свойственные изящные пустячки», от бутика на авеню Монтень к витринам изделий фирм «Шанель», «Картье», «Диор». От «Вийона» и «Нино Риччи» предлагалось идти, скажем, в Музей вин, где «винные погреба вырыты в склоне на берегу реки», или к музею Родена.

Посещение каждого музея рекомендовалось заканчивать сквериком. «Здесь вы можете посидеть в беседке и в тишине насладиться отдыхом от переполнивших вас впечатлений…» Или рестораном, где «вы могли за умеренную плату» (кто это ее умерил?) поглощать в неимоверных количествах омаров, форель, устрицы, бифштексы из ягненка, сэндвичи с копчеными сосисками и так далее, а также свежие финики, землянику, авокадо и прочее. Американка написала обо всем, что может заинтересовать туриста в Париже. Мы могли узнать из ее путеводителя про дьюти-фри, то есть правила беспошлинной торговли, про парфюмерию и моду, про джаз-клубы и ночную жизнь. Путеводитель был насыщен чисто американским оптимизмом, экологически чистыми развлечениями и дорогими покупками.

Автором второго путеводителя, русского, написанного необычайно точным и емким языком, тоже была женщина. Наша соотечественница отдала свое сердце музеям, церквям, истории великого города и его великим драмам. Под ее пером оживало все, что мы знали из Бальзака, Дюма, Рабле… список можно длить до бесконечности. И была там одна мелодия, тема, которая проходила красной нитью по тексту. Тема эта была мне необычайно близкой. Она, то есть автор, водила туристов от могилы к могиле. Именно этот маршрут я навязывала моим подругам.

Галка отдавала должное музеям, но ее также манила современная жизнь, ее притягивали шумные улицы, бутики, высокая мода и сувениры. Ее вовсе не интересовала крохотная комнатка в Консьержери, а мне позарез нужно было увидеть помещение, где мучилась несчастная Мария-Антуанетта.

— Ну зачем тебе туда? — спрашивала Галка грустно: так пытаются понять капризного ребенка, который по непонятной прихоти настаивает на угрюмой и некрасивой игрушке, когда вокруг полно прекрасных и радующих глаз.

— Как ты не понимаешь? Там была тюрьма строгого режима. Камеры Марии-Антуанетты и ее мучителя Робеспьера находились рядом. Марии-Антуанетте было всего тридцать восемь лет. Из Консьержери королеву повезли на гильотину на площадь Конкур, или Согласия. Это она потом стала так называться, когда французы договорились забыть все ужасы революции и начать новую жизнь. А тогда на этой площади стояла главная гильотина, представляешь?

— Ну ладно, стояла… Но для чего мне сейчас представлять все эти ужасы? Если сами французы договорились забыть, то мне что — больше всех надо?

Алиса попыталась меня защитить:

— Но Маша пишет путевые заметки.

— А зачем по пути гильотину замечать? Ничего повеселее рядом нет?

Я еще хотела рассказать девушкам о старинном обычае — соблюдать ритуал казни в соответствии с рангом и званием несчастного. Уж не помню фамилию графа, которого казнили в начале XV века. Все чин чином, эшафот украшен ковром с вытканными на нем лилиями, под ноги осужденному — бархатная подушка, повязка на глаза тоже из алого бархата. И палач в чистом переднике, он еще никого не казнил. Последним несчастному графу оказывали ритуальное уважение. А Марию-Антуанетту наверняка казнил грязный палач, и гильотина была вся залита кровью. Там один «станок» за день рубил шестьдесят голов и более. Ничего этого я, разумеется, подругам не рассказала. Меня только и хватило на фразу:

— Просто я не люблю их революцию, равно как и нашу.

— Это сейчас время такое — не любить революцию.

Галка выглядела невыносимо самодостаточной, рассудочной, и я не могла не согласиться — она права. Люди живут, веками терпят несправедливость, потом лопнет нарыв, и все залито кровью. Проходит время, и трезвые головы спрашивают себя: что искали? Что нашли?

Интересно, что мы скажем про нашу революцию через сто лет. От какого времени считать — от нашего или от ихнего? Я думаю — от ихнего. Столетие смерти великих, как людей, так и событий, мы празднуем по телевизору очень пышно, а здесь русская революция семнадцатого года! И что будут говорить?

А правда, чем мы хуже французов? Ужасов, жестокостей и злобы от революционной справедливости, можно считать, у нас поровну. Просто у нас дольше это длилось. А плюсов? Что сейчас считают плюсом? Они уничтожили класс дворянства — и мы уничтожили. Англичане живут не только с лордами, но и с королевой. И, между прочим, не тужат. Дальше… У нас был лозунг — землю крестьянам, мир народам. У французов свой — про свободу, равенство и братство. И что? Земля крестьянам досталась? Нет. А равенство есть? Дудки… Туда же идет братство… А как быть со свободой? Сейчас понятие свободы так замусолили, что уже трудно определить его смысл и ценность. Правда, иные говорят, что у русских столь силен византийский рабский дух, что мы и впрямь не можем понять его высокого смысла. Ну, как слепые не видят, глухие не слышат.

Но я дома ведь искренне верила, что напечатанное слово правды разрушит ложь. Пока не получается. Поборники свободы считают, что они-то и несут истинную правду и справедливость. А я так думаю. Попроси у Бога, чтоб Он с тобой поступал всегда по справедливости. Опомниться не успеешь, как очутишься в сточной канаве.

Ну вот, я опять замедлила действие. Да спрятала я диктофон, успокойтесь… Куда теперь?..

Мы не спеша дошли до Вандомской площади. Я не сердилась на Галку. В конце концов, у нас разные задачи. Она приехала сюда отдыхать, а я за сбором материала. «Ври больше! — тут же одернула я себя мысленно, это значит, внутренний голос не дремал. — Ты приехала в Париж, потому что всю жизнь мечтала его увидеть. А что тебя на страшилки тянет, так, видно, такой уж характер! И заткнись, описывай лучше Вандомскую площадь».

Описываю… Она удивительно красива и соразмерна. Когда-то здесь находился дворец герцога Вандомского, отсюда и название. Потом при Людовике XIV, Короле-Солнце, здесь все перестроили, а в центре площади поставили памятник королю.

Революция сбросила памятник с пьедестала. Но свято место пусто не бывает, и Наполеон велел воздвигнуть в центре площади колонну в честь победы при Аустерлице. Наверху, разумеется, стоял сам бронзовый император в римском облачении. Наполеон пал, статую убрали. Место императора заняла позолоченная лилия — знак королевской власти. Прошло время, и на месте лилии опять возник Наполеон в несколько уменьшенном виде «маленького капрала». Потом капрала опять снесли… По Вандомской колонне можно отследить историю Франции за последние двести лет. Страстные люди французы!

Все это рассказала нам Алиса, пока мы устраивали очередной перекур. Я достала диктофон. Информацию надо увековечить. Как ни тихо я бормотала, Галка все равно меня услышала.

— Ну что ты плетешь? При чем здесь Сталин?

— Наполеона шесть раз сбрасывали с этого пьедестала, тебе же только что говорили. И вон он опять стоит. Не исключено, что и у нас когда-нибудь опять воздвигнут памятник «отцу всех народов и гению человечества». Не дай мне бог до этого дожить! Но ведь мы только один раз Сталина свергли, а до шестого нам еще жить и жить…

— Наполеон дал Франции славу, — перебила меня Алиса.

— Тогда можно считать, что и Сталин дал России славу. Было два главных государства в мире, два, — я показала на пальцах, — США и СССР! И они жили десятилетия, наставив друг на друга рога.

— …а Сталин дал России позор, — в голосе Алисы был металл. — Он воевал с собственным народом. Миллионы загубленных жизней…

— Только не надо оценивать тиранов по поголовью жертв. Я ненавижу Сталина, и ты это знаешь. Но Наполеон загубил не меньшее количество людей. Я не понимаю, почему Франция им так гордится. Захватил власть, назначил себя императором, всю Европу поделил между братьями…

— Тебе-то что до этого? — крикнула Галка, но мы с Алисой ее словно не замечали, как тетерева на току. Мы спорили и искали истину — любимое русское занятие.

— Я вообще великих полководцев не люблю, — продолжала я, — ни Александра Македонского, ни Фридриха Великого, ни Наполеона.

— А Кутузова? — встряла опять Галка.

— Кутузов не был великим полководцем. Он защищал отчество. И вообще, отношение к великим полководцам зависит от зрелости нации. Вон немцы… поговори с ними. Любят ли они своего Фридриха Великого? Да они его стыдятся!

— Ты мне будешь рассказывать про немцев! — взорвалась Алиса. — Я с ними пять лет бок о бок живу. Интеллигенция действительно без пиетета относится к Фридриху II, но…

— Все, хватит! — завопила Галка. — Что вы как на кухне в коммуналке? Это же Вандомская площадь! Здесь надо не склочничать, а любоваться!

И признаем, что Галка права. Но я не могла успокоиться. По дороге в Сен-Дени я уже разговаривала сама с собой, даже про диктофон забыла. Почему французы имеют право гордиться своей революцией, а мы нет? Чем мы, собственно, отличаемся? Минусов и жестокости у нас, считайте, поровну. А плюсов? Французы кичатся тем, что они уничтожили класс дворянства. Так мы тоже его уничтожили. В Англии, кстати, не уничтожали и живут себе припеваючи. Дальше… Главный их лозунг — свобода, равенство и братство — полная туфта. Где это равенство, где братство? Теперь о свободе…

— Ты что шепчешь? — спросила меня Галка, глядя на мои шевелящиеся губы. — Успокойся. Кстати сказать, на умном Западе нет слова «истина». Это русское изобретение. Слово «правда» есть, а истины нет.

Тут я и смолкла. В соборе Сен-Дени я была умней, не довела наши разговоры до споров, а в диктофон говорила, спрятавшись за саркофаг. Старинный собор Сен-Дени — усыпальница французских королей.

Собор носит имя первого епископа Парижа, тогда еще Лютеции. Во время гонения на христиан Дени был обезглавлен на Монмартре. Но он не умер сразу, а взял свою отрубленную голову и пошел прочь от места казни. Путь его был неблизок. В конце концов он упал и умер. Здесь его и похоронили. А потом, уже в V веке, на этом месте поставили храм. Такова легенда.

Позднее здесь возникло аббатство бенедиктинцев. В 750 году Пипин Короткий (отдаленные школьные воспоминания, так звали французского короля из династии Каролингов) перестроил древний храм. Людовик Святой уже в XIII веке повелел перенести в базилику останки французских королей. После этого Франция пятьсот лет хоронила здесь королевскую фамилию и ставила мраморные саркофаги и надгробия. Сейчас здесь не только церковь, но и музей. Усыпальница разрушена великой революцией.

Сен-Дени — подлинник, в отличие от выстиранного Собора Парижской Богоматери — игрушки туристов. Сен-Дени — кладбище, но он живой, бытующий, настоящий. Часть его отреставрирована, а в иных местах копоть в палец, но это собора не портит. Здесь удивительной красоты витражи, и, в отличие от многих других храмов, много света.

В 1793 году Конвент постановил уничтожить королевский некрополь. Сен-Дени был разрушен и разграблен. Если говорить в русских терминах, все великие князья, княгини и княжны, дети их, а также короли и ближайшие родственники были выброшены из саркофагов и сброшены в общую яму. Начиная с XVII века во Франции было принято сердца королей хоронить отдельно. В Сен-Дени хоронили только бальзамированные тела. Понятно, что праведный народ добрался и до сердец своих королей. В соборе Сен-Поль хранился саркофаг с сердцами Людовика XIII (такого знакомого нам по «Трем мушкетерам») и сына его — Людовика Великолепного. Естественно, саркофаги были выброшены из собора и переплавлены.

Можно понять ненависть к реальным угнетателям, но как ненавидеть истлевшие кости? Революция убивает не только живых, но и мертвых. Объясните мне, зачем надо было устраивать из истории нации мусорную яму, на которой, кое-как припорошенной землей, тут же организовывалась попойка или народное гуляние с плясками? Во всем этом такая близкая, недавняя русская боль!

Надгробия с риском для жизни спасали отважные люди. Они были прекрасны — мраморные плиты со скульптурами навеки уснувших людей.

Наполеон приказал восстановить Сен-Дени. Но только после того, как Великий был сослан на остров Святой Елены, надгробные памятники вернулись на свои прежние места. В северной части собора появилась могила, где обрели свой покой, видимо, навсегда, останки восьмисот представителей королевской крови династий Меровингов, Капетингов, Орлеанского дома и Валуа. Бурбоны похоронены отдельно. Страшный оскал бывает у торжествующей справедливости!

Все, хватит про могилы. Обругала Французскую революцию, и легче стало. Истинно русская привычка — расковыривать собственную рану, используя в целях иллюстрации любой подсобный материал. Но кто знает, как бы вела я себя, доведись мне жить в восемнадцатом или двадцатом году? Наверняка была бы на стороне тех, кто боролся за так называемую справедливость.

Среди саркофагов мы страшно замерзли, поэтому вышли в боковую дверь и уселись на каменных ступеньках покурить. После двух затяжек в меня вселился дух исследователя, и я повлекла моих дев за собой. Прямо перед нами была стена, направо было идти нельзя, там висел запрещающий знак, налево знака не было, потому что аборигенам в голову не могло прийти, что кто-то попрется по этим полуразрушенным катакомбам. Нам пришло. Мы миновали разлом в стене, потом вышли на волю, обогнули храм и очутились на очень зеленой лужайке. Естественно, мы не подумали, что это чужая, то есть чья-то территория, а потому уселись за белоснежный стол в тени дерев, чтобы, как учит американка, «в тишине насладиться отдыхом от переполнивших нас переживаний».

Хорошо, что у нас хватило ума не выложить на стол приготовленные дома бутерброды. Из храма уже бежал молодой очаровательный гид со словами: «Назад, запрещено, куда вы выкатились, безмозглые дуры!» (перевод вольный). Гид увлек нас в храм, подвел к могилам и строго сказал, что наше место здесь. Пришлось еще раз изучать саркофаги.

На торговой улочке возле Сен-Дени мы прикупили три индийские юбки по 30 франков каждая. Радости нашей не было предела: так красиво и дешево! Было отдаленное впечатление, что никому из нас эти юбки совершенно не нужны, но общая глупость единит. Мы тут же решили, что индийские юбки из Парижа — хороший подарок в Москве.

Ощущение удовлетворения от добротно сделанного дела не оставляло нас до самого вечера. Алиса вдруг смягчилась и повезла нас кататься по Парижу. «Только до центра и обратно, — говорила она строго, — посмотрим, как выглядит город при свечах». Он выглядел великолепно. Домой вернулись где-то в одиннадцать. Поставили на стоянке машину, выпорхнули на воздух. Галка вдруг замерла, вглядываясь в темноту.

— Ты что?

— Где-то я этого мужичка видела.

— Какого мужичка? Здесь и нет никого.

— Был. Но юркнул в щель. Тот же тараканий типаж.

— Юркнул и юркнул. Может быть, кого-то на него похожего дома видела.

— Нет, не дома. Может быть, в Брюгге? А, ладно, черт с ним.

14

Неожиданность принесло утро. Шик отправился за рогаликами, кофе и прессой, а вернулся домой в крайнем возбуждении. В руках у него была «Юманите».

Далее потек водопад слов. Вот краткое изложение этого словесно-ниагарского чуда. Он, Шик, все ждал, когда газеты начнут блажить про труп в Пализо. А газеты как воды в рот набрали. И вдруг сегодня в разделе объявлений какой-то несерьезной газетенки он видит написанным черным по белому объявление, что в таком-то доме на втором этаже в койке лежит труп. То, что именно в кровати и на втором этаже, совершенно потрясло Шика.

— Кто мог дать подобное объявление? И зачем?

— Это тайна, — сказал Кривцов и вырвал из рук Шика газету.

Действительно, объявление. Но это абсурд! Здесь какой может быть расклад-то? Если хозяева вернулись на виллу, то первой их заботой должно быть — избавиться от трупа, спрятать его. Можно также предположить, что хозяин попросту обратится в полицию, тем более что она у него, как уверяет Шик, куплена. Но нет такого расклада, чтобы орать об убитом Ситцевом Додо на всю вселенную.

— Это пароль, — сказал наконец Шик. — Ты не понимаешь, это знак.

Кривцов уже пятый, шестой раз читал объявление, надеясь увидеть в тексте что-то просмотренное ранее. Может быть, само сочетание букв — по вертикали или по диагонали — несет какую-то информацию. Голова пухла от вопросов.

— Надо ехать в Пализо, — сказал Шик.

— Зачем?

— Так… Посмотрим, потолкаемся рядом с домом, может, и словим какую-нибудь информацию. Надо узнать, засекла труп полиция или нет. И вообще стоит посмотреть, есть ли на вилле Мэтра какая-нибудь жизнь.

— В Пализо я не поеду, — сказал Кривцов.

— Боишься?

— Если здравый смысл — это страх, то да. Не исключено, что нас видели ночью, когда мы запихивали труп в окно. Еще не хватало, чтобы нас опознали. Это ловушка.

— Вот уж нет! Ловушки я нюхом чую. И никто нас ночью тогда не видел. Руку на отсечение даю.

— Тебе нравится жить одноруким, мне нет.

— Это ты так шутишь, да? Не нахожу предмета для зубоскальства. У меня есть другая версия. Вот сейчас глотну чего-нибудь и скажу. Арманьяк остался? Давай тогда армянский, тоже хорошо. Так вот… Объявление в «Юманите» дал Мэтр.

— Что??

— Поверь мне, Федор, — Шик прижал руки к груди. — Больше некому. Он приехал на виллу, обнаружил мертвого Додо, расчленил его и разбросал по городу.

— Какие ты ужасы говоришь!

— Это для нас с тобой ужасы, а для Мэтра привычное дело. Он же мясник!

— Ты же говорил, что у Мэтра полиция куплена.

— Это я предполагал. Мэтр негодяй. Ну, не хочешь, чтобы он его расчленил, я согласен пойти на уступки. Билл Пархатый тихо похоронил Ситцевого в своем саду. Что он сделал, не суть важно. Главное, Мэтр понял, кто убил Ситцевого! Тот, кто борется за свои права и достоинство.

— Мы с тобой боремся, — покорно сказал Кривцов, зная, что Шика не переспоришь. — Таких два борца….!..!

— Это русский мат, да? Слушай дальше. Мэтр понял, что мы отказываемся работать за копейки, и теперь он нас ищет.

— Зачем?

— Чтобы предложить за товар правильную цену.

— Но ведь рано или поздно этим объявлением заинтересуется полиция. Твой Билл что — идиот?

— Нет, он умный. Мэтр им скажет, что это была просто шутка. Как бы розыгрыш на первое апреля. У русских есть первое апреля?

— Нет, у русских сразу второе, — ощерился Кривцов.

Все, что говорит этот малахольный, конечно, бред, но он имеет свою логику. Французы народ темный. Понять, как у них в мозгах шарики крутятся, простому человеку из России не дано. Черт с ним. Хочет ехать, пусть едет. Его все равно не отговоришь.

— Я на мотоцикле смотаюсь. Эта машина мобильнее, и парковаться легче.

Шик отбыл в Пализо в двенадцать часов дня, пообещав непременно позвонить в три. Однако в условленное время телефон молчал. Безмолвствовал он также и все последующие часы. За окном уже была ночь, Кривцов места себе не находил. Воображение рисовало картины одну страшнее другой. Шик мог попасть в аварию, в полицию, в историю, из которой не выкарабкаться.

Кривцов подходил к кушетке, безмолвно взирал на Пьера. Уже давно была забыта идея слушать его бред. Крот не только молчал, он вообще не подавал признаков жизни. Люди тут с ума сходят, а он лежит бревном уже третий день. Бледный щеки его обросли щетиной, из-за чего он казался особенно изможденным. Конечно, он умирает! Сколько может человек прожить без еды и питья? Без еды, это Кривцов знал, — сорок дней. Сороковины, по упокойной душе поминки, пришло зачем-то в голову. Иногда политические в тюрьме устраивают сухую голодовку, то есть не пьют. Здесь организм быстро приходит в негодность, но тоже не за три дня. Но голодающие ставят себе клизмы. Надо же шлаки из организма выводить. В больнице это все наверняка делают. А может, и не делают. Может, у них совсем другая метода человека из комы выводить. И плевать он хотел на Пьера — он убийца. Но если Шика повязали, каково же будет его, Кривцова, положение? Русский в чужом доме на окраине Парижа, на руках труп, а рядом ворованные полотна.

Кривцов так себя взвинтил, что, когда услышал лязг ключа в замке, чуть не упал со стула, решив, что это полиция. Отнюдь нет! Это был веселый, оживленный и неимоверно разговорчивый Шик.

— Удача! Фантастический фарт! Я засек этих теток, — Шик вытащил из пакета бутылку красного вина и присосался к ней, как вурдалак к жертве.

Кривцову хотелось крикнуть: «Каких теток? Не понимаю! Говори толком!» — но он знал, торопить Шика — только запутывать дело, и поэтому безмолвно и терпеливо смотрел, как двигается его чрезвычайно энергичный кадык. Шик отпал от бутылки, глубоко вздохнул, отер рот и продолжал:

— Дом Мэтра закрыт. Полиции там не было, и вообще про труп пока никто ничего не знает. Машина Ситцевого на стоянке, где я ее и поставил. Вот на этой стоянке я машину русских и обнаружил.

— Так ты думаешь, Мэтр давал объявление в «Юманите»?

— Да черт с ним, с Мэтром! На кой он нам теперь нужен. Я обнаружил тех дамочек, которые записали разговор Пьера в Амстердаме. Нужные нам цифры у них в диктофоне.

Кривцов помолчал, все это ему очень не нравилось.

— А если они стерли эту запись?

— А зачем? Крот выдумал, что они из Кей-Джи-Би. Ты их видел на стоянке?

— Видел. Мельком. Вы мне тогда ничего не объяснили.

— Похожи они на ваших полицейских?

— Не похожи.

— Вот и я так же думаю. А потому нам надо получить эти циферки. И мы их получим.

— А дальше что? Можно подумать, что мы знаем значение этих цифр.

— Узнаем.

— Может быть, это телефон.

— Позвоним. Но это точно код сейфа.

— А кто нас к сейфу подпустит?

— Ты не понимаешь, — Шик был в столь хорошем настроении, что готов был объяснять хоть целый вечер. — Именно подпустят. Там уже все договорено. Достаточно назвать имя Пьера. И ключ от сейфа у нас на руках. Здесь вот какая штука. Клиент с нами знакомиться не хочет, а товар получить надо. Мы вскрываем сейф, находим в нем инструкцию. Дальше все делаем как велено, от инструкции ни на шаг, — Шик выразительно подмигнул. — Деньги потом просто переведут на наш счет.

— У меня нет никакого счета.

— Заведем. Это вообще плевое дело. Об этом сейчас рано думать. Я торчал у стоянки до ночи. Потом три феи поехали кататься. Днем они, судя по всему, пропадают в Париже. Обычные туристки! Все… больше о деле ни слова. Я заслужил отдых. На радостях я купил бутылку «Наполеона». Ты знаешь, что такое «Наполеон»?

— Бонапарт и император. Мы его под Бородином разбили.

— Это мы вас разбили, — обиделся Шик. — Разбили и заняли вашу Москву.

— И зря.

Шик неожиданно согласился.

— Конечно, зря. Нужна была нам ваша столица! Но Наполеон — величайший из людей, а также лучший французский коньяк. Его готовят в погребах дома Готье. Слышал про такой? — голос Шика стал мягким и таинственным. — Эти погреба расположены на небольшом острове на реке Озм. Не кивай головой. Ты не слышал про такую. А зачем нужны река и остров? Там подходящая для вин влажность. Человек может жить при любой влажности и не становится от этого хуже. Другое дело — коньяк…

— Надо Пьера в госпиталь отправить. Загнется он у нас.

С теми же теплыми загадочными интонациями Шик сказал:

— Отправим. Завтра же с утра и отправим. А потом за дела. Далее товар сбудем, деньги получим… и дунем с тобой в гости в эти погреба Готье. Деньги везде двери откроют. Нас встретит винодел-хранитель мэтр де Ше. Будем дегустировать, — он вздохнул и вернулся в мир, обретя свой обычный тон. — Будь моя воля, я бы не живопись сбывал, а старые вина. Настоящий букет стоит бешеных денег.

— Откуда ты все это знаешь — про Готье и прочее?

— Я очень богатство люблю. Да все как-то недосуг разбогатеть. Ну, садись. Стол накрыт. Как там говорят русские?.. Поехали?

15

Для описания Парижа в моем распоряжении довольно много эпитетов, но они как-то невыразительны, как-то напоминают горошины из одного стручка: удивительный, замечательный, изумительный, блистательный, несравненный, упоительный, бесподобный, великолепный, роскошный, шикарный… Больше не вспомню. «Кто любит более меня, пусть пишет далее меня…» Помните? Такую запись оставляли в альбомах в самом конце страницы.

Я понимаю, чтобы эти эпитеты звучали, надо их расходовать в меру экономно. Париж надо описывать ярко, и поэтому я заранее прошу извинения у французов, если в записках моих будет что-то не так. Это великая столица великого народа, а что они за крохотную чашечку кофе требуют тридцать франков, что по-нашему тридцать тысяч, то это не вина их, а беда. Ну не могут совладать с собой люди! Везде в Европе кофе стоит два доллара, у французов — пять.

Правда, справедливости ради скажем, что пять — это в ресторане, в кафе стоимость чашки кофе около четырех, а если поискать, то в какой-нибудь кондитерской можно и за десять франков кофе найти. Но беда в том, что вечером туристу совершенно невозможно определить, где у французов кончается ресторан и начинается кафе. Визуально между ними нет разницы.

Сейчас объясню. Пожалуй, сказать, что весь Париж заставлен стульями, будет неточно, но в местах общепита, например, в Латинском квартале, стулья стоят сплошняком. Это кафе и рестораны выплеснулись на улицы. Еда внутри заведения — дешевле (относительно кофе — не знаю), но все предпочитают поглощать пищу на улице.

Ну не можем мы пить кофе за тридцать франков, и не потому, что очень бедны, просто это унижает наше человеческое достоинство. Хорошо хотя бы то, что не нужно спрашивать цену, меню вывешено на улице.